Медальон и шпага

Как выяснилось во время расследования, нити заговора Риверса тянулись к нескольким высокопоставленным армейским чинам, которых прежде никто и не мог заподозрить в симпатиях к роялистам.

Узнав об этом, лорд-протектор пришел в ярость, но здравый смысл удержал его от намерения жестоко наказать предателей. Кромвель понимал, что обвинение его бывших соратников в измене подорвет и без того пошатнувшийся авторитет новой власти. Он предпочел закрыть глаза на предательство единомышленников, сделав козлами отпущения врагов-роялистов – Монтегю, Дугласа и Рутерфорда.

Во избежание огласки неблаговидных подробностей заговора процесс над роялистами решили проводить при закрытых дверях.

Большой зал городского суда удивлял непривычной пустотой. На местах для публики сидели всего несколько офицеров из окружения Бредли и солдаты охраны.

Члены трибунала, большинство из которых носили офицерские мундиры, расположились за массивным дубовым столом, таким длинным, что он скорее походил на театральный помост. В ожидании начала суда джентльмены коротали время в оживленных разговорах и не скрывали своей ненависти к обвиняемым роялистам.

Председательствовал на процессе судья Гроут – продажная и злобная личность, угодливо пресмыкающаяся перед генералом Бредли и его офицерами. Трусливый по натуре, Гроут думал не о том, как вынести справедливый приговор, а о том, как угодить Бредли и членам трибунала, которых он боялся не меньше, чем генерал-майора.

Бредли пришел в зал суда за пять минут до начала заседания и занял за столом крайнее место, словно подчеркивая свою роль стороннего наблюдателя. Он не был обязан присутствовать на суде и явился только потому, что не доверял Кейвуду, который должен был представлять на процессе обвинение по причине внезапной болезни прокурора Оуэна.

Проклиная прокурора, вздумавшего заболеть так некстати, Бредли опасался, что злопамятный Кейвуд рискнет отомстить ему за свое унижение и выведет трибунал на след Фрэнсиса Говарда.

Удостоверившись, что все, кому нужно присутствовать на заседании суда, собрались в зале, Гроут посмотрел на свои часы, призвал зал к тишине и распорядился ввести обвиняемых.

Монтегю, Дуглас и Рутерфорд вошли в сопровождении конвоя. Они сохраняли достоинство и хладнокровие, но от Бредли не ускользнули происшедшие в их облике перемены: лица молодых людей выглядели усталыми и как будто немного постаревшими.

Помощник прокурора Кейвуд поднялся со своего места. У него был торжественный и самодовольный вид. Он взял в руки хрустящий лист бумаги и бесстрастным, отрепетированным голосом зачитал обвинение.

В нем говорилось, что Кларенс Монтегю и Аллан Дуглас составили преступный заговор с целью убийства лорда-протектора Оливера Кромвеля и подготовки вооруженного мятежа. Они уличались в связях с иностранными врагами Англии и обвинялись в государственной измене.

Кларенсу Монтегю, кроме того, предъявлялось обвинение и в убийстве офицера Роберта Джонсона, которому было поручено арестовать заговорщиков, дабы воспрепятствовать их опасным намерениям.

Герцог Рутерфордский обвинялся в укрывательстве заговорщиков и пособничестве опасному преступнику графу Риверсу.

Для всех обвиняемых Кейвуд требовал самого сурового наказания, ссылаясь на тяжесть их преступлений и дерзкий отказ раскаяться в своих гнусных деяниях.

Кончив читать, Кейвуд взглянул на роялистов взглядом победителя и опустился в кресло.

– Сэр Кларенс Монтегю, – обратился Гроут к молодому человеку, – признаете ли вы себя виновным?

– Я признаю только одно из обвинений, – гордо ответил Монтегю, – убийство лейтенанта Джонсона.

– Значит, вы отвергаете обвинение в государственной измене? – спросил Гроут.

– Ваша честь, – любезно проговорил Монтегю, – такое обвинение более чем нелепо.

– Что вы хотите этим сказать? – удивился судья.

– Как я мог готовить мятеж против законной власти, когда такой власти в Англии нет? – с наивным видом ответил Монтегю.

– Сэр! Вы оскорбляете суд! – воскликнул Гроут, пораженный дерзостью молодого человека.

– Ничуть, ваша честь, я всего лишь отвечаю на вопрос. Мы готовили мятеж не против законной власти, а с целью восстановления таковой, ибо законный правитель Англии король Карл II Стюарт находится сейчас в изгнании.

– Нам ясно, что вы хотите сказать, – прервал его Гроут под возмущенный ропот членов суда. – Но так как вы не отрицаете своего участия в заговоре, будем считать, что обвинение в государственной измене вы признали.

– Считайте, как вам угодно, – равнодушно проговорил Монтегю.

Гроут недовольно поморщился и перевел взгляд на Дугласа.

– Сэр Аллан Дуглас! Признаете ли вы себя виновным в государственной измене? – спросил судья громким, раздраженным голосом.

– Мне нечего добавить к тому, что сказал сэр Кларенс Монтегю, – ответил шотландец. – Я согласен с каждым его словом.

– Крамольных речей вашего сообщника мы уже наслышаны. Однако его никто не уполномочивал отвечать за других.

– Я не собираюсь участвовать в вашей недостойной комедии, – заявил Дуглас. – Я не признаю ваше право судить нас и отказываюсь говорить.

– Сэр, – произнес Гроут, – я вынужден вас предупредить: если подсудимый отказывается отвечать на вопрос, он априори рассматривается как виновный.

– В любом случае я не могу ждать от вашего суда иного приговора.

– Правильно ли я вас понял, сэр, что вы не будете давать показания?

– Правильно.

– Это ваше право, сэр, но если вы перемените свое решение, суд охотно выслушает вас.

– Не в моих привычках отступать от своего слова, – гордо возразил Дуглас.

Гроут с трудом подавил вспыхнувший в нем гнев, придал своему лицу любезное выражение и почтительным тоном обратился к герцогу Рутерфорду с традиционным вопросом о признании вины. Привычка подхалимничать перед высшей знатью крепко держала Гроута в своих сетях, заставляя обращаться к обладателям громких титулов в угодливых интонациях.

Рутерфорд с первого взгляда разгадал продажную сущность судьи и невольно усмехнулся.

– Я не отрицаю, что совершил поступок, который ставится мне в вину, – с достоинством ответил он, – но не считаю это преступлением.

– Милорд, – проговорил Гроут, – вы получите возможность выступить в свое оправдание.

– К сожалению, я и ваш суд слишком по-разному оцениваем одни и те же поступки, – сказал Рутерфорд.

Офицеры трибунала громко зароптали, выражая негодование, и это придало Гроуту смелости.

– У нас нет времени для философских споров, милорд, – с важностью произнес он. – Когда суд сочтет нужным, вы получите слово.

Гроут откинулся на спинку кресла и разрешил Кейвуду приступать к допросу.

– Господин Монтегю, – начал Кейвуд, – перед началом суда вы заявили, что вы и ваши друзья отказываетесь от услуг адвокатов, и высказали желание самим защищать свои интересы?

– Совершенно верно, – ответил Монтегю.

– Ваше решение не изменилось?

– Нет. В ваших адвокатах мы не нуждаемся, а таких, кто бы осмелился не петь под вашу музыку, сегодня нигде не найти.

Кейвуд довольно улыбнулся и повернулся к Гроуту.

– Позволю обратить внимание суда, – сказал Кейвуд, – что заявление подсудимого еще раз подчеркивает его неуважительное отношение к правосудию.

Судьи дружно закивали.

– Итак, сэр, – начал Кейвуд, – вы признали себя виновным в убийстве лейтенанта Роберта Джонсона?

– Да, – согласился Монтегю, – я действительно убил офицера, но сделал это непреднамеренно.

– Что значит – непреднамеренно? – спросил Кейвуд. – Ваша слава превосходного стрелка гремит по всему Оксфорду. В городских кабаках вы показывали чудеса меткости, когда с тридцати шагов били в туза. Не хотите же вы сказать, что целились в воздух, а попали в офицера?

– Я стрелял наугад, – с наивным видом заявил Кларенс, – и мне, право, очень жаль, что мальчишка нарвался на мою пулю; я предпочел бы, чтобы на его месте оказался генерал Бредли.

Бредли никак не отреагировал на выпад Монтегю, но Кейвуда он вывел из себя.

– И это, по-вашему, непреднамеренное убийство? – взревел Кейвуд. – Вы что же, издеваетесь над нами?

– Нет, – невозмутимо ответил Монтегю, – я не издеваюсь над вами. Я даю показания и облегчаю задачу правосудию.

– Правосудию все ясно и без ваших показаний, – злобно прошипел Кейвуд. – Мы располагаем такими доказательствами вашей вины, которые вам не удастся опровергнуть, как бы вы ни изощрялись в вашем остроумии.

– А я и не отрицаю, что убил офицера.

– Нет, сэр, я имею в виду доказательства вашей измены. Когда вы с ними ознакомитесь, то поймете, что с вашей стороны глупо опровергать очевидную истину.

– Все зависит от того, что считать неопровержимыми доказательствами, – усмехнулся Монтегю.

– Извольте, сэр, – начал Кейвуд. – В вашем доме мы нашли письма и другие документы, уличающие вас в сговоре с изменниками, объявленными вне закона, а также с иноземными врагами Англии. Во главе вашего заговора стоял граф Риверс, заочно приговоренный к смертной казни. Вы знали, что долг каждого честного гражданина – немедленно выдать его властям, но укрывали его своем доме.

– Я всегда считал, что розыск преступников – дело полиции, а не частных граждан, – возмутился Монтегю. – Я – свободный человек, и никто не вправе мне указывать, кого я должен выбирать в друзья.

– Мы вам легко докажем, что вы переоцениваете свое положение, разговаривая с судом тоном римского трибуна. Против вас свидетельствуют ваши собственноручные письма. Желаете с ними ознакомиться?

– Зачем мне их читать, если, как вы утверждаете, я их сам писал, – насмешливо ответил Монтегю.

– Вы хотите что- нибудь сказать в свое оправдание?

– Я хочу сказать, что крайне удивлен, как вы, столь достойные джентльмены, могли читать чужие письма без согласия их хозяина, – с издевательской усмешкой проговорил Монтегю. – Это же настоящее свинство!

Судья Гроут так и подскочил на месте.

– Сэр! – воскликнул он, не в силах больше сдерживать негодование. – Вы в который раз оскорбляете суд! Мы будем вынуждены удалить вас из зала!

– Тогда вам придется приложить немало усилий, чтобы создать видимость законного разбирательства, – сказал Монтегю. – Я единственный из обвиняемых, кто согласен подыгрывать вам в вашем незатейливом спектакле. Разумеется, мои речи вам не по вкусу, но, по крайней мере, будет что написать в протоколе.

– Господин Монтегю! – с угрозой воскликнул Гроут и собрался приказать солдатам, чтобы они вывели Монтегю из зала, но Бредли остановил Гроута.

– Оставьте его, ваша честь, – сказал он судье. – Не стоит обращать внимание на шутовские выходки мистера Монтегю. Он не привык изъясняться в иных выражениях.

– Благодарю вас, генерал, – поклонился Монтегю в сторону Бредли. – Вы единственный здравомыслящий человек среди этого тупоголового стада.

Не успели замолкнуть последние слова сэра Кларенса, как тишину судебного зала нарушили возмущенные возгласы офицеров, и в адрес Монтегю понеслись яростные угрозы, приправленные откровенными армейскими ругательствами.

Гроуту стоило большого труда восстановить спокойствие, и прошло несколько минут, прежде чем страсти улеглись и Кейвуд смог продолжить допрос.

– Мистер Монтегю, в одном из писем, адресованном вам неким Джефри Уайтлоком, упоминается о корабле из Франции. Уайтлок пишет, что на этом корабле в Англию нелегально должны прибыть несколько ваших сообщников, и называет имена людей, которые обвиняются в измене и подлежат немедленному аресту, если они осмелятся вернуться на английскую землю.

– У вас не может быть такого письма, – поспешно возразил Монтегю.

– Почему? – поинтересовался Кейвуд.

– Потому что его не существует.

– Вы хотите сказать – больше не существует? Но вы ошибаетесь: письмо у нас есть, вернее, то, что от него осталось. Вы пытались сжечь письмо, но вам помешали солдаты, и нам удалось спасти вот этот обрывок.

Кейвуд помахал в воздухе обгорелым клочком бумаги, надеясь, что он произведет на Монтегю устрашающий эффект, но презрительная усмешка так и не сошла с лица сэра Кларенса.

– Этот клочок ничего не значит, – ответил он Кейвуду. – Мало ли что мог написать некий Уайтлок. Я не могу отвечать за слова другого человека. Если корабль придет, арестуйте неугодных вам пассажиров и тогда обвиняйте меня в связях с изменниками.

– Хорошо, – нехотя согласился Кейвуд, – оставим письмо Уайтлока. Тем более что оно самое безобидное из всей вашей переписки. Нами найдены документы, уличающие вас и мистера Дугласа в причастности к роялистским мятежам весной этого года. Вы подстрекали мятежников и выступали против правительственных войск с оружием в руках. Кроме того, мы располагаем доказательствами, что вы неоднократно получали крупные суммы денег от испанцев для осуществления ваших преступных замыслов. Как же так, сэр? Вам, английскому дворянину, не претит принимать помощь от врагов нашей страны? Или вам неизвестно, что Англия находится в состоянии войны с Испанией?

– Известно. И я должен признать, что союз с испанцами стоил мне долгих моральных мучений, но мне легче примириться с подданными короля Филиппа, чем с прихвостнями Кромвеля, хотя они и мои соотечественники.

– Ваши связи с испанскими шпионами не могут расцениваться иначе как измена.

– В этом вопросе я с вами абсолютно согласен, – проговорил Монтегю. – Но ради того, чтобы избавить Англию от узурпатора, я готов пожертвовать своим честным именем.

– Не сомневаюсь, – сказал Кейвуд. – Но я еще не сказал самого главного: к нам попал тщательно разработанный план покушения на лорда-протектора, начертанный вашей рукой. Из этого плана явствует, что убить протектора должны были вы.

Монтегю слегка побледнел.

Кейвуд довольно улыбнулся.

– Вас, наверное, удивляет, что ваша переписка попала к нам руки? – спросил он Монтегю. – Вы хранили документы и письма в тщательно скрытом тайнике, но с Божьей помощью нам удалось его обнаружить.

– Правильнее сказать, с помощью предателя, обманом проникшего в мой дом! – воскликнул сэр Кларенс.

– Мистер Монтегю, – невозмутимо продолжал Кейвуд, – почему, спасаясь от погони, вы решили укрыться в Рутерфорде?

– Поблизости не было другого жилья.

– Ошибаетесь, сэр: по пути в Рутерфорд находится Говард-Холл. Почему же вы не поехали туда, если вам было все равно, где заночевать?

– Ночевать у графа Говарда? – воскликнул Монтегю. – Да всем известно, какая у него репутация!

– Какая же?

– Он отъявленный “круглоголовый”!

– А герцог Рутерфордский – ваш сообщник?

Монтегю понял, что увлекся и совершил ошибку.

– Нет, – поспешно возразил он, – герцог ничего не знал о заговоре.

– Так что же заставило вас выбрать именно его дом: старая дружба и родство убеждений?

– Какими бы ни были наши отношения, это не значит, что герцог причастен к заговору, – возмутился Монтегю. – Он… он не хотел пускать нас, но мы стали угрожать ему оружием и вынудили предоставить нам убежище.

– Вы угрожали вашему сообщнику-роялисту? – насмешливо спросил Кейвуд. – Разве это совместимо с вашими представлениями о чести?

– Мы были вынуждены так поступить.

– Но герцог Рутерфорд утверждает, что никаких угроз не было.

– Вполне понятно: герцог не желает усугублять нашу вину. Но мы ему угрожали. Спросите у Дугласа.

Дуглас кивнул, хотя Кейвуд ни о чем его не спрашивал.

– Ваша честь, – сказал Кейвуд Гроут, – у меня больше нет вопросов к мистеру Монтегю. Я думаю о том, что произошло в Рутерфорде, нам лучше расскажет сам хозяин замка – герцог Рутерфорд.

– Спрашивайте, сэр, – разрешил Гроут.

– Милорд, – обратился Кейвуд к герцогу, – сэр Кларенс Монтегю заявил, что он и его сообщники силой заставили вас впустить их в замок. Это правда?

– Нет, – ответил Рутерфорд, – меня никто не принуждал.

– Вы знали, что граф Риверс осужден за измену?

– Да.

– Милорд, вы человек прекрасно образованный и, надеюсь, сведущий в законах нашего государства. Вы не могли не знать, что скрывать такого преступника, как Риверс, запрещено под угрозой самого сурового наказания.

– Я никогда не считал графа Риверса преступником, – возразил Рутерфорд.

– Нам известны ваши роялистские убеждения, – проговорил Кейвуд. – Но сейчас речь не о них. Вы знали, что Монтегю, Дуглас и Риверс замешаны в роялистском заговоре?

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, – сказал герцог.

– Вы состояли в этом заговоре?

– Нет.

– Вы уверены?

– Уверен.

Кейвуд мрачно усмехнулся и достал из рукава камзола сложенные в несколько раз листы бумаги.

– Если позволите, милорд, – проговорил он, – я зачитаю выдержки из одного письма. Письмо это довольно длинное, поэтому я прочту всего несколько строк из начала и конца этого послания.

“Дорогой герцог! Граф Риверс подробно рассказал мне о вашем смелом замысле. Я нашел его безупречным и до конца продуманным. Если удастся осуществить ваши планы, никакие случайности не спасут Кромвеля от справедливой кары и придет конец его незаконной власти”. Далее, ваша честь, – проговорил Кейвуд, отрываясь от письма, – следует точное и подробное изложение преступных намерений заговорщиков, главным из которых названо убийство лорда-протектора. А заканчивается письмо следующими словами: “Примите мою благодарность за ту неоценимую помощь, которую вы оказываете нам, не считаясь со смертельной опасностью, угрожающей вашей жизни. Только вы, с вашим тонким умом и хладнокровием, способны подготовить этот заговор. Я надеюсь на вашу удачу и заранее одобряю все, что вы сочтете нужным предпринять, чтобы избавить Англию от узурпатора”.

– Что это за письмо? – спросил Гроут.

– Это письмо было зашито в подкладке плаща графа Риверса. Он забыл плащ в доме мистера Монтегю, когда спасался от ареста. Письмо адресовано герцогу Рутерфорду, из чего следует, что истинным руководителем заговора и, более того, автором преступного плана был не граф Риверс, а милорд герцог и все его заявления о непричастности к заговору лживы от начала до конца.

Герцог Рутерфорд побледнел от гнева и ошеломляющего удара и в недоумении посмотрел на Дугласа и Монтегю: их лица выражали полнейшую растерянность и удивление.

– Господин Кейвуд, – вмешался Бредли, – вы не допускаете мысли, что письмо подложное?

– Нет, ваше превосходительство, подлинность письма не вызывает сомнений.

– Кем подписано письмо? – спросил Гроут.

– Взгляните сами, ваша честь, – сказал Кейвуд, передавая судье письмо.

Гроут бегло просмотрел листы, и вдруг его лицо странно изменилось.

– “Карл Стюарт, король”, – прочитал он.

Члены трибунала дружно повернулись в сторону Рутерфорда.

– Милорд! – воскликнул Бредли, обращаясь к Рутерфорду. – Правда ли то, что написано в письме Карла Стюарта?

Герцог на секунду задумался, потом с сожалением улыбнулся и ответил:

– Правдивость короля не подвергается сомнению.

Бредли в бешенстве швырнул на стол перо, которым он делал записи на листке бумаги. Чернильные пятна забрызгали его мундир и попали на камзолы соседей.

Гроут воспринял его вспышку негодования как сигнал к окончанию заседания и объявил перерыв до завтра.

* * *

– Что за фокус выкинул проклятый Кейвуд с этим странным письмом? – спросил Монтегю Рутерфорда, когда они вернулись в тюремную камеру.

– Не знаю, Кларенс, – в растерянности ответил герцог. – Я ничего не понимаю.

Монтегю нахмурился и медленно прошелся по камере.

– Я не верю вам, милорд, – серьезно проговорил он.

– Не верите?

– Да. Я не дурак и могу отличить неведение от недостойного обмана.

– Сэр Кларенс! – возмущенно воскликнул герцог. – Выбирайте выражения!

– Я стараюсь, милорд, но это именно то выражение, которое определяет суть вашего поступка.

– Кларенс, – надменно сказал Рутерфорд, – вы говорите со мной так, словно хотите меня оскорбить. Я не знаю, что вас возмутило в письме, которое зачитал Кейвуд. Оно касается только одного меня.

– Одного вас? Нет, милорд, оно касается и меня, и Дугласа. Я думал, что мы заслуживаем большего доверия с вашей стороны, но оказалось, что вы и Риверс лгали нам, вы водили нас за нос, как мальчишек на побегушках!

– Кларенс, – холодно произнес герцог, – я бы подумал, что вы пьяны, если бы не был уверен в обратном.

– Не беспокойтесь, я напьюсь, – зло рассмеялся Монтегю, – но сначала ответьте мне: почему вы разыгрывали не причастного к заговору человека? Неужели вы опасались, что я и Дуглас способны вас предать? Когда мы дали вам повод так подумать о нас? Или десять лет нашей преданности Стюартам уже ничего не значат, и вы принимаете нас за шпионов тайной полиции?

– Вы заблуждаетесь! – воскликнул герцог, поняв негодование молодого человека. – Клянусь вам своей честью, что я не знал о заговоре!

– Но как же вы объясните содержание королевского письма?

– Несколько месяцев назад граф Риверс приезжал в Англию и посетил меня в Рутерфорде. Как обычно, мы обсуждали возможность реставрации королевской власти, и я высказал свои предположения. Но я не мог знать, что Риверс расскажет о нашей беседе королю, и тем более не мог представить, что высказанное в частной беседе мнение воспримут как тщательно подготовленный план заговора.

Раздражение Монтегю сменилось растерянностью.

– Если все обстоит именно так, как вы говорите, почему вы не заявили об этом суду? – спросил он.

– Кто же мне поверит, Кларенс? – усмехнулся герцог. – Как я смогу доказать, что не помогал Риверсу в организации заговора? Как я докажу, что он использовал мои идеи без моего согласия, а сам я ничего об этом не знал? Нет, это наивно, и мое заявление не вызовет ничего, кроме смеха судей.

– Но ваше имя не упоминается ни в одном документе заговора, – сказал Монтегю.

– Мое имя упоминается в письме короля, – возразил герцог. – И это самое веское доказательство моей вины. Письмо доказывает, что идея заговора принадлежит мне и главой столь неблагонадежного предприятия король изволит видеть только меня. Великолепный подарок для Кромвеля! Ему нужен был виновник – влиятельный, известный, знатный роялист, которого можно покарать в назидание всем недовольным. И он его получил в моем лице.

– Милорд, а если вам поговорить с генералом Бредли? – неуверенно предположил Монтегю. – Мне показалось, что он пытается вам помочь.

– Это была минутная слабость. Бредли слишком хороший солдат, чтобы не выполнить приказ командира. Вот увидите, Кларенс: судебная комедия закончится смертным приговором.

–Я знаю, милорд, – вздохнул Монтегю. – И эта комедия не кажется мне смешной.

* * *

На следующий день заседание суда целиком было посвящено допросу свидетелей.

– Лично у меня виновность подсудимых не вызывает сомнения, – вполголоса поделился своим мнением с Бреди судья Гроут. – Мне кажется, что в этом деле больше нечего выяснять. Но порядок есть порядок, – вздохнул он с видом человека, обреченного на пустое времяпрепровождение.

Первым вызвали капитана Уолтера. Капитан был единственным свидетелем, который знал больше, чем знало следствие, но Уолтер сдержал слово, данное Бредли. Он прекрасно разыграл роль туповатого солдафона и умело ушел от вопросов, которые случайно могли бросить тень на Фрэнсиса Говарда. Остальных свидетелей Бредли не опасался. Они не могли добавить ничего существенного к тому, о чем уже не раз упоминалось в первый день заседания.

Кейвуд допрашивал свидетелей, не проявляя особого желания восстановить истину во всех ее мельчайших подробностях. Он ограничился тем, что досадил Бредли, отыгравшись на Рутерфорде, а выдать суду Фрэнсиса Говарда было равносильно самоубийству. Бредли никогда не простил бы ему такого оскорбления, и Кейвуд предпочел не идти против воли генерал-майора.

Все члены трибунала понимали, что допрос свидетелей ведется только для проформы. Они нетерпеливо поглядывали на часы и на Гроута, давая ему понять, что пора сворачивать заседание. Офицеры спешили покинуть холодный зал и согреться кружкой вина в ближайшей таверне.