- -
- 100%
- +
Парень, всё ещё ошарашенный, всё ещё прокручивающий в голове произошедшее — и больницу, и особняк, и пистолет, — быстро заморгал.
— Просто мезе. Что угодно.
Официант удалился, и Волкан сел поудобнее, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Он смотрел на собеседника внимательно, изучающе.
— Рассказывай, Мустафа, что же случилось с вашей семьёй? Почему ты пришёл в особняк Узуноглу? Я так ничего толком и не понял, а хочу понять.
Мустафа замялся. Он с недоверием смотрел на мужчину напротив — на его дорогой пиджак, на спокойный, уверенный взгляд, на руки, что держали стакан с водой. Он уже отчётливо понимал: в руках этого человека многое. Волкан мог просто пойти в полицию. Мог заявить о краже оружия, о незаконном проникновении в особняк Хакана — и тогда Мустафе конец. Но он не пошёл. Вместо этого привёз его сюда, заказал ракы и смотрит без осуждения.
— Этот шайтан — Мустафа выплюнул это слово, как яд, — он вломился в нашу квартиру. Пока я был на работе. Он избил мою сестру. Ты видел её в больнице — всю переломанную, в бинтах. Он едва не убил её.
— Её же зовут Лале?
— Да. Лале. — Мустафа кивнул и на мгновение прикрыл глаза. — Он посмел к ней прикоснуться Поднял на неё руку. На мою сестру.
Официант принёс ракы — молочно-белую, пахнущую анисом, — и тарелки с мезе: оливки, сыр, дымящийся хлеб, острые закуски. Мустафа выпил стопку залпом, и огненная жидкость обожгла горло. Храбрость влилась в него, словно разряд тока.
— Лале должна была много лет назад выйти за него замуж. Это было ещё до побега. И Ирем та маленькая девочка с кудряшками — он запнулся, но договорил: — Хакан Узуноглу узнал, что она его дочь.
Волкан едва удержался, чтобы не ударить кулаком по столу, не опрокинуть всё его содержимое на пол. Ему стоило невероятных усилий сдержаться — только желваки заходили на скулах да пальцы сжали стакан так, что тот едва не треснул. Значит, Лале. Эта девушка с перебинтованной головой и сломанной рукой — очередная жертва Хакана. Очередная сломанная судьба. Он вспомнил, как плохо она выглядела там, на больничной койке: бледная, израненная, с синяком в пол-лица. А потом вспомнил малявку — ту самую, с чёрными кудряшками, что вцепилась в его руку и побежала по коридору больницы, смешно перебирая ножками. Внутри Волкана всё изменилось в один миг. Ненависть — старая, знакомая, дремавшая где-то глубоко — родилась в нём с новой силой. Хакан. Снова Хакан. Снова тот, кто разрушил жизнь невинной девушки.
— Брат Волкан, — Мустафа подался вперёд и схватил его за рукав, — только прошу, не говори никому. Мы столько лет скрывались от этого чудовища, и я не хочу подвергать Лале ещё большим опасностям. И ей не рассказывай. Она не должна знать, что я чуть не натворил. Она и так еле держится.
— Конечно, не скажу никому, — Волкан медленно кивнул, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — О таком не болтают. Это дело чести.
Они ещё немного посидели в тишине, нарушаемой только звоном посуды и далёкой музыкой. Мустафа постепенно остывал, плечи его опускались, дыхание выравнивалось. А Волкан смотрел в одну точку перед собой и молчал.
Он уже знал: он не сможет оставить эту ситуацию. Не сможет пройти мимо. Хакан задолжал слишком многим. И теперь — ещё и этой маленькой девочке с кудряшками, и её израненной матери. Волкан Кая не был тем, кто забывает долги. Особенно такие.
Волкан отвёз Мустафу до таксопарка — тот вышел, всё ещё немного пошатываясь, но уже не от ярости, а от усталости и выпитого ракы. На прощание они обменялись номерами, и Волкан, коротко кивнув, надавил на газ. Джип взревел и с огромной скоростью полетел в сторону особняка Кая, рассекая вечерний воздух.
Он нашёл Али во дворе. Тот сидел в полном одиночестве на старых деревянных качелях под раскидистым кипарисом, задумчиво глядя куда-то в темноту сада. Скрип качелей был единственным звуком, нарушавшим тишину.
— Брат мой! — Али подскочил с места, едва завидев друга, и бросился к нему, заключая в крепкие объятия. — Ну как там мама? Ты пропал на несколько часов! Я уже волноваться начал, хотел ехать в больницу.
И тут в голове Волкана произошёл взрыв. Ослепительная вспышка осознания. Он совершенно забыл. Забыл, что просто отошёл из палаты налить воды и исчез на несколько часов. Мама! Он же оставил её одну! Быстро, лихорадочно набрал сообщение одному из своих людей с просьбой немедленно поехать в больницу, побыть с Селин-ханым, позаботиться.
— У меня тут такое произошло, Али, — выдохнул он, присаживаясь на качели рядом с другом. — Ты даже представить не можешь. Я сейчас тебе всё расскажу, только не кричи сразу. Дай слово.
— Не буду, — Али внимательно вглядывался в лицо друга, пытаясь считать эмоции, которых там было через край. — Рассказывай.
Волкан тяжело вздохнул, потёр переносицу.
— Я встретил в больнице тех, кому Хакан Узуноглу сломал жизнь. Девушку зовут Лале. Она там лежит — избитая, переломанная, едва живая.
— О чём ты? Какая Лале? — Али нахмурился, подавшись вперёд.
— Она, как я понял, сбежала вместе с братом в день их свадьбы с Хаканом. Много лет назад. Ещё до того, как он с Туркай уехал в Стамбул. Понимаешь? До всего. Я не знаю точно, что там случилось, почему она сбежала прямо из-под венца. Но у неё есть ребёнок дочка. От Хакана. Маленькая совсем, кудрявая, зовут Ирем. И Хакан только сейчас это узнал. Выследил их, ворвался в квартиру и избил Лале так, что она едва выжила. У нее сотрясение, сломана рука.
Али слушал, и лицо его мрачнело с каждым словом.
— А её брат — Мустафа — украл у меня пистолет. Прямо в больнице, пока я отвлёкся. И бросился в особняк Узуноглу, чтобы убить Хакана. Я едва успел его образумить, перехватил прямо в комнате этого урода. Ещё бы минута и парень натворил бы непоправимого.
— Да что ты говоришь, Волкан? — Али вскочил с качелей и принялся мерить шагами дорожку. — Я суть уловил, но это какой-то кошмар. Кому только Узуноглу не сломали жизнь Сначала твоя сестра, теперь эта девушка, её дочь Сколько можно?
Волкан молча кивнул. Его лицо было твёрдым, как камень.
— И поэтому, брат мой, — произнёс он, поднимаясь, — на тебе дело. Узнай всё, чем сейчас дышит этот Хакан. Каждую мелочь. Где бывает, с кем встречается, какие у него планы. И ещё — он помедлил секунду, — узнай, что за семья у этих Лале и Мустафы. Кто они такие? Какую роль играют в Мидьяте? Мне нужно знать всё.
Али сжал кулаки. Желваки заходили на скулах — он всегда тяжело переживал несправедливость, а тут речь шла о Хакане, которого он ненавидел всей душой ещё с тех пор, как тот погубил Туркай. Но быстро взял себя в руки, выдохнул и достал телефон. Пальцы забегали по экрану — он набирал сообщения своим людям, тем, кто умел добывать информацию быстро и незаметно. Пусть пробьют семью этих бедняг — кто они, откуда, почему их не защитили.
А вот Хакан Хаканом он займётся сам. Лично.
Спустя несколько дней после трагедии, когда Лале уже пошла на поправку — медленно, но верно, — вся семья Улусой собралась в особняке за завтраком. Солнце только поднялось над садом, стол ломился от привычных яств, но воздух был наэлектризован. Не хватало только младших детей — Мурата и Ирем, которых Нурай увела кормить на кухню, подальше от взрослых разговоров.
— Нурай, — негромко подозвала помощницу госпожа Эла, промокнув губы салфеткой, — Искандер-ага сейчас уезжает, принеси его дипломат.
Девушка тут же взметнулась по лестнице, прямо в кабинет аги — только подол платья мелькнул. А Эла тем временем прожигала мужа взглядом. Смотрела на его руки, на то, как он аккуратно, неторопливо вытирал рот салфеткой после плотного завтрака, и на то, каким спокойным оставалось его лицо. Слишком спокойным. Лицо человека, который чуть не потерял дочь, не могло выглядеть вот так — без единой трещинки, без тени вины. И это добивало её материнское сердце. Каждый день. Каждую минуту.
— Хазар, — произнесла мама, и голос её был обманчиво нежным, как шёлк, под которым прячется остриё, — не мог бы ты напомнить отцу о его обещании?
Искандер и Хазар в один миг синхронно напряглись. Вилки замерли на полпути.
— О чём ты, мама? — тихо спросила Церен, переводя встревоженный взгляд с одного на другого.
— Ваш отец обещал, что Лале вернётся домой, — Эла отчеканила каждое слово, и в тишине они прозвучали как приговор. — Почему она всё ещё там, в больнице? И почему, кроме меня и Эсин, никто не навестил бедную девочку? Почему её родной отец и родной брат сидят здесь, едят омлет и делают вид, что ничего не случилось?
Эсин, сидевшая в дальнем конце стола, опустила глаза, но на губах её мелькнула едва заметная гордая улыбка. В этот момент Омер, попрощавшись, быстро зашагал к своему автомобилю — благоразумно решил не впутываться в скандал, который уже был готов разразиться.
— Жена, — грозно, понизив голос, произнёс ага, отложил салфетку и медленно поднял на неё взгляд, — а ты что, со мной не разговариваешь напрямую? Решила через детей действовать?
— Почему же, муж, не разговариваю? — Эла выпрямилась, и глаза её сверкнули. — Я просто жду, пока ты ответишь. А потом решу — стоит ли вообще иметь с тобой дальше дела.
Хазар, не дожидаясь продолжения, тут же поднялся со стула, одёрнув пиджак. За ним, словно хвостик, бесшумно поднялась и Церен.
— Мне пора в офис, — быстро сказал он, избегая смотреть на родителей. — Отвезу ещё жену в магазин. Всем хорошего дня.
Они исчезли так стремительно, что Эла и Искандер даже не заметили их ухода. Не заметили и того, как Эсин тихо выскользнула из-за стола, и как Нурай бесшумно поставила дипломат у двери и тут же удалилась, испуганно втянув голову в плечи.
— Не выводи меня из себя, госпожа Эла, — Искандер тяжело опёрся ладонями о стол. — Я всегда держу обещания, которые даю. Когда твоя дочь поправится, Мустафа привезёт её в особняк. Слово аги.
— Ты должен был пойти к ней, — голос Элы дрогнул, но она не отступила, — и умолять простить себя. Стоять на коленях, если нужно! Она чуть не погибла из-за нашего эгоизма! Из-за твоей гордости!
— Я не собираюсь просить прощения, — отрезал ага, поднимаясь. — Я всё делал так, как считал нужным. И если я позволю этим детям жить здесь, это не значит, что я их простил. Запомни это.
Эла поднялась из-за стола и просто ушла. Даже не одарила мужа своим ласковым прощанием, как делала уже много-много лет. Не коснулась его плеча, не шепнула «береги себя». Ушла, не оборачиваясь, и её прямая спина в дверном проёме была красноречивее любых слов. Ага остался один.
Он смог немного выдохнуть, но не успокоился. Что-то внутри него било тревогу, скреблось где-то под сердцем, и он никак не мог понять, в чём дело. В том ли, что его малышка Лале сейчас лежит в больнице с переломами и синяками? Или в том, что жена, его верная Эла, впервые за сорок лет посмотрела на него как на чужого? Он отогнал эти мысли.
— Дорук! — бросил он водителю, который мирно подрёмывал в тени старой туи. — Едем в офис. Быстро.
С утра ему поступило несколько звонков от Балкана — телефон вибрировал не переставая, — но он не взял трубку. Это было его принципом: никогда не отвечать на звонки по утрам, не смешивать работу с домашними делами. И всё же, если что-то случилось, он узнает у помощника уже на месте.
Но стоило Искандеру-аге войти в двери офиса, к нему тут же подлетели Балкан и Эмине — двое людей, на которых держались самые важные аспекты работы. Балкан — его правая рука, и Эмине — главный бухгалтер и финансовый мозг компании. Лица у обоих были бледные, встревоженные.
— Господин, у нас просто огромная беда! — затараторила Эмине, нервно теребя край платка.
— Скорее, пойдёмте в переговорную, — перебил её Балкан. — Хазар уже ждёт нас там.
Все трое зашли в лифт. У Искандера засосало под ложечкой. Что же могло произойти такого, что весь офис стоит на ушах? Они вышли на втором этаже, быстрым шагом прошли по коридору, где за стеклянными дверями переговорной уже сидел Хазар. Обеспокоенный, с бледным, осунувшимся лицом, он нервно постукивал пальцами по столу. И, увидев отца, вошедшего первым, его обезумевшие глаза сказали всё за него — случилось нечто непоправимое.
— Папа — только и выдавил он.
Ага остановился на пороге, переводя взгляд с одного на другого.
— Сядьте все, — скомандовал он, и в голосе его прозвучала сталь. — Сядьте и спокойно всё скажите.
Все четверо расселись за круглым столом. Ага — в самом центре, остальные — напротив, как провинившиеся школьники перед директором.
— Говорите! — потребовал он.
Хазар закинул ногу на ногу, нервно качнул носком ботинка и уставился на Балкана. Он не хотел стать тем, кто сообщит отцу эту ужасную новость. Когда он выходил утром из особняка и наконец перезвонил Эмине, он сразу для себя решил: сам говорить не будет. Хватит. Пусть кто-то другой примет на себя этот удар.
— Хазар! Балкан! — голос аги повысился.
Тогда Балкан понял, что выбора нет. Он бросил короткий, почти извиняющийся взгляд на Хазара — тот отвернулся, пряча глаза. А испуганная Эмине и вовсе тряслась, как осиновый лист, комкая в руках платок.
— Господин Искандер — тихо начал Балкан, и голос его прозвучал глухо, — у нас очень неприятные вести. Господин Джамиль
— Что с господином Джамилем? — Искандер схватился за сердце, и лицо его вмиг побелело.
— Он разрывает с нами контракт. Мы лишаемся нашего основного спонсора.
Тишина повисла в комнате. А потом Искандер взревел — так, что задрожали стёкла. Он поднялся одним резким, яростным движением, схватил кипу бумаг со стола и с грохотом сбросил их на пол. Листы разлетелись по всей переговорной, закружились в воздухе.
— Что это значит?! — прорычал он.
— Успокойся, отец, — прошептал побледневший Хазар, вжимаясь в кресло.
— Устройте нам с Джамилем встречу! — ага ударил кулаком по столу. — Сейчас! Немедленно!
Эмине, дрожащими руками, тут же выхватила из кармана телефон и набрала номер спонсора.
— Здравствуйте, господин Джамиль, — пролепетала она, стараясь придать голосу уверенность. — Господин Искандер Улусой просит вас о личной встрече — она замерла, прислушиваясь к ответу. — Да Да, конечно, я передам. Спасибо.
Эмине убрала телефон и посмотрела на агу затравленным взглядом.
— Господин Джамиль заедет в офис через полчаса. Он сказал, что будет проезжать мимо и сможет зайти всего на пять минут.
— Нахал! — вскричал Искандер, и вены на его шее вздулись. — На пять минут! После того, что натворил! После того, как всадил нам нож в спину — он даёт нам пять минут!
Он поднялся со стула и, тяжело опираясь на трость, зашагал к двери. Вошел в свой кабинет, сделал звонок по офисному телефону Айше и попросил два кофе. Минуты ожидания его многолетнего партнера казались джаханнамом. Тот, кому он доверял, предал его. Десять лет они работали вместе, рука об руку и вот, все закончилось вот так.
Айше принесла два кофе — крепкий, чёрный, без сахара, как любил ага, — и бесшумно удалилась, прикрыв за собой дверь. Через десять минут в кабинет вошёл сам Джамиль. Балкан, проводивший его до дверей, бросил короткий, полный напряжения взгляд на хозяина и тут же вышел, оставив их наедине.
Джамиль Денмез, мужчина пятидесяти лет, крупный бизнесмен, владелец сети текстильных фабрик и — до этого самого дня — верный товарищ и партнёр Искандера Улусоя, деловито уселся в кресло напротив. Он был одет с иголочки, в дорогой серый костюм, и на его ухоженном, сытом лице не было ни тени смущения или вины. Он поправил запонку на манжете и непринуждённо закинул ногу на ногу.
— Я слушаю тебя, Искандер, — произнёс он таким тоном, будто они встретились обсудить погоду.
Ага медленно поднял голову и посмотрел на него — тяжело, исподлобья. Его пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, побелели.
— Слушаешь? — переспросил он, и голос его прозвучал глухо, как раскат далёкого грома. — Это я слушаю тебя. Это ведь ты — предатель. Ты, с кем я делил хлеб и соль. Ты, кому я доверял как самому себе.
Джамиль лишь усмехнулся — легко, снисходительно, словно разговаривал с обиженным ребёнком.
— Искандер-ага, не принимай всё это так близко к сердцу. Мне предложили более выгодную сделку, и я просто согласился. Ничего личного. Бизнес. Ты сам всегда так говорил.
— Ты мог прийти ко мне, — ага подался вперёд, и его трость глухо стукнула об пол. — Мог обсудить наш контракт, потребовать больше дивидендов, лучшие условия. Мы бы договорились! Но ты просто ударил в спину, даже не предупредив.
— Я не могу тебе раскрыть все карты, — Джамиль развёл руками с притворным сожалением. — Это главное условие моего нового партнёра. Но я могу сказать так: не горюй. Найдёте нового спонсора. У вас крепкая компания, вы справитесь.
— Десять лет — Искандер злобно втянул воздух, и грудь его тяжело вздымалась. — Десять лет тебя всё устраивало. Ты получал прибыль, ты богател на наших контрактах. Что за шайтан втянул тебя в этот хаос? Кто стоит за этим?
— И этого сказать не могу, — Джамиль пожал плечами и начал подниматься с кресла, давая понять, что разговор окончен.
И тут ага произнёс это имя — то самое, что пришло ему в голову сразу, как только он услышал печальную новость. Оно вспыхнуло в мозгу, как молния, и теперь сорвалось с губ, обжигая:
— Это Хакан Узуноглу переманил тебя?
Джамиль замер на полпути. Всего на секунду. Его лицо не дрогнуло, но в глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли подтверждение. Он ничего не сказал, но Искандеру этого мгновения хватило. Кто же ещё мог так сильно желать насолить семье Улусой? Сначала Лале, теперь бизнес. Этот зверь методично разрушал всё, что было дорого аге.
— Будь здоров, Искандер, — бросил Джамиль через плечо, уже взявшись за ручку двери. — Береги себя. Сердце у тебя не железное.
И вышел. Просто вышел. Оставил мужчину одного — с дрожащими руками, с трясущейся от ярости челюстью, с пустотой в груди. Искандер смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как его многолетний, выстроенный с таким трудом мир рушится по кирпичику. И за всем этим стоял один человек. Хакан.
Мустафа закончил работу и уже мчал в сторону больницы, лавируя между машин, нервно поглядывая на часы. Сегодня Лале выписывают, а он уже изрядно опаздывает — задержал последний заказ, какой-то старик с рынка, которого он просто не мог не подвезти. Внутри него теплилось чувство ожидания — трепетное, почти забытое. Сейчас он заберёт сестру, и они вернутся в отчий дом. Туда, где прошло их детство. Туда, где она будет в безопасности, где о ней позаботятся. Ведь так сказал отец. Отец, который вчера позвонил ему сам — впервые за семь лет.
Он вошёл в палату, когда на часах уже пробило шесть вечера. Лале сидела на краю кровати, одетая в простое, но чистое платье, и выглядела гораздо лучше, чем несколько дней назад. Синяки на лице почти сошли, осталась лишь лёгкая желтизна на скуле, а запястье было аккуратно загипсовано. Но всё же сердце Мустафы болезненно сжалось, когда медсестра начала осторожно снимать с головы девушки бинт — виток за витком. Под ним обнаружился уже затянувшийся шрам на виске, и волосы вокруг него были коротко острижены. Но Лале сидела с высоко поднятым подбородком, прямая, как струна, и в её глазах не было ни капли жалости к себе. Она уже ждала его. Ждала, что сейчас они поедут в особняк и она сможет увидеть дочь.
— Как она? — спросил Мустафа у медсестры, не сводя глаз с сестры.
— В полном порядке, — мягко улыбнулась женщина. — Сейчас я принесу документы о выписке, вы подпишете и можете забирать свою сестру. Только пусть бережёт себя: никаких резких движений, гипс не мочить, и побольше отдыха.
Медсестра вышла, и они остались вдвоём. Лале смотрела на брата, и глаза её были полны надежды — той самой, что теплилась в ней даже в самые тёмные времена.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, присаживаясь рядом.
— Хорошо, — ответила она, и голос её окреп. — Немного ещё ноет тело, но это ерунда. Я просто хочу домой. Хочу увидеть Ирем.
— Я принесу кресло, — решительно сказал Мустафа. — Не хочу, чтобы ты шла пешком до машины. Ты ещё слишком слаба.
Он быстро вышел в коридор, переговорил с медбратом и выпросил инвалидное кресло. Затем вернулся на стойку регистрации и подписал все бумаги — размашисто, не читая, лишь бы скорее. А когда снова вошёл в палату, Лале уже стояла, опираясь здоровой рукой о спинку кровати.
— Ну кто просил вставать? — проворчал он, но в голосе его была только нежность.
Он аккуратно, словно хрустальную, помог сестре, усадил её в кресло, укрыл колени пледом. Затем медленно, стараясь не трясти, выкатил Лале в больничный коридор, а оттуда на улицу, где их ждал тёплый вечерний воздух и старенькое такси.
Дойдя до машины, Мустафа открыл дверцу, легко, но осторожно подхватил сестру на руки и пересадил на пассажирское сиденье. Она была лёгкой, почти невесомой.
И вот они уже мчались по пыльным мидьятским дорогам, мимо старых каменных домов и оливковых рощ, прямо в свой родной дом. Туда, где теперь их ждали. Где ждала Ирем. Где, может быть, даже отец встретит их на пороге — не с упрёком, а с объятиями. Мустафа смотрел на дорогу, но краем глаза видел, как Лале улыбается, прижавшись лбом к стеклу, и впервые за долгие-долгие дни на сердце у него стало чуть легче.
Они оказались перед дверьми особняка. Высокие кованые ворота, увитые плющом, те самые, что когда-то захлопнулись перед ними, теперь медленно и торжественно распахнулись. Лале снова сидела в кресле, укрытая лёгким пледом, а Мустафа стоял позади, крепко держась за ручки. Они гордо вошли внутрь — словно не возвращались с повинной, а возвращали себе то, что принадлежало им по праву.
Но их никто не встретил. Только несколько охранников у входа да привычный шелест листвы в саду.
— Где все? — настороженно спросил Мустафа, оглядывая пустой двор.
— Сейчас сообщу, что вы пришли, — ответил один из работников и торопливо скрылся в доме.
Мустафа напрягся. Как же так? Отец ведь сам позвал их — позвонил вчера, говорил сухо, но твёрдо. Почему же он не сказал остальным, что они сегодня приедут? Неужели снова? Неужели опять
Через несколько минут во двор выбежала Эсин, а за ней — Эла и Нурай, вытирающая руки о передник.
— Сестра! Брат! — воскликнула Эсин, подбегая так быстро, что едва не споткнулась о каменную плитку.
Она опустилась на колени прямо перед испуганной, растерянной Лале, взяла её здоровую руку в свои.
— Ты почему в кресле? Что-то серьёзное? Тебе больно?
— Мне пока тяжело ходить, дорогая, — Лале попыталась улыбнуться. — Но почему нас никто не встретил? Отец ведь нас позвал. Он сам позвонил.
Эсин округлила глаза.
— Он ничего нам не сказал, сестра. Ни слова. Но какая разница? — она сжала её пальцы. — Главное, что вы теперь дома. Остальное не важно.
Эла подошла ближе — медленно, величественно, но в глазах её стояли слёзы. Она положила свою мягкую, тёплую ладонь на руку Лале и нежно сжала.
— Доченька, как ты?
— Уже лучше, мама. Спасибо. Намного лучше.
Эла подняла взгляд на Мустафу — вопросительный, но не враждебный. Словно спрашивала: «Что же вы тут делаете? Почему вернулись сейчас?»
— Нас позвал отец, — коротко ответил парень, всё ещё стоя за креслом сестры.
И в глазах матери заискрилась радость — та самая, которую она так долго прятала под маской строгости и смирения. Она выпрямилась и оглядела двор, словно впервые за долгое время увидела его таким, каким он должен быть: полным детей.
— Проходите! Не стойте на пороге. Нурай! — позвала она, и голос её зазвенел. — Готовь комнаты! Комнаты Лале и Мустафы, немедленно!
Нурай, широко улыбаясь, всплеснула руками и тут же побежала в сторону комнат на первом этаже — туда, где раньше жили близнецы и где сейчас не было ничего, кроме многолетней тишины и пыли на запертых дверях.
Мустафа докатил кресло с сестрой до диванчиков и кресел, что стояли в тени старой туи — того самого места, где семья всегда собиралась поговорить и попить чай. Он снова поднял сестру — легко, хоть и осторожно, — и аккуратно усадил на мягкие подушки. Рядом с Лале тут же опустилась Эла и с огромной, трепетной любовью взяла дочку за руку. Лале на мгновение замерла — она даже не поверила. Словно эта материнская любовь была сном, миражом, который вот-вот растает. С другой стороны присела Эсин, положила руку на колено сестры, и её тёплые пальцы чуть подрагивали. Мустафа сел напротив и облегчённо выдохнул.
— Мужчины ещё не вернулись? — спросил он.
— Хазар позвонил мне днём, — ответила госпожа особняка, поправляя платок. — Сказал, в офисе какой-то переполох. Думаю, скоро уже будут.
— Где Ирем? — тихонько спросила Лале, и голос её дрогнул.
— Они с Муратом в подготовительной школе, — мягко ответила Эла. — У девочки пока небольшие проблемы с учёбой, нужно немного подтянуться перед основной школой. Но она умница, схватывает на лету.
— Ох, — Лале тяжело вздохнула, опустив голову. — Я старалась дать ей азы, учила её всему, чему могла но не смогла. Времени не хватало, сил Спасибо вам, что занялись ею.