Игра в рябину

© Евгения Наумкина, текст, 2025

© Союз писателей России, 2025

© Головина Анна, верстка, 2025

Игра в рябину

«Сибирь рябиной на языке катается – не раскуси!

Желание загадай, в реку выплюни – так принято на Руси».

Бабушка часто рассказывала про разные поверья и ритуалы. Меня привозили к ней рано утром и оставляли на весь день. Как только папа открывал большую деревянную дверь и выходил из дома, бабушка отключала маленький чёрно-белый телевизор и придумывала что‑нибудь новенькое. Большую часть бабушкиных рассказов помню до сих пор.

– Баб Дусь, а почему ты ягоду не собираешь? – показала я на согнувшуюся от тяжести красных ягод ветку.

Большое дерево под окном захватило всё моё внимание. Маленькие красные ягоды манили яркостью и почти касались оконных ставней.

– Это, Зинушка, для птичек. Они прилетят осенью и будут исть, – объясняла бабуля.

Она всегда говорила «исть» вместо есть. Поначалу я думала, что бабушка не выговаривает некоторые буквы (например, мне тяжело давалась «р»), но потом я услышала, как она говорит ель, ермолка, едрить-колотить. Всё у неё хорошо с буквой «е». Видимо, она сама придумала особенное слово.

– Я тоже хочу исть, – передразнила я бабушку, а та сделала вид, что не поняла.

– Рябинушка созревает в ноябре, – объясняла бабушка. – После первых заморозков набирается целебной силы и меняет вкус. Пойдём, мы сейчас сделаем кое-чегось.

Мне всегда нравилось делать «кое-чегось». Это волшебное слово: если бабушка его сказала, значит, будет очень интересно. В прошлый раз после такого же обещания на старенький стол лёг мешочек с бочонками. Бабушка объяснила, что мы сейчас будем «кричать». И не обманула: мы по очереди доставали из мешочка деревянные бочонки и выкрикивали цифры.

После некоторых бочонков звучали присказки: «гуси-лебеди», «топорики», «дед». Я не понимала, как бабушка определяет, кто из них кто.

– Сорок пять! – гордо озвучивала я.

– Баба ягодка опять, – хлопала в ладоши бабушка, даже если бочонок не занимал место на карточке.

Мы играли в лото весь день.

Я с нетерпением ждала «кое-чегось», и на этот раз тоже не ошиблась.

Мы вышли в сад. Точнее, я кошкой соскочила с высоких ступеней крыльца, а бабушка оперлась на бадог и пошкандыбала ко мне. Эти слова я тоже выучила, благодаря её рассказам.

За огородом тихонько шуршала речка. Папа привозил меня в гости к бабуле и строго-настрого запрещал туда ходить.

– Украдут и утащат, – коротко объяснял он.

– Утащут, утащут, – поддакивала бабушка на свой лад, соглашаясь.

Как только папа оставлял меня с бабулей наедине, она мне со всей серьёзностью говорила:

– Не утащут, но и делать там неча.

В тот день она так не считала.

– Срывай одну ягодку и пошкандыбали на речку, – распорядилась бабушка.

– Почему одну? Давай больше?– предложила я.

Слишком уж мне хотелось дотянуться до этой ранее невиданной ягоды и съесть её прямо под деревом.

– Зинка, не жадничай, одну! – предупредила бабушка.– И батьке сказывать не смей.

Я засмеялась и допрыгнула до ветки, две мои косички по бокам тоже подпрыгнули, но с опозданием. Бабушка наблюдала со всей серьёзностью, поправляя цветастый платок. Мне она тоже такой подарила, но я его запрятала подальше и призналась маме, что ни в жизни его не надену. Вычурные розы и желтоватая ткань совсем мне не нравились.

Схватившись за ветку рукой, я потянула её на себя. Несколько ягод предательски качнулись и осыпались на землю.

– Что упало, то не трожь, – предупредила бабуля. – Айда свою бери, да подём.

– Правильно говорить «пойдём», – поправила я баб Дусю, но та никак не отреагировала.

К речке мы спускались долго. Бабушка, сгорбившись, опиралась на бадог и тяжело дышала. Изредка она заправляла выбившиеся седые пряди обратно под платок. Баб Дуся всегда носила длинные смешные платья, больше похожие на ночнушки. Наверное, так удобнее. Конкретно эта, с маленькими ромашками, мне всегда очень нравилась.

Длинная чёлка постоянно лезла мне в глаза, но я не могла её поправить. Маленькая ягодка, как ни странно, занимала обе мои руки. Я спрятала её в одну ладонь и прикрыла второй. Выпрямила руки и несла как самое большое сокровище. Скоро мне это надоело. Мне показалось, что в кармане моих джинсов ей будет намного удобнее, но засомневалась. От бабушки моё смятение не укрылось.

– Положи в рот, – сказала она. – И загадай желание. Только не проглоти и не дай бох не раскуси, иначе не сбудется.

Слово «бох» бабушка всегда говорила с придыханием и сразу же трижды крестилась. Я за ней не повторяла, но она и не настаивала.

Не помню, что я тогда загадала, но точно что‑то очень важное для ребенка пяти лет. Мы медленно спускались к речке, а высокая зелёная трава сильно щекоталась. Возле срубленного дерево моё предплечье защипало.

– Ммм! – не выдержала я жгучей боли, но ягоду не выронила.

– Отцвела крапивушка, теперь больно жалица, – пояснила бабушка, но жалеть меня не стала.

Поэтому я решила не плакать. Ещё по пути я зацепилась за репей и убила трех комаров. Мне не нравились их укусы, но нравилось считать всех, кого успевала прихлопнуть.

Про ягоду не забывала ни на минуту. Мне не терпелось почувствовать её вкус, но бабушкин наказ меня постоянно останавливал. Тогда я решила придумать правила своей игры. Я часто так делала, чтобы помогать маме или слушать, как папа рассказывает про свою скучную рыбалку. Правила такие: не дослушаю – папа упадёт в бабушкин колодец и поранится. Если не помою за собой посуду – мама заболеет. С ягодой ситуация обстояла куда сложнее. Требовалось придумать по-настоящему серьёзную проблему. Поэтому я загадала: «Раскушу ягоду – бабушка умрёт».

Сама же вздрогнула от своей мысли, но менять правила нельзя. Так мы шли до самого берега реки: бабушка, останавливаясь через каждые два-три шага, и я угрюмо плелась с бабушкиной жизнью во рту.

– Зинка, чегось молчишь? Али желанье бережёшь? – успевала подсмеиваться бабуля.

Мы подошли к каменистому берегу, и я отогнала от себя большую муху.

– Украсть хочет, держи крепче, – подбадривала меня бабуля. – А теперь ещё раз вспомни, чегось загадала, и плюй в речку.

Прозрачная чистая вода текла себе и не замечала нас с бабушкой. На том берегу куковала кукушка. Баб Дуся прислушалась, и сразу повисло молчание.

Я подумала, что можно кинуть камень, чтобы привлечь внимание речки, но не стала. Папа в таких случаях называл меня разбойницей и смеялся. Его с нами не было, поэтому задумка отпала сама собой.

Ещё мне захотелось задать бабушке целую гору вопросов: как далеко плевать, по течению или против, насколько быстро это нужно сделать, но я не смела открыть рот. Оставалось вспомнить, чего я такого загадала, что всю дорогу несла во рту и молчала. Вспомнить так и не смогла, решила сделать умный вид, мол, сама всё знаю. Плюнула в реку и почувствовала, как на губах растёкся кислый терпкий сок. Раскусила ягоду.

И так мне обидно стало, что слёзы полились сами собой.

– Внученька, ну, не плачь, не плачь. У меня этой окаянной рябинушки ещё цельный сад! – старалась успокоить меня бабуля.

В этот раз я не стала её поправлять. Пусть говорит своими закадычными словами. Да и рассказать, что она теперь умрёт, язык не поворачивался. Мы молча пришли в дом, бабушка затопила печку и поставила на неё чайник. Вечером приехал папа.

– Чего глазища красные? Ревела, что ль? – спросил он и посмотрел на бабушку.

– Спать девонька хочет, спать. Вы поезжайте, а мне исть надо, – махнула бабушка на дверь, оторвала кусочек свежего хлеба и бросила в тарелку.

Сколько помню, она никогда не пользовалась ножом. Вот так отрывала «мякушку», бросала в тарелку, заливала молоком и ела большой деревяной ложкой.

– Если не будешь следить за зубами, тоже будешь так есть, – пояснил папа, когда мы вышли в сенцы.

Дома я не решилась рассказать родителям, что бабушка из-за меня умрёт. Мне не хотелось быть виноватой и стоять в углу. Тем более я не специально проиграла рябине.

Мама весь вечер ходила и спрашивала, что у меня случилось. Она даже достала из верхнего шкафа мои любимые конфеты, но я отказалась. Ближе к ночи, конечно, пожалела об этом, но решила, что это – моё наказание.

Игра в рябину быстро забылась. Наступил сентябрь и меня снова утром отводили в садик, а вечером забирали домой. К бабушке мы ездить перестали.

– Баб Дуся болеет, – объяснял папа, и мне этого хватало.

В соседний дом переехала семья с детьми моего возраста. Мы до ночи играли то у них во дворе, то у нас. Мне казалось, что бабушка скоро поправится, и мы снова будем к ней приезжать как раньше.

Время шло. Иногда я просыпалась рано утром с горьким привкусом на губах и не понимала, что происходит. Мне казалось, что я тоже заболела, но до февраля никому об этом не говорила.

– Заходи домой, – крикнул папа, когда мы играли с соседскими детьми в палисаднике.

– Ну, пап! – я постаралась надавить на жалость. – Мне совсем-совсем не холодно!

– Маму позвать? – папа сразу применил своё супероружие.

Пришлось заходить.

– Баб Дуся умерла, – сообщил он, как только я зашла домой.

Мне хотелось плакать, но слёзы застыли ледышками и царапали глаза изнутри. Я облизала губы и почувствовала давно забытый вкус. Терпко-кислый, вяжущий.

– Пап, прости, это я виновата, – наконец созналась я и разрыдалась.

Июньский ветер

Холмогорский ветер пронизывает до костей. Стою на пороге и вдыхаю запах дома. Когда я уехала поступать в университет, запах нашего дома изменился. Потом изменилась моя комната и постепенно превратилась в папин кабинет. Пахнет деревом, новым кондиционером для белья и кофе. Никто кроме меня не пьёт кофе, значит, скоро завтрак будет готов.

Из окна веранды наблюдаю, как сушатся на верёвке вещи. В большом городе такого не увидишь, разве что некоторые соседи размещают своё добро на балконе.

– Закрой дверь, не май месяц! – кричит мама из кухни, а я смеюсь.

Действительно, не май: уже середина июня. Но выражение от этого не теряет своего очарования, ведь его произносит мама.

Мама – капитан нашего семейного корабля. Она точно знает, кому и что нужно делать. Всё по полочкам, везде порядок. А если порядка нет, то его тут же требуется навести. Мы всегда плывём в правильную сторону и справляемся со всеми препятствиями благодаря маме.

Кот трётся о ноги.

– Неужто признал, пушистый? – спрашиваю кота так, будто он ответит.

Мотя всегда долго привыкает после моих долгих отсутствий. Сначала сторонится, присматривается, а потом подходит сам, как сейчас.

После двадцати лет жизни начинаешь ценить абсолютно обычные вещи: мамин голос, завтрак по утрам, ветер за окном. Только ты понимаешь, что они не совсем обычные. Когда уезжаешь из дома, только тогда осознаёшь, как важно возвращаться. А ещё оборачиваться, махать с переднего сиденья автомобиля и молиться на дорожку. Нет, не за себя. Чтобы вернуться и увидеть, что всё осталось, как было.

После двадцати пяти уже не стесняешься забегать в дом и первой обнимать маму. Расстраиваешься, когда замечаешь, что мама стала чуть ниже ростом. Целуешь отца в щёку, а тот смущено отворачивается. Ещё бы! Раньше ты себе не разрешала таких нежностей.

Родители с прошлой встречи ещё немного изменились. Сидят за столом, смотрят так, будто стараются на всю жизнь насмотреться.

– Ветрено сегодня, – говорит папа, чтобы хоть что‑то сказать.

Он в последнее время всегда говорит очевидные фразы. Папа – первый заместитель капитана-мамы. Он готов в любое время заменить её в бушующем море жизни. Именно от него зависит дисциплина на судне.

– А когда у нас бывало не ветрено? – тут же подхватывает мама.

Родители будто стараются заполнить тишину. Интересно, без меня тут… хотя, неважно, не хочу знать как тут без меня. Когда я приезжаю домой, то вижу, что пазл сложился. Все фигурные дырочки заполнены, и мы снова одна любящая семья.

На природу мы тоже едем все вместе. Ветер утих, и папа, сидя за рулём замечает:

– Душно, скоро дождь пойдёт.

– Ты смеёшься? Ну, какой дождь? На небе ни облачка, – всегда спорит с ним мама.

Она поправляет одну из своих причудливых кепочек и достаёт из пляжной сумки солнечные очки в знак протеста.

Но папа оказывается прав: как только мы приезжаем на озеро, расстилаем покрывало и готовимся искупаться, небо резко затягивает тучами.

– Я же говорил! – радуется папа, будто выиграл суперприз.

Он уже расстегнул рубаху и ловит редкие капли дождя, закрыв глаза. Мой взгляд останавливается на длиннющем шраме на его животе. Сразу же вспоминаются бессонные ночи, когда мы с мамой молились, а папа боролся за жизнь. Сначала никто не знал, что случилось, – мало ли какая болячка в таком возрасте? Потом обследования, жуткие боли, скорая помощь и проводки, которые врачи скорой помощи прицепляли к папе. А я чувствовала себя героиней глупой драмы. Той, что идёт по выходным по второму каналу. К настоящим живым людям не должна приезжать машина скорой помощи. К настоящему живому папе не должны цеплять проводки. Почему‑то лучше всего запомнились эти проводки и как мама сказала:

– Не переживай, справимся.

Я тогда ещё не знала, с чем придётся справляться. Не знала, что такое рак, химиотерапии и хриплые слова мамы-капитана в трубке: «папе плохо». Она чувствовала, что её больше некому заменить.

Когда остаёшься в неспокойном море один, даже голос меняется.

После сложной операции папа пришел в себя и сразу же позвонил нам. Сказал, что любит. Он никогда себе не позволял подобных слов – так воспитан. Но в тот день мы плакали от счастья все втроём: папа – в палате, а мы с мамой по ту сторону телефонной трубки. Мы чувствовали себя даже не семьёй, а настоящей командой.

Не могу посчитать, сколько всё это длилось. Наверное, в какой‑то степени оно длится до сих пор. Но точно вам скажу, что жить от химиотерапии до ремиссии – так себе удовольствие.

Пока я смотрела на папин шрам, дождь разошёлся не на шутку. Маме даже пришлось снять солнечные очки и собрать с земли покрывало. Мы все вместе сели в машину и молча смотрели, как вдали сверкают молнии. Кажется, мы вспоминаем об одном.

– Покупались, – весело подытоживает папа, и мы с мамой смеёмся.

– Дождь сейчас закончится, ещё подождём, – твёрдо заявляет мама.

– Не закончится, будет лить до вечера, посмотри, какое небо! – спорит папа.

Родители постоянно спорят по любому поводу. Особенно когда стараются предсказать погоду. В такие моменты мама смешно морщит лоб, а папа сжимает и разжимает сильные пальцы. А я, как в детстве, пялюсь на его единственную татуировку, которую он по глупости наколол на предплечье, когда служил в армии. Я чувствую себя компасом. Когда капитан-мама и её первый заместитель не могут договориться о правильном пути, они смотрят на меня.

– Десять минут, – говорит мама так уверенно, что я тут же ей верю.

Привычка верить маме вырабатывается не сразу, а жаль. Мамино учительское чутьё ещё ни разу не подводило. Особенно если дело касалось людей.

Дождь усиливается, а я вспоминаю, как меня бросил первый парень. В такой же летний день, когда ничего не предвещало беды, а небо оставалось безоблачным. Он сказал, что больше ничего не хочет, а я не нашлась, что ответить.

– Не переживай, с каждым разом будет проще. Через несколько лет ты посмеёшься над этой ситуацией, – сказала мама и кивнула головой на игральные кости.

Мы играли в нарды, и с тех пор я всегда играю в нарды, если мне нужно пережить важное, но не очень приятное событие.

Конечно, я тогда не поверила маме. Как можно забыть свою первую и единственную любовь? Почему каждый раз будет проще?

– Так случится ещё много раз? – спросила я маму, но не хотела слышать ответ.

– Скорее всего, да. Но это всего лишь опыт. В конце концов ты встретишь своего человека.

Прозвучало более чем убедительно.

– А как я узнаю? – удивилась я и перестала оплакивать свою первую любовь.

– Почувствуешь, – коротко заверила мама и больше не добавила ни слова.

И здесь мама оказалась права. Сердце разбивалось ещё много раз, но с каждым разом в груди щемило всё меньше. А когда я встретила того самого, своего человека, то сразу же почувствовала. Капитаном как мама я не стала, но место первого заместителя на новом корабле заняла с удовольствием.

– Мам, спасибо, – говорю я еле слышно и замечаю, что небо светлеет, а дождь почти закончился.

– Я же говорила! – передразнивает мама и смотрит на реакцию папы.

Папа глубоко вздыхает, но достойно принимает поражение. Мы достаём клеёнку и стелем поверх неё покрывало. И пока мы с мамой купаемся в озере, папа стоит на берегу.

Мы всего однажды летали всей семьёй на море, и после этого отец заявил:

– Я теперь знаю, что такое живая вода. В озеро после этого ни ногой.

Отчасти я его понимаю. Но мы с детства ездили по озёрам. Да и можно ли усидеть дома, когда вокруг край голубых озёр? Когда начинались каникулы, мы с друзьями втайне от родителей сбегали на Линёво. Всего пятнадцать минут на мотоцикле со старшеклассником, и вы на берегу красивейшего водоёма. По всему периметру раскидистые берёзы, вода в самом начале лета ещё прозрачная, но прохладная. Хотя, кого это останавливало?

В институте мы чаще выбирались на Парное озеро – дорога туда раза в три длиннее, чем на Линёво. Зато можно поставить палатку, остаться на ночь и слушать звуки небольших волн, разбивающихся о камни. «Неплохая замена морю», – соглашался папа и совсем редко купался только в этом огромном и холодном озере.

Несколько лет назад на берегу озера появился деревянный маяк. Отец сказал, что нужно съездить и посмотреть на него. Я приехала к родителям в начале лета, и мы поехали смотреть. Огромный деревянный маяк, будто открыл рот и приглашал нас войти. Длинная винтовая лестница кружила голову и заставляла периодически останавливаться, чтобы перевести дух.

– Непростой маяк! – сказал папа и поднялся ещё на несколько ступенек.

У каждого места своя энергетика. И если говорить о маяке, то там неспокойно. Ветер завыл так, что захотелось заткнуть уши. Я бы сказала, закрыть душу и никого в неё не пускать. Укутаться в тёплый плед и вернуться домой. В необычном месте веяло одиночеством.

– Надо было шапки брать! – тяжело дышала мама и всё равно старалась разговаривать с нами.

Ей подъём дался труднее всех.

– Какие шапки летом? – хохотнул папа и схватился за перила от очередного порыва ветра.

Я прислушалась. Сшибающий с ног июньский ветер будто пытался рассказать мне что‑то важное. Кажется, он тосковал по дому. Выл от одиночества и пытался достучаться хоть до одного сердца. Ветер кричал, а его никто не слышал. Некоторые и вовсе убегали, заслышав его зов, другие закрывали уши руками. Я не закрыла и поняла. Возможно, каждый слышал то, что хотел слышать. То, что чувствовал, стоя на маяке.

– Я с тобой, – прошептала я так тихо, что кроме ветра никто не услышал.

На несколько минут ветер стих. Мама отдышалась, а папа несколько минут молча смотрел вдаль. Каждый мысленно рассказывал ветру что‑то своё. Настало его время слушать истории. Возможно подобное происходит на всех маяках в мире. Но я пока была только на одном.

Ходят слухи, что люди приезжают на маяк как на исповедь. Мне хочется верить этим слухам, ведь это значит, что ветер в такие моменты не одинок. Мало кто любит слушать чужие истории. Зато многие любят рассказывать свои. Лучше, чем ничего, правда ведь, ветер?

Когда устаёшь от высоты и разговоров, самое время сходить в поход.

Для этого идеально подойдёт Круглое озеро. Оно расположено в кратере давно потухшего вулкана. Неплохо звучит, правда же? Пятнадцать минут в крутую горку, а потом вниз. Но если задержаться наверху, можно увидеть самый настоящий тектонический разлом. Узнать его проще простого: в том месте вода тёмно-фиолетового цвета. Мы часто ездили туда с родителями. Мама тут же обмазывалась грязью, уверяя, что она лечебная. Но, на самом деле, все в округе знают, что так и есть. Поэтому мы всей семьёй, измазанные в грязи, жарили шашлыки и гуляли по берегу.

Если повернуться к озеру лицом и пройти по левому берегу, можно обнаружить небольшой водопад. О нём знают только местные. Звук падающей воды не слышен с берега. Дойти до нужного поворота, пролезть в небольшое ущелье – и ты на верхней точке водопада. Вода в отличие от ветра не разговаривает, она молча падает и разбивается. Падает и разбивается. Внутри себя каждый раз я падаю вместе с ней. Не люблю водопады и не люблю падать. Но место определённо необычное, с этим не поспоришь.

Раньше мы ездили на Круглое озеро каждый год, но однажды мы приехали по традиции к горе, припарковали машину и подошли к тропинке, ведущей вверх. Мы прошли несколько метров, и мама остановилась.

– Я не смогу подняться, – задыхаясь, сказал она.

Астма ничем не отличается от рака – жить приходится от приступа до приступа. Сколько помню, мама всегда пользовалась аэрозолем для ингаляций. Синий пластиковый корпус с крышечкой, внутри баллончик. Задыхаешься – брызгаешь и вдыхаешь. Нервничаешь – брызгаешь и вдыхаешь.

«Мама, дыши», – мысленно прошу я в такие моменты. Это уже происходит по привычке, но сердце всё равно каждый раз ёкает.

Домой после поездок на природу мы приезжаем уставшие, но счастливые. Мама находит в себе силы нажарить чебуреков, а папа надолго уходит в свои мысли. И если весь день мы не могли наговориться, то теперь с удовольствием молчим. Мы привыкли быть одной картиной, без потерянных кусочков. Кот запрыгивает на диван и ложится рядом. Пахнет жареным тестом и свежей зеленью.

– Лучок молодой, укропчик, салатик, – перечисляет мама свои огородные достижения.

Я стараюсь не думать, что завтра мне придётся уехать. Я стараюсь не думать, но думаю. Так и случается: не успеваю моргнуть, как оказываюсь возле машины. Наступило утро, впереди долгая дорога.

Маму обнимаю первой – так повелось. Она много говорит и сдерживает слёзы. Я тоже сдерживаю, но молчу. Когда обнимаю папу, слава сами вырываются:

– Береги себя. И маму.

Наверное, этих слов всегда достаточно, чтобы вырвать один кусочек пазла из общей картины. Сказать о том, о чём в нашей семье не принято говорить. Я сажусь в машину и в зеркало заднего вида вижу, как родители мне машут. Машут до тех пор, пока не исчезают из вида. Я больше не сдерживаю слёзы.

Буквы «Холмогорское» остаются позади, в том маленьком мире, где живут мама и папа.

Я еду и ещё не подозреваю, что в следующий свой приезд кот не потрётся о мои ноги. Мне захочется уехать на водопад и ухнуть вниз ледяным потоком. Но, наверное, все водопады в Сибири в феврале замерзают. Мне будет некуда упасть, поэтому придётся сделать вид, что я в порядке. И я сделаю этот вид.

Не люблю водопады и когда теряются кусочки пазла.

Картинка уютного домика разрушится, и потребуется некоторое время, чтобы снова её собрать. Я ещё много чего не знаю. Но знать заранее не обязательно, главное, чувствовать, что тебя ждут. Возвращаться домой для меня сравнимо с плаваньем в любую погоду. Плыть на маяк, не опасаясь опасностей. Пока в маленьком селе в окнах моего уютного домика горит свет, я плыву.

Опускаю стекло и чувствую, как ветер пронизывает насквозь. В голове звучат слова матери: «Закрой, не май месяц». Или это ветер донёс воспоминания? Я поднимаю стекло. Холмогорские ветра всегда заставляют чувствовать холод. Но пока ты чувствуешь – ты живёшь.

И я чувствую, что еду не своей дорогой. Я резко разворачиваю машину и направляюсь в сторону Большого озера – на маяк. Я не тороплюсь возвращаться в огромный город, к которому за столько лет так и не привыкла. Город, состоящий из квартир с пустыми глазницами. В квартирах живут люди с такими же пустыми лицами. Я боюсь стать такой же пустой.

Дорога до маяка проносится незаметно. Я впервые приезжаю сюда одна. Бегом поднимаюсь по винтовой лестнице, лёгкие горят. Но я никак не могу понять, почему должна покидать свой корабль? Ведь я не трус, я компас. Почему нужно покидать место, где ты чувствуешь себя целой?

– Я не трус! – первое, что говорю вслух, стоя на маяке.

– Трус, – приносит ветер только одну половину моей фразы.

Моё подсознание играет со мной злые шутки и отзывается эхом.

– Почемууу? – кричу я и не слышу собственный крик.

Ветер воет. Мы перекрикиваем друг друга. Ветер побеждает.

Я ещё долго кричу разные слова, до тех пор, пока не начинаю их слышать. Когда ветер, наконец, замолкает, мы стоим молча. Мы смотрим на воду и представляем, какие чудовища прячутся в глубине озера. А какие чудовища рыскают в глубине подсознания?