- -
- 100%
- +
Она прекрасно понимала отчаяние Агес, потому что сама прошла через подобное, хоть и в иной форме. Она знала, каково это — быть чужой, быть беззащитной. И именно поэтому она с ужасом осознавала, что никакой побег не спасет Агес. В одиночку, без связей, денег и защиты, с поддельным чипом, ее хрупкая, умная дочь станет легкой добычей для любого, кто заметит подлог. Система не прощает таких нарушений. Лерамина скорее готова была отдать дочь под опеку ненавистного Идага, надеясь как-то выторговать у него условия, чем позволить ей бесследно сгинуть в подполье или сгнить в тюрьме. Подчинение казалось единственным, пусть и отравленным, шансом на выживание.
Лерамина выдохнула, снова пытаясь взять себя в руки. Она мягко, но настойчиво высвободила свою руку из сжатия дочери.
— Я... я все же поговорю с ним. Попробую найти какие-то аргументы. Может быть, он позволит тебе остаться здесь, под моим присмотром, до окончания какого-то срока... — Голос ее звучал безнадежно, и они обе это понимали.
Наступила тяжелая пауза. Лерамина, пытаясь хоть как-то разрядить гнетущую атмосферу, снова посмотрела на потухший экран, а затем перевела взгляд на дочь, силясь изобразить подобие улыбки.
— Так... чем ты была занята, пока я не пришла? — спросила она, и в ее тоне прозвучала натянутая, почти неестественная легкость. — Опять разбирала свои схемы? Увлеклась чем-то интересным?
Агес откинулась на спинку пуфа, чувствуя, как ее охватывает леденящая апатия. Мир сжимался до размеров клетки, и все ее попытки вырваться разбивались о стены реальности. Она посмотрела в синеватый полумрак комнаты, где только что парили голограммы ее тайной свободы.
«Интересного? — беззвучно повторила она про себя. — Да. Я как раз собиралась совершить самоубийство. Не физическое, нет. Просто убить Ратье Арнева. Навсегда стереть его с лица цифрового мира».
Она потянулась к сенсорной панели и резким жестом включила интерфейс. Синеватый свет снова залил комнату, но теперь он казался зловещим. Агес собиралась показать матери ту самую ошибку, свой последний аргумент против системы, который теперь уже не имел значения.
— Вот, смотри. Импульсный стабилизатор. Официальная схема. А вот здесь, — ее палец, все еще дрожащий от недавней истерики, ткнул в сложный узел резонансных контуров, — фундаментальный просчет. При пиковой нагрузке здесь возникнет каскадный резонанс, и...
Она замолкла, уставившись на экран. Ее глаза расширились от изумления.
Голографическое поле, которое она свернула несколько минут назад, было теперь заполнено бурлящей активностью. В центре красовалось ее собственное, только что написанное и, как она была уверена, неотправленное сообщение. Заголовок «Критический анализ. Ошибка в базовой схеме» горел красным, привлекая внимание. А под ним — лавина ответов.
Сердце Агес бешено заколотилось, на этот раз от леденящего ужаса. Она судорожно пролистала вверх, к исходному посту. Да, это был ее текст. Ее расчеты. Ее моделирование катастрофического отказа. И стояла метка времени — отправлено ровно в тот момент, когда в дверь постучали. Ее палец, дернувшийся от испуга, все-таки нажал виртуальную клавишу.
— Нет... — вырвалось у нее шепотом. — О, нет...
Лерамина, почуяв неладное, шагнула ближе, ее взгляд скользнул по мерцающим строчкам. Она не понимала технических деталей, но язык цифрового общения был универсален. Она видела тонны комментариев, стремительно растущий рейтинг поста и самые частые слова, мелькавшие в обсуждении: «проверка», «сенсация», «вызов администрации».
Агес лихорадочно читала, проглатывая сообщения. Первые отклики были скептическими, полными насмешек над «выскочкой-студентом». Затем тон начал меняться. К обсуждению подключились ветераны форума, чьи имена она знала по их научным работам. Они проверяли ее выкладки. И находили их безупречными.
«Расчеты Ратье Арнева корректны», — написал один из модераторов, пользователь с репутацией живого классика. — «Требую немедленного пересмотра учебного модуля и уведомления Комитета по энергетической безопасности».
Кто-то другой уже запустил симуляцию на мощном кластере и выложил видео, где виртуальный стабилизатор с официальной схемой ярко вспыхивал и рассыпался на пике нагрузки.
Агес смотрела на этот виртуальный взрыв, и ее охватило странное, двойственное чувство. Гордость — ее нашли, ее ум признали. И всепоглощающий страх — потому что теперь на «Ратье Арнева» был направлен прожектор самого пристального внимания. Алгоритмы сканирования аномалий уже должны были начать свою работу, копаясь в цифровом следе несуществующего юноши, пытаясь найти несоответствия.
Она добилась того, чего хотела. Ошибка будет исправлена. Возможно, это спасет чью-то жизнь.
Но она же и подписала смертный приговор своему единственному убежищу. Ее тайна, ее хрупкий цифровой двойник, теперь висел на волоске. И этот волосок уже начинали подпаливать лучи всеобщего внимания. Ее личное отчаяние и крах в реальном мире странным образом совпали с триумфом и неминуемой гибелью ее виртуального «я». Она сидела, парализованная, глядя, как ее призрачная крепость, которую она так тщательно выстраивала, начинает рушиться под аплодисменты.
— Что случилось, Агес? — мягко спросила она, опускаясь рядом.
— Они увидят! — выдохнула Агес, ее взгляд был прикован к бурлящему голографическому чату. — Администраторы, сканеры... Они начнут проверять Ратье. Искать несоответствия. Один неверный шаг в цифровом следе, одна случайная проверка биометрии в случайном терминале... И все. Они найдут меня.
Ее голос дрожал, окрашенный предчувствием неминуемой катастрофы. Казалось, стены ее убежища рухнули, обнажив беззащитную душу перед всем миром.
Лерамина медленно покачала головой. На ее лице, обычно выражавшем лишь тихую печаль, появилось странное, почти отчужденное спокойствие.
— Они ничего не увидят, — произнесла она тихо, но с такой несокрушимой уверенностью, что Агес на мгновение отвлеклась от монитора. — Они не найдут тебя. Никогда.
Агес уставилась на мать, не понимая.
— Чип, который я достала для тебя, — продолжала Лерамина, ее голос стал ровным и методичным, словно она зачитывала отчет, — это не просто украденный идентификатор погибшего. Он настоящий. Он вшит в сеть. У Ратье Арнева есть история, есть биометрия, есть цифровой след, который тянется с самого детства. Он дышит, он живет в системе. Алгоритмы проверяли его десятки раз. И будут проверять снова. Они не найдут ничего, потому что нечего искать.
Она сделала паузу, глядя на изумленное лицо дочери.
— Я не говорила тебе об этом. Потому что знала, какая ты попрыгунья. И порой бываешь весьма азартной для женщины. Ты не смогла бы довольствоваться лишь учебой. А это... это привлекло бы внимание другого рода. Внимание живых людей, а не машин. А против людей, увы, даже самая лучшая легенда бессильна.
Агес молчала, переваривая услышанное. Гора страха, что давила на нее секунду назад, начала медленно рассыпаться, сменяясь странным, почти пугающим ощущением безопасности. Ее мать, хрупкая гаваардка, все эти годы держала в руках нити этой сложной, опасной игры. Она построила для дочери целую крепость с призрачным гарнизоном.
— Значит... я в безопасности? — тихо спросила Агес, все еще не веря.
— Пока ты осторожна, — поправила ее Лерамина. — Пока Ратье остается дерзким, но послушным студентом, а не революционером, ты в безопасности. Но твой сегодняшний поступок был на грани.
Она поднялась с пуфа, ее фигура в синеватом свете снова казалась беззащитной, но внутри нее теперь ощущалась стальная воля.
— А теперь... пора спать, — сказала Лерамина, и в ее голосе снова зазвучала знакомая, материнская нота, смешанная с непоколебимой решимостью.
Агес потушила монитор. Комната снова погрузилась в полумрак, освещенная лишь ночным светильником. Она в безопасности. Но радость быстро сменила печать. Какой смысл радоваться, если уже ничего не изменить. Мать права - она не сможет убежать. Она не приспособленна к самостоятельной жизни. Она не сможет убежать. Куда? Она — продукт Гаваарда и заботливой, но железной опеки отца. Она не знала, как добывать еду, если ее не приносил автоматон, как платить по счетам, которые всегда оплачивались автоматически, как вести переговоры с грубыми и жадными поставщиками на шумных базарах. Одной ей и дня не протянуть.
Она медленно подняла на мать взгляд, в котором читалась уже не паника, а тяжелая, холодная обреченность.
— Когда? — тихо спросила она. — Когда я должна буду ехать с ним?
Лерамина замерла у двери, ее силуэт вырисовывался на фоне слабого света из коридора.
— Я не знаю, — ответила она честно. — Пока не знаю. Но завтра... завтра будет новый день. И завтра мы с тобой решим, что делать дальше. А сейчас — спать.
Дверь бесшумно закрылась, оставив Агес наедине с тишиной и мерцающей в темноте «Облачком». Она легла, уставившись в потолок.
Она всю жизнь слушалась. Сначала отца, чье слово было законом, пусть и смягченным любовью. Его запрет на официальную учебу был единственным, что она осмелилась нарушить, и то — с помощью матери, втайне, испытывая жгучий стыд и восторг одновременно. А он, Шебад, даже не подозревая об этом, продолжал решать все ее проблемы, держать удар, ограждать от жестокости внешнего мира. Он был ее щитом. Теперь этого щита не стало.
Возможно, мать сумеет что-то выторговать. Возможно, Идаг, поглощенный своими заводами и синдикатом, будет лишь изредка вспоминать о ее существовании, заточив в каком-нибудь поместье под присмотром слуг. И тогда... тогда, если она будет осторожна, если сможет обмануть бдительность дяди и его приспешников... ее жизнь не так уж и изменится. Тот же самый затворнический образ существования. Та же самая комната, пусть и в другом мире. Тот же самый голографический монитор и запретные курсы, в которые она будет пробираться под надежным прикрытием Ратье.
Мысль была горькой, но странно успокаивающей. Она вынуждена подчиниться. Это — единственная разумная стратегия. А кто знает... Может, в Карведеле ее жизнь в конечном счете окажется похожей на ту, что была здесь? Пусть и лишенная материнского общества, пусть и под дамокловым мечом дядиной ненависти, но все же — ее собственная, внутренняя жизнь, полная тихих открытий и инженерных озарений. Главное — суметь обмануть Идага. Сделать вид, что она — та покорная, безропотная девушка, которой он хочет ее видеть. Спрятать свой ум, свой огонь, глубоко внутри, за маской послушания.
Она повернулась на бок, глядя на спящее «Облачко», чей перламутровый бок мерцал в темноте. В ее груди, рядом с ледяным комом обреченности, теплилась крошечная, но твердая искорка решимости. Она не будет ломаться. Она наберется терпения и подождет. И может ей повезет, как когда-то ее матери - встретить мужа, который полюбит ее и будет ценить. И уже у него она сможет отвоевать свое право на ту жизнь, которую она хочет. Или, по крайней мере, на ее подобие.
Глава 2
В Распределительном центре дышать было тяжелее, и непонятно, действительно ли причина была в воздухе или в неизбежности расставания. Агес сидела на холодной полированной скамье, вцепившись пальцами в складки своего траурного платья, пока рядом, обняв ее за плечи, сидела Лерамина. Ее тонкие пальцы с нежностью гладили волосы дочери — эти непослушные пшеничные пряди, вечно выбивавшиеся из строгих гаваардских укладок.
«Облачко» осталось дома, в своей корзинке. Его не разрешили взять — багаж был строго лимитирован, да и Идаг ясно дал понять, что «никаких сентиментальных излишеств».
— Я сделаю все возможное, — тихо, но очень четко говорила Лерамина, ее губы почти не шевелились, чтобы не привлекать внимания немногочисленных пассажиров зала распределения. — Я сразу же обращусь к Гарону. Даже по меркам Карведеля, опекун не может полностью лишить мать права видеться с дочерью. Это будет выглядеть чудовищно. Я буду приезжать. Как можно чаще. Я обещаю тебе.
Агес молча смотрела перед собой на сияющий шлюз, за которым угадывался силуэт карведельского грузо-пассажирского судна — угловатого, с грубыми металлическими пластинами на корпусе, так непохожего на изящные глидеры Гаваарда. Но мыслями она была не здесь. Она вернулась на два дня назад, в тот самый момент, когда в гостиной их дома вспыхнула голограмма.
Он сидел в кресле, за его спиной угадывались стеллажи с чуждыми гаваардскому вкусу механизмами. Идаг. Ее дядя, которого она видела впервые в жизни. Его взгляд — тяжелый, оценивающий — скользнул по ней с головы до ног, и Агес почувствовала себя дефектным товаром, доставленным на склад с опозданием.
Он изучал ее, и в его глазах читалось странное, презрительное довольство. Он видел то, что видел: хрупкую, почти детскую фигуру, лишенную пышных форм, ценимых в Карведеле, бледное лицо, слишком большие, по-гаваардски наивные глаза. Она была квинтэссенцией всего, что он презирал в ее родном мире. И этот факт несомненно радовал его — выдать замуж такую будет сложно. Ее непривлекательность по меркам его мира была его страховкой.
Но в то же время его эстетический вкус, привыкший к иному эталону, явно оскорбляла эта худоба. Его взгляд скользнул по ее тонким запястьям, задержался на ключицах, и его губы на мгновение искривились, будто от душного карведельского смога. Он был рад ее ущербности, но ему было противно на нее смотреть.
«— Надеюсь, ты понимаешь, что правила в Карведеле иные, — прозвучал тогда его голос, холодный и отточенный. — Никаких гаваардских сантиментов. Никаких иллюзий».
Воспоминание было таким ярким, что Агес на мгновение перестала слышать утешающий шепот матери. Она снова ощутила на себе тот взгляд, который одним лишь своим холодным прикосновением стирал все ее будущее, оставляя лишь роль нежеланной помехи, неприглядного сосуда для ненавистных ему сорока семи процентов.
Голос Лерамины дрогнул:
— Я буду бороться за каждую встречу. За каждый голосо-звонок. Он не имеет права нас разлучать. Не имеет.
"В Гаваарде — не имеет, — снова, уже затасканно и устало, подумала Агес. Здесь, где твой статус вдовы и гаваардки еще что-то значит. Там ты для него никто. Чужая. Мать той, кто стоит между ним и его богатством. Зря ты веришь, что законы, права, договоренности что-то значат. Там, в Карведеле.
Она хотела сказать матери, что все это — иллюзия. Что «выглядеть чудовищно» — его меньше всего заботит, когда на кону его власть и ненавистные ему сорок семь процентов. Что ее, Агес, могут запереть в самой дальней комнате самого глухого поместья, и никакой Гарон не сможет этого оспорить, потому что опекун «действует в интересах подопечной», а что именно является этими интересами — решает он сам.
Но она промолчала. Зачем отнимать у матери эту последнюю соломинку? Зачем лишать ее той хрупкой надежды, что позволяла ей сейчас держаться, не разрыдаться здесь, на этом сияющем, бездушном вокзале, при всех?
— Я знаю, мама, — тихо выдохнула она, опуская голову ей на плечо. Платье Лерамины пахло знакомым, успокаивающим ароматом — легкой смесью озона и цветочной эссенции, запахом дома, который теперь рушился. — Я буду ждать тебя.
— *Пассажирка рейса CG-847 «Крепость-Гаваард», Агес Талвин. Пройдите, пожалуйста, к шлюзу номер семь для окончательной проверки документов и посадки.*
Слова повисли в воздухе, безличные и неумолимые. Лерамина вздрогнула, ее пальцы инстинктивно сжали плечо дочери. Агес медленно подняла голову с материнского плеча. В ее глазах не было ни страха, ни протеста — лишь плоская, выцветшая пустота, которую она собрала по крупицам за эти два дня.
— Пора, — тихо сказала она, отводя взгляд от дрожащих губ Лерамины.
Она встала, выпрямив спину. Траурное платье, еще недавно бывшее частью ее старой жизни, теперь казалось униформой заключенной, которую ведут к месту отбытия наказания. Лерамина тоже поднялась, ее изящные руки беспомощно повисли вдоль тела.
— Напиши, как только прибудешь. Хоть строчку. Пожалуйста.
Агес лишь кивнула. Она сделала шаг к сияющему проему шлюза, затем еще один. Ноги были тяжелыми, словно отлитыми из свинца. Она не оборачивалась, чувствуя на спине пристальный взгляд матери — единственное теплое пятно в ледяном зале.
На пороге шлюза ее остановил служащий в строгой, темной форме Карведеля — ни дать ни взять младшая копия Идага. Он молча протянул руку. Взгляд его скользнул по ее лицу, по платью, и в его глазах Агес прочла то же самое отчужденное презрение, что и у дяди. Дефектный товар. Гаваардская диковинка.
— Документы, — коротко бросил он.
Агес подала ему гиддок с биометрическими данными. Его пальцы, холодные и безразличные, едва не задели ее ладонь. Он бегло проверил голограмму, сверил с планшетом и кивком указал ей пройти дальше.
— Счастливого пути, мисс Талвин, — произнес он фразу, лишенную всякого смысла, кроме ритуального.
Сделав последний шаг, Агес оказалась в узком переходе, ведущем в чрево корабля. Воздух здесь пах озоном, смазкой и холодным металлом. Пахло чужой жизнью. Она услышала, как за ее спиной с шипением начал закрываться массивный шлюз. Через сужающуюся щель она увидела фигуру Лерамины — одинокую, неподвижную, застывшую в немом крике. Ее лицо было искажено болью, рука поднята в беспомощном прощании.
Агес не подняла руки в ответ. Она лишь смотрела, пока стальная стена не встала между ними окончательно, не оставив ни щели, ни звука. Глухой удар магнитов прозвучал как приговор.
Тишина в переходе стала абсолютной. Давящей. Воздух действительно был другим — густым, с примесью чуждых газов. Теперь не оставалось сомнений: причина была и в нем, и в неизбежности.
Служащий, не назвавший своего имени, провел ее по лабиринту узких, слабо освещенных коридоров. С каждым шагом привычный гаваардский комфорт оставался где-то позади, растворяясь в царстве утилитарного металла и оголенных коммуникаций. Воздух гудел от вибрации, исходившей от самого остова корабля, и этот гул отзывался в костях.
— Ваша каюта, — отрывисто бросил сопровождающий, останавливаясь у неприметной двери с кодом «Дельта-7-Эпсилон». Он ввел шипящий код, и дверь со скрежетом отъехала в сторону, открывая крошечное помещение, больше похожее на камеру или технический отсек.
Агес переступила порог, и ее обдало волной сконцентрированного гула. Здесь он был в разы сильнее, буквально впитывался в кожу. Стены были голыми, без привычных голопроекторов или хоть какого-то намека на уют. В углу стояла приварная к полу койка, у противоположной стены — маленький умывальник и блок рециркулятора воздуха, испускающий едкий химический запах.
Но ее внимание привлекла задняя стена каюты — не ровная, а выпуклая, покрытая массивными теплоотводящими ребрами. Она была горячей на ощупь, даже на расстоянии. И сквозь обшивку доносился не просто гул, а низкочастотный вой, мощный и неумолимый.
Ионный двигатель.
Каждый ребенок в Гаваарде знал основы. Жилые отсеки всегда выносились в носовую часть, подальше от излучения и вибраций силовой установки. Каюты в хвостовых секциях, вплотную к двигателям, отводились для робототехники и иногда — для низкорангового техперсонала, работавшего здесь вахтовым методом в защитных костюмах. Размещать здесь пассажира было не просто неуютно. Это было опасно.
В ее голове тут же всплыли обрывки знаний: «Нестабильность поля ионного кластера... Риск прорыва когерентного излучения при скачках... Незапланированные гравитационные флуктуации...»
Она повернулась к служащему, который наблюдал за ней с тем же безразличием.
— Здесь... рядом с двигателем, — тихо сказала она, не в силах скрыть легкое дрожание в голосе.
Он холодно посмотрел на нее, и в его глазах не было ни тени удивления или оправдания.
— Места распределяются в соответствии с классом билета и статусом пассажира, мисс Талвин, — отчеканил он. — Для вас было выделено именно это помещение.
Агес смущенно опустила взгляд, разглядывая свои руки. Она сделала шаг вперед, и ее тихий голос прозвучал странно четко на фоне постоянного гула и ее смущения.
— На Гаваарде пассажиров не селят в смежных с реакторным отсеком каютах, — сказала она тихо. — И не потому, что это некомфортно. А потому что пассажиры бывают разные. В состоянии аффекта, страха, неадекватности... Они способны нанести ущерб системам, от которых зависит жизнь всего судна. Разве правила Карведеля не предусматривают подобных рисков?
На лице служащего, наконец, появилась эмоция. Не удивление, а скорее легкое, презрительное раздражение. Он скользнул взглядом по ее хрупкой фигуре, по тонким, бесполезным с точки зрения карведельских эталонов рукам.
— Правила предусматривают все возможные сценарии, — его голос стал еще более металлическим. — В том числе и необходимость изоляции потенциально нестабильных элементов. Системы двигателя защищены лучше, чем вы можете представить. Попытка повредить их потребует... значительных усилий. И будет пресечена задолго до того, как станет опасной. Правила техники безопасности вам пришлют на бортовой планшет. Настоятельно рекомендую их изучить. Любое вмешательство в работу корабельных систем карается в соответствии с уголовным кодексом Карведеля.
Он сделал паузу, дав ей понять весь смысл его слов.
— Я поняла, — тихо сказала Агес, вновь опуская взгляд. — Благодарю за разъяснения.
Служащий, удовлетворившись ее капитуляцией, кивком указал на приварную койку.
— Занмите место. Взлет через семь минут.
Дверь закрылась, и Агес осталась одна. Гул двигателя, теперь ничем не сдерживаемый, заполнил собой всё — он давил на барабанные перепонки, вибрировал в зубах, проникал глубоко внутрь черепа. Она медленно опустилась на край койки, ощущая холод приваренного металла даже сквозь ткань платья.
Мысли текли вяло, пробиваясь сквозь гудящую пелену. Все это странно. Странно или...
Она заставила себя отбросить последнюю мысль. Нет, это было слишком чудовищно, слишком параноидально. Он хочет меня запугать. Унизить. Показать, кто здесь хозяин. Довести до истерики, чтобы я с самого начала поняла свое место — место тихой, бесправной вещи. Но не этого... Не того, что ты сейчас подумала.
Ее инженерный ум, привыкший раскладывать реальность на схемы и алгоритмы, принялся анализировать обстановку с холодной, отстраненной точностью, пытаясь найти логичное, не связанное с покушением на жизнь объяснение. Размещение пассажира в непосредственной близости от ионного двигателя... Против всех норм. Даже для Карведеля. Это же прямая угроза здоровью. Даже для низкорангового персонала здесь работают в защитных костюмах и вахтовым методом.
Она мысленно представила схему типичного грузо-пассажирского судна. Жилые модули — в носовой части, подальше от излучения, вибраций и теоретически возможных аварий силовой установки. Инженерные палубы, техотсеки, склады — в корме. Двери между секциями, рассчитанные на изоляцию в случае разгерметизации или пожара. Стандартная, отработанная десятилетиями схема.
"А здесь... - Она положила ладонь на горячую ребристую стену. Вибрация отозвалась во всем теле. - Здесь я — в самой эпицентре. В случае аварии... в случае сбоя поля... или каскадного резонанса..."
Она мысленно достроила мысль, и по спине пробежали ледяные мурашки. В случае аварии я пострадаю первой. И не то что до спасательных капсул добежать не успею... выйти из каюты не смогу. Она бросила взгляд на массивную, герметичную дверь. В аварийной ситуации ее могли заблокировать дистанционно. Или просто давление, температура, радиационный всплеск сделали бы этот выход бесполезным.
Она резко оборвала себя.
"Нет. Не настраивайся на худшее. Это просто демонстрация пренебрежения. Он хочет, чтобы мне было плохо. Неудобно. Страшно. Чтобы я сломалась морально, еще до прибытия. Чтобы было проще мной управлять."
Она попыталась в это поверить. Это было ужасно, но... рационально. В рамках той жестокой, но все же понятной логики власти и контроля, которую она начала изучать со слов матери. Запугать — подчинить — использовать.
Но ее знания упрямо твердили обратное. Знания, почерпнутые из технических мануалов и форумов по звездной навигации, которые она читала под видом Ратье. Нестабильность поля ионного кластера... Риск прорыва когерентного излучения... Это были факторы, которые при определенном стечении обстоятельств превращали хвостовой отсек в смертельную ловушку.
"Это... это просто меры безопасности. Суровые, карведельские. Ничего личного, — пыталась она убедить себя, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки. — Он ненавидит меня, да. Но он карведелец. Я — его кровь. Пусть испорченная гаваардской примесью, но все же родственная. Он не пойдет на... на такое. Это против всех его кодексов чести, пусть и извращенных. Он будет использовать меня. Выдаст замуж. Запрячет в поместье. Но не станет... убивать."