- -
- 100%
- +
Глава 1
Посвящается тем, чья судьба была сурова.
Тем, кто пережил боль, предательство,
потери и долгие ночи, когда казалось,
что впереди нет ничего, кроме темноты.
Пусть свет всегда находит дорогу к вашему сердцу.
С любовью, Лале.
Солнце взошло над горами тягуче, неспешно, словно раздумывая — стоит ли тревожить покой спящего Мидьята. Но вот первые лучи заскользили по каменным улочкам, заглянули во двор фамильного особняка, и сонный Мидьят наконец открыл свои очи. Это утро означало только одно — в семье Улусой день, как и всегда, начнётся со звона озана и закончится им же. Так было годами, так будет и сегодня.
Но Искандер-ага, он же отец и дед, просыпался ещё до рассвета, когда даже горы молчали. Он тяжело, по-стариковски поднимался с постели, но рука его была тверда, когда тянулась к прикроватному столику. Пальцы привычно находили деревянную рамку. С фотографии смотрел Мустафа — его младший сын. Тёмные глаза, упрямый подбородок. Ага подносил рамку к губам и целовал крепко, с каким-то щемящим сердце звуком. Затем он спускался во двор своего фамильного особняка, где вековые туи отбрасывали длинные тени, усаживался на старый кожаный диван, скрипнувший под его весом, и ждал, пока небо над головой озарится первыми робкими лучами.
С первым светом просыпалась Нурай — главная помощница дома Улусой, женщина с тихим голосом и быстрыми, всё замечающими глазами. Она неслышно ступала босыми ногами по прохладным каменным плитам и приносила господину поднос: крепкий турецкий кофе без сахара и стакан ледяной воды. Всё, как любит взрослый, настоящий мужчина. Аромат кардамона плыл по утреннему двору, смешиваясь с запахом влажной после ночи земли.
— Присядь, Нурай, — всякий раз говорил ага, и голос его звучал мягче, чем обычно. — Послушай со мной озан.
И они сидели вдвоём — уже взрослый, многое повидавший мужчина и ещё довольно молодая, но рано повзрослевшая женщина. Слушали утреннюю молитву, и каждый думал о своём, вспоминая былые дни. Нурай молчала, но её молчание было уютным, словно она знала: иногда слова только мешают.
Вскоре двор просыпался окончательно. Сначала доносился шорох шагов, затем приглушённые голоса, а после — звонкий детский смех, от которого сам воздух становился легче. Из своих комнат выходили дети этого дома.
Первым всегда появлялся Хазар — старший сын аги. Он выходил во двор так, будто на пороге не утренний сад, а зал совета директоров. Строгий костюм сидел на нём безупречно, чёрные волосы и аккуратно подстриженная борода были идеально уложены — казалось, он так и засыпает, при полном параде. Рядом, чуть отставая на полшага, шла его жена Церен. Высокая, статная красавица с большими, чуть испуганными глазами лани. Обоим уже за сорок, а детей у них так и не было. Но Церен не позволяла себе выглядеть хуже мужа — причёска собрана волосок к волоску, платье выглажено так, что ни единой складочки.
Затем выходила Эла — госпожа особняка, жена Искандера и мать его детей. Её волосы давно тронула проседь, лицо изрезали морщины — глубокие, словно русла пересохших рек. Но даже это ничуть не мешало ей выглядеть роскошно. Эла Улусой была красавицей всегда. В юности — ослепительной, в старости — величественной. Она несла свою красоту, как несут дорогую шаль, — небрежно и гордо.
А уже последними, сонно позёвывая, выходили младшие — дочка Эсин и её муж Омер, а с ними пятилетний мальчуган Мурат, цеплявшийся пухлой ручкой за подол матери. Эсин было всего девятнадцать, когда она забеременела, — совсем ещё девчонка с распахнутыми глазами. Омеру тогда стукнуло двадцать. Сыграли свадьбу, которая гремела на весь Мидьят три дня и три ночи. Город до сих пор помнил, сколько сладостей выставили Улусой на тех столах.
Начинались утренние хлопоты.
Нурай вместе со своими помощницами упорхнула накрывать на стол — только пятки засверкали. Хазар с Церен сели рядом с отцом, поправляя одежду. Эла опустилась в кресло напротив мужа, а Омер с Эсин заняли места чуть поодаль. И только маленький Мурат, никого не спрашивая, тут же запрыгнул на колени к дедушке, вцепившись в его рубашку.
— Доброе утро, отец, — гордо сказал Хазар, поправляя галстук, будто тот мог ослушаться и съехать набок.
— Доброе утро! — подхватили остальные, и голоса их слились в тёплый хор.
— Как тебе спалось, дедушка? — спросил внук, заглядывая снизу вверх своими чёрными, как маслины, глазами. — Я сегодня хорошо спал. Мне приснилась чёрная лошадка. Ты купишь мне лошадку?
Ага залился смехом — глубоким, грудным, от которого задрожала его седая борода. Он потрепал мальчугана по кудрявым чёрным волосам, пахнувшим мылом и солнцем.
— Я куплю для тебя всё, что захочешь, мой маленький ага. Хоть лошадку, хоть целый табун.
Нурай окликнула семью, и все потянулись к длинному столу, накрытому под навесом летней кухни. Одна из помощниц проворно задёрнула со всех сторон балдахин — тонкую сетку, чтобы назойливые мухи не налетели на мёд. Ведь сегодня с самого утра прибыла пахлава из самого Антепа! Её ореховый аромат перебивал все остальные запахи. А кроме неё, на завтрак подали всё, что любила семья Улусой: козий сыр с зеленью, отборные оливки, кавут, тягучую мыхламу, горы свежих овощей и, конечно, пироги с сыром — те самые, слоёные, рассыпчатые, которые Хазар уплетал с детства за обе щеки.
— Приятного аппетита, ага, — с нежностью произнесла Эла, и в её голосе послышалось что-то от молодой девушки, какой она была тридцать лет назад.
— Приятного аппетита! — ответил стол.
Искандер взял кусочек свежего хлеба, обмакнул его в янтарную мыхламу и протянул внуку. Мурат взял угощение своими маленькими ручками и сунул в рот. Щёчки тут же испачкались в золотистом масле, и мальчик зажмурился от удовольствия.
— Очень вкусно, дедушка, — проговорил он, с трудом выговаривая слова.
— Ешь, мой мальчик, — прощебетала Эсин и ласково вытерла сыну рот салфеткой. Её взгляд светился такой материнской гордостью, будто мальчик совершил подвиг.
— Отец, — вдруг нарушил тишину Омер, — как дела в магазине? Поставили ли новый товар?
Семья Улусой владела целой сетью лавок с тканями — лучшими в Мидьяте. Шесть магазинов уже открыли, и совсем недавно, к великой радости Омера, ему разрешили войти в семейный бизнес. Отдали в распоряжение ту самую новую лавку, чтобы он мог заработать денег для своей маленькой семьи. Омер носил эту ответственность гордо, как новенький, ещё жмущий в плечах пиджак.
— Омер, — предостерёг Хазар, бросив на него колючий взгляд поверх чашки, — разве время обсуждать дела за завтраком?
— Пусть говорит, сын, — махнул рукой ага, и его ладонь, тяжёлая и узловатая, накрыла стол. — Мы ведь все сегодня будем заняты, не сможем обсудить потом.
Искандер поднял голову, посмотрел на Омера внимательно, затем перевёл взгляд на Эсин. Дочка тут же опустила глаза к тарелке, сделав вид, что её очень интересует узор на салфетке.
— Поставят товар сегодня в обед, — ответил вместо отца Хазар, которому всегда было неловко, когда Омер лез с вопросами напрямую к главе семьи. — Так что пора уже начинать активные продажи. Церен, — он повернулся к жене, и голос его смягчился, — не сделаешь папе кофе?
Церен вопросительно посмотрела на агу своими большими глазами, в которых мелькнула тень давней неуверенности. Затем неслышно упорхнула на кухню вместе с Нурай. К тихому ужасу жены старшего сына, она так и не научилась варить кофе, который любил отец её мужа. Сколько ни старалась — получалось не то, вечно чуть горчило или не хватало густоты. Поэтому Нурай всегда варила сама, быстрыми, отточенными движениями ставила на поднос джезву с кофе и стакан воды, а затем, улыбнувшись одними глазами, передавала поднос в руки Церен. Так было легче обеим.
Пока за столом продолжались разговоры о работе и планах, маленький Мурат тихонько слез со своего стула. Он протиснулся под стол, прошёл под скатертью, словно через таинственный туннель, и на цыпочках выбрался за балдахин в сад. Ему так отчаянно хотелось поиграть с любимой красной машинкой, что ожидание конца взрослого завтрака казалось малышу настоящей мукой. Мальчик открыл ящик с игрушками, стоявший под старой, раскидистой туей, достал машинку и принялся возить её по тёплым плитам двора, тихо гудя себе под нос.
— А где Мурат? — внезапно спросил Омер, оглядываясь по сторонам.
Эсин вскочила так резко, что едва не опрокинула стул. Её глаза округлились, стали похожи на два тёмных блюдца. Она нырнула под стол, а затем стрелой вылетела во двор.
— Сыночек в порядке! — донёсся через мгновение её облегчённый голос, и улыбки, точно солнечные зайчики, накрыли лица всей семьи.
Когда завтрак был окончен, все вернулись во двор и заняли свои привычные места: диван, кресла, скамью под туей. Солнце уже поднялось выше, и камни начали нагреваться.
— Эла, — Искандер повернулся к жене, и голос его зазвучал строже, — ты уже позвонила учителю? Мальчишке пора начинать подготовку к школе. Хватит ему машинки по двору гонять.
— Да, ага, — ответила Эла, поправляя седую прядь, выбившуюся из-под платка. — Учитель приедет уже сегодня. Я договорилась на десять утра.
В этот момент раздался громкий, требовательный стук в дверь. Нурай, вытиравшая руки о передник, тут же ринулась открывать — калитка была тяжёлой, кованой, и стук по ней звучал гулко, словно барабан.
— А вот и учитель пришёл, — удовлетворённо сказала Эла, и по её лицу скользнула улыбка.
Пока Нурай подходила к двери, вся семья невольно подобралась, поправила одежды. Хазар машинально одёрнул пиджак, Церен коснулась волос, даже Омер выпрямился в кресле. Встретить учителя полагалось в лучшем виде.
Тяжёлая дверь со скрипом распахнулась.
На пороге стоял не учитель.
На пороге стояли двое: молодой мужчина и молодая женщина. Он — высокий, с тёмными, чуть вьющимися волосами и тем самым упрямым подбородком, который Искандер-ага каждое утро целовал на фотографии. Она — стройная, бледная, с лихорадочным румянцем на щеках и чёрными глазами, в которых плескалась смесь страха и решимости. А через несколько секунд из-за их спин, уцепившись за руку женщины, выбежала крошечная девочка с чёрными, как смоль, кудряшками. Она уставилась на незнакомых людей во дворе с детским любопытством, ничуть не испуганная.
Искандер не мог проронить ни слова. Воздух словно застрял в его груди. Эла схватилась за сердце, и лицо её в один миг побелело, стало цвета рассветного тумана. Хазар прижал руку ко рту так сильно, что побелели костяшки, — он боялся, что закричит.
Появление этих двоих молодых людей не вызвало в семье Улусой тёплых чувств. Двор замер, словно накрытый стеклянным колпаком, и даже птицы, казалось, стихли в ветвях туи.
Потому что на пороге стояли Мустафа и Лале. Брат и сестра. Близнецы. Дети этого дома, которые однажды, семь лет назад, просто исчезли — сбежали, не сказав ни слова, оставив лишь недоумение и боль. И вот теперь они почему-то решили вернуться обратно.
Искандер поднялся с дивана тяжело, всем телом, опираясь дрожащей рукой на подлокотник. Дерево под пальцами скрипнуло жалобно, словно разделяя боль хозяина. Ему было тяжело стоять после увиденного — сердце защемило с такой силой, что воздух застрял где-то в груди, превратился в острый комок из боли и воспоминаний о тоске, что грызла его все эти семь лет. На пороге его дома появились дети, которых он любил больше всех. Младшие, близняшки, самые ласковые, самые нежные. Такими он их помнил: они бежали к нему босиком по утреннему двору, тянули ручонки, смеялись. Но сейчас всё было иначе. Эти дети предали его, а теперь вернулись, стоят с уверенностью в глазах и ждут приговора, как ждут удара, который неизбежен.
— Нурай! — пророкотал ага, и голос его прокатился по двору, как гром. — Закрой дверь!
Нурай посмотрела испуганными глазами на хозяина, затем перевела взгляд на Мустафу и Лале. В её груди что-то дрогнуло, заныло. Она тоже помнила их ещё детьми — помнила, как Лале заплетала ей косы, как Мустафа таскал с кухни сладости. Когда они покинули отчий дом, никому ничего не сказав и сбежав, словно воры в ночи, им было восемнадцать лет. Совсем ещё дети. Сейчас же обоим было по двадцать пять, и время оставило на их лицах свой след: в глазах появилась глубина, которой не было раньше, а в уголках губ затаилась горечь. А потом взгляд Нурай упал на маленькую девочку, которая удивлённо хлопала длинными ресницами, и весь мир вокруг замер. Нурай узнала в ней Лале — такие же густые, непокорные волосы, чёрные брови вразлёт, розовое платьице, розовые бантики. Точная копия. И тогда Нурай заплакала, тихо, беззвучно, опустилась на колени прямо на каменные плиты и заглянула в глаза девочке.
— Как тебя зовут, цветочек? — прошептала она, и голос её дрогнул.
— Ирем, — ответила девочка звонко, без тени страха.
Тогда Нурай подняла заплаканные глаза на Лале и задала немой вопрос — тот самый, который жёг ей губы. Лале кивнула. Просто кивнула, но в этом движении было столько всего: и признание, и мольба, и страх. Это была её дочь.
— А сколько тебе лет, Ирем? — продолжила Нурай, смаргивая слёзы.
Девочка, не задумываясь, показала пальчиками — семь. Семь лет. Ровно столько, сколько Лале не было в этом доме.
— Нурай, тебе лучше не стоять тут с нами. Отец разозлится.
Это был голос Мустафы. Голос, который никто в этом доме не слышал семь долгих лет. Он прозвучал глухо, но твёрдо, и от звука его в сердце Нурай что-то надломилось. Но не только в её сердце. Этот голос вызвал острую, щемящую тоску в груди матери, что стояла у дивана, вцепившись в спинку. В груди брата, что застыл каменным изваянием. В груди сестры, чьи глаза наполнились слезами.
Эла не выдержала. По её морщинистой щеке прошлась одинокая слеза, но она быстро смахнула её — резко, почти сердито. Не гоже было ей, госпоже этого дома, плакать перед всей семьёй, показывать слабость. А вот Эсин не могла сдержаться. Мустафа и Лале были ей ближе всех — ближе, чем Хазар, который всегда казался взрослым и суровым, ближе, чем кто-либо. И, не выдержав, Эсин вскочила с места и бросилась к близнецам, едва не споткнувшись о край ковра.
— Эсин! — взревел ага, но его голос разбился о решимость дочери.
Эсин не слышала. Не хотела слышать. Увидев перед собой брата и сестру спустя столько лет, она больше не повторит ошибок. Больше не отвернётся от них, как семь лет назад, когда страх перед отцом сковал её по рукам и ногам. Эсин бросилась в объятия брата — крепкого, тёплого, родного, — затем припала к сестре, целовала её мокрые щёки и плакала, плакала навзрыд.
— Простите меня, — шептала она сквозь слёзы. — Простите…
— Эсин, — Лале коснулась её лица дрожащей ладонью, и голос её прозвучал так нежно, как звучат только голоса сестёр, — успокойся, родная. Мы здесь. Мы вернулись.
— Что здесь вообще происходит? — раздался резкий, как удар хлыста, голос Хазара. Он наконец вышел из оцепенения, но лицо его было бледным, а в глазах плескалась буря. — Мустафа, зачем вы вернулись? Что это за ребёнок с вами?
Мустафа сделал шаг вперёд, но вдруг за его руку крепко, отчаянно схватилась маленькая Ирем. Её крошечные пальчики вцепились в его ладонь с такой силой, на какую способны только испуганные дети. Мустафа посмотрел в её глаза — чёрные, бездонные, точь-в-точь как у Лале — и этот взгляд придал ему решимости. Сталь появилась в его позвоночнике. Он будет бороться до последнего ради этой девочки, даже если весь мир встанет против.
— Я вернулся в отчий дом, брат, — произнёс он, и каждое слово падало тяжело, как камень. — Вернулся ради сестры и этой маленькой девочки. Чтобы защитить их.
— От кого ты собрался защищать их, Мустафа? — Искандер сделал шаг вперёд, и плиты под его ногами, казалось, вздрогнули. — Ты пришёл в мой дом после того, как сбежал, словно трус?
— Отец, — Мустафа тяжело вздохнул, и в этом вздохе было всё: семь лет скитаний, бессонные ночи, страх за сестру, — выслушай нас с сестрой. Просто выслушай.
Но отец не позволил сыну продолжить. Его тяжёлая, мозолистая рука взметнулась в воздух и со звоном ударила Мустафу по щеке. Звук пощёчины хлестнул по двору, как выстрел. Мустафа пошатнулся, едва не рухнув на каменные плиты, но устоял. Только голова дёрнулась в сторону, и на скуле мгновенно заалел след.
— Искандер! — закричала Эла, и голос её сорвался на визг. — Не трогай детей! Ради всего святого, не трогай их!
— Твой сын заслужил! — рявкнул ей муж, не оборачиваясь. Его грудь тяжело вздымалась. — Он смеет заявляться в мой дом и твердить мне условия! После всего, что они сделали!
— Это не только твой дом! — вдруг вступилась Эсин, и её голос зазвенел, как натянутая струна. Она держала на руках маленькую Ирем, прижимая девочку к груди. — Это дом каждого из нас! В этом доме всегда протягивали руку помощи каждому, кто просит! И раз Мустафа и Лале вернулись, ты должен их выслушать! Ты! Должен!
Искандер-ага не ожидал такого. Он медленно повернулся к дочери, и в его глазах мелькнуло что-то странное — то, чего он прежде никогда не испытывал. Чувство стыда. Жгучее, противное чувство собственного бессилия от того, что его отчитала собственная дочь. И ведь ага понял — в глубине души, там, где ещё теплилась отцовская любовь, — что она права. Абсолютно права.
— Хорошо, — глухо сказал он, и голос его прозвучал надтреснуто. — В мой кабинет.
Он не смог обратиться к сыну, не смог произнести его имя, как бы ни хотел. Слова застряли в горле, острые, как осколки стекла. Но Мустафа понял. Он молча кивнул и двинулся следом. Двое — отец и сын — поднялись по лестнице на второй этаж и скрылись за тяжёлой дубовой дверью. Захлопнулась она с глухим, похоронным стуком.
А Лале в это время стояла посреди двора, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь удержать себя в этом мире. Рядом с ней стояла Эсин, а маленький Мурат жался к ногам женщин, испуганно поглядывая то на одну, то на другую. Малышка Ирем плакала на руках у тёти, уткнувшись мокрым личиком в её плечо.
— Что ты плачешь, дорогая? — тихо спросила Церен, подходя ближе. Она присела, чтобы оказаться с девочкой на одном уровне. — Кто тебя обидел?
— А вы кто? — всхлипнула Ирем, размазывая слёзы по щекам.
— Меня зовут Церен. Я жена твоего… — она запнулась, — я тоже твоя тётя.
— Вы тоже моя тётя? Как тётя Эсин?
У Церен ком встал в горле. Такой тугой, горячий ком, что она не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть. Она, конечно, сразу предположила, что перед ней дочка Лале, но услышать это вот так, от самой девочки, оказалось невыносимо. Сердце защемило остро, до слёз. У неё, у Церен, никогда не было своих детей, и сейчас эта кроха смотрела на неё с таким доверием, что внутри всё переворачивалось.
— Лале! — вдруг резко крикнула Эла, и её голос разрезал тишину двора. — Что тут происходит? Кто этот ребёнок? Зачем вы вернулись? Отвечай мне немедленно!
Эсин быстро, по-деловому передала Ирем на руки Церен и отправила их вместе с Муратом на кухню. Девочка потянулась было к матери, но Церен что-то зашептала ей на ухо, и малышка послушно уткнулась в её плечо. Эсин осталась во дворе. Она бы и сама ушла, но кто защитит сестру, если не она? Хазар, который до сих пор стоял столбом и не мог проронить ни слова? Нет уж. Больше она не отступится.
— Мама, — всхлипнула Лале, и голос её предательски дрогнул, — прошу, помоги мне. Помоги нам.
Глаза Элы выражали такую глубокую печаль, такую бездонную материнскую боль, но никто этого не заметил. Она хорошо скрывала всё под маской злости и непринимания, под этим холодным панцирем, который растила в себе семь лет. Но внутри, там, где бьётся сердце матери, всё горело.
— Сядь, — коротко бросила она.
Лале послушно подошла, опустилась на край дивана, подальше от старшего брата и матери. В тишине расселись все. Эсин села рядом с сестрой, крепко взяла её за руку — холодную, дрожащую.
— Рассказывай, Лале, — велела Эла, и её голос звучал жёстко, но в самой глубине его дрожала едва уловимая трещина. — Рассказывай всё, пока твой отец не вернулся и не выгнал тебя. Говори как есть.
У Лале дрожали губы, дрожали руки. Она едва могла проронить и слово, но приходилось. Если она не расскажет — никто не поможет. А помочь сейчас было нужно не ей — её дочери.
— Семь лет назад, когда мы с Мустафой сбежали, мы сделали это не просто потому, что хотели другой жизни, — она тяжело вздохнула, собираясь с силами. — Я бежала от Хакана. А Мустафа бежал, чтобы защитить меня.
И тогда все вокруг, словно по команде, вспомнили тот день — день, когда произошла эта ужасная, непоправимая беда в семье Улусой. День свадьбы Хакана и Лале. День, когда всё раскололось надвое, и трещина прошла по самому сердцу семьи.
Лале была влюблена в Хакана Узуноглу до беспамятства, до дрожи в коленях, до бабочек в животе. Они познакомились, когда семья Узуноглу явилась в этот самый дом — свататься. Лале тогда выглянула из-за двери, увидела высокого, статного мужчину с тёплой улыбкой, и всё — сердце ухнуло в пятки. Они встречались украдкой: иногда на шумном базаре, иногда когда Лале проходила мимо офиса Хакана, иногда просто на узких улочках Мидьята, где пахло специями и цветущим жасмином. Хакану тогда было двадцать шесть — он был красив, статен, богат и, как казалось Лале, добр душой. Так ей казалось. Казалось ровно до дня их свадьбы.
За несколько минут до того, как имам должен был провести их никях, Лале, сияющая в белом платье, случайно увидела то, что видеть не должна была. Она искала отца, чтобы тот отвёл её к жениху, и распахнула дверь в подсобку. А там… Там был Хакан. Его губы ласкали шею какой-то женщины — прижимал её к стене, шептал что-то на ухо. Лале застыла. Мир рухнул в одну секунду. Она не закричала — просто развернулась и пошла прочь, и с каждым шагом сердце разбивалось на тысячи осколков. Она нашла Мустафу, схватила его за руку, и вместе они сбежали. Прямо из-под венца, никому ничего не объяснив.
— Хакан был моей первой любовью, мама, — сказала Лале, и в её голосе прозвучала такая горечь, что даже Хазар отвёл глаза. — Я так любила его, так верила ему. А потом… я узнала, что беременна. Я знала, что вы отречетесь от меня. Я стала бы вашим позором. Родить ребёнка, не будучи в браке… — она замолчала, перевела дух. — Я так боялась, что отец заставит меня выйти за Хакана, или за какого-нибудь другого… Я не могла. Лучше было сбежать.
— Так это твоя дочь? — вдруг вскрикнул Хазар, и его голос грянул так, что чашки на столе задрожали. — Твой ребёнок от Хакана Узуноглу?
Как бы Лале ни было сейчас страшно, как бы ни тряслись её руки, она кивнула. Хазар схватился за голову обеими руками, едва не вырывая на себе волосы. Так ему было легче — причинять боль себе, чтобы не причинить её сестре. Чтобы не сорваться, не накричать.
— Почему ты вернулась? — спросила Эла, и вопрос этот прозвучал почти спокойно, почти холодно. — Зачем всё ворошить спустя столько лет?
— Хакан узнал, что у него есть дочь, — твёрдо, чеканя каждое слово, отрезала Лале. — И он угрожал мне, что заберёт её. Вы ведь знаете, что теперь Хакан владеет половиной шёлкового рынка во всей Турции. В его руках власть, деньги, связи и… вся та злоба, что таилась в нём эти семь лет.
— Как он узнал, Лале? — подала голос Эла, и бровь её дёрнулась. — Где вы с Мустафой были все эти годы?
— Мы жили в Стамбуле, мама. Втроём, в маленькой квартирке на окраине. Мустафа работал день и ночь, не покладая рук, а я воспитывала Ирем. Мы жили тихо, прятались. Но однажды я вышла с дочкой в магазин — просто за хлебом и молоком — и увидела его. Хакан стоял прямо передо мной, а рядом была его беременная жена. Он посмотрел на меня… и на Ирем. Увидел. Не смог тогда ничего сказать при жене, но, видимо, всё понял. А через неделю выяснил, где мы живём, и прислал письмо. С угрозами. — Лале замолчала, перевела дыхание. — Тогда мы с Мустафой решили, что только отец сможет защитить нашу Ирем. Только он.
Лале с тоской посмотрела в сторону кухни, где сейчас была её маленькая дочь. Там, за дверью, слышался приглушённый смех Мурата — он, кажется, пытался развеселить сестрёнку. Эла посмотрела на Лале. Сердце матери разрывалось все эти семь лет — каждый день, каждый час, каждую минуту. И сейчас вдруг оно забилось ровно. Забилось с такой силой, с какой может биться только сердце матери, желающей защитить своё дитя. Она выпрямилась, и морщины на её лице стали глубже, но в глазах зажёгся огонь.
Внутри кабинета, где воздух был густым и спёртым, пахло табаком и сухой мятой — той самой, что пучками висела под потолком. Густые шторы были задёрнуты, и только узкая полоска света пробивалась сквозь щель, рассекая полумрак надвое. Отец и сын сидели друг напротив друга. Оба смотрели в пол, на старый, вытертый до блеска ковёр, и пытались подобрать слова. Но слова, как назло, застревали где-то глубоко внутри, перемешиваясь с обидой, болью и любовью.