- -
- 100%
- +
Снаружи, за корпусом глитера, послышался мощный скрежет массивных механизмов. Свет в отсеке погас, сменившись аварийным красным. Загорелась надпись: «РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ».
Внешняя створка шлюза медленно поползла в сторону, открывая ослепительное марево. Яркий, медного оттенка свет хлынул внутрь, и Агес зажмурилась от неожиданности.
Перед ней, простираясь до самого горизонта, лежала бескрайняя пустыня. Красный, рыжий, почти кровавый песок, дюны, волнами уходящие вдаль, и безжалостное солнце в блеклой, выцветшей атмосфере.
Пустыни Ордела, что отделяли Гаваард от Карведеля.
В тот же миг стена из аэрогеля с оглушительным треском распалась на куски. В проеме, объятые дымом и яростью, стояли двое пиратов. Грох, весь в белой пыли, словно призрак, поднял свою плазменную винтовку.
— Гаваардская шлюха! — проревел он.
Агес, не раздумывая, рванула рычаг управления тягой вперед.
Глитер, все еще ориентированный на открытый шлюз, дернулся и рванул в проем. Плазменный заряд просвистел в сантиметрах от кабины, опалив корпус.
И вот она — свобода. Оглушительный ветер, песок, бьющий в стекло, и бескрайнее, пугающее безмолвие красной пустыни. Корабль-тюрьма, корабль-ловушка остался позади, гигантским раненым зверем, возвышающимся над дюнами.
Агес судорожно вцепилась в штурвал. Ее пальцы скользили по потным рукояткам. Глитер вилял, рыскал, подчиняясь не столько ее дрожащим рукам, сколько порывам горячего ветра, бушующего над пустыней. Он то проваливался в воздушные ямы, то взмывал вверх, заставляя сердце Агес замирать где-то в горле.
Она боялась оглянуться. Боялась увидеть на радаре или в задние камеры погоню — другие глитеры пиратов, вырвавшиеся из брюха корабля. Но на экране, помимо предупреждений о перегрузке двигателей и повреждении корпуса, царила пустота. Лишь одинокая метка разбитого транспорта быстро уменьшалась позади.
«Улететь. Просто улететь подальше», — это была единственная мысль, пульсирующая в сознании, заглушая панику.
Она толкнула рычаг тяги вперед, заставив глитер с ревом рвануть сквозь марево. Песчаная буря била в лобовое стекло, превращая мир за ним в рыжую, движущуюся стену. Агес летела почти вслепую, полагаясь на показания высотомера, чтобы не врезаться в дюну.
Управление было кошмаром. Аппарат кренился, заносило, он не слушался. Она была инженером-теоретиком, а не пилотом. Ее знания о импульсных стабилизаторах и резонансных контурах были бесполезны здесь, в этой кабине, трясущейся как в лихорадке. Каждый вираж давался с трудом, каждое выравнивание было победой.
Но она летела. Прочь от корабля, прочь от смерти. Минуты складывались в часы. Солнце, медное и безжалостное, начало клониться к горизонту, отбрасывая длинные, искаженные тени от барханов. Бескрайнее море песка под ней меняло оттенки — от ярко-рыжего к кроваво-красному, а затем к глубокому пурпуру.
Напряжение постепенно начало сменяться усталостью. Руки затекли, веки слипались. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и сосущую под ложечкой тошноту. Она не знала, куда летит. Знала лишь, что пустыни Ордела простирались на сотни тысяч километров с небольшими очагами варварских поселений. Ей нужно было долететь, и уже не важно куда - в Гаваард или Карведель. Главное, подальше от песка.
Внезапно резкий, визгливый сигнал пробился сквозь гул двигателя. На панели замигал красный индикатор — «ТОПЛИВО КРИТИЧЕСКОЕ».
Сердце Агес упало. Она лихорадочно сканила интерфейс, ища данные о запасе хода. Цифры были неутешительными. Еще несколько километров. От силы.
Она потянула штурвал на себя, пытаясь найти ровную площадку для посадки. Но пустыня была безжалостна — одни лишь волны дюн, уходящие за горизонт.
Двигатель захлебнулся. Гул сменился прерывистым, хриплым кашлем. Глитер дернулся, потерял высоту.
Агес изо всех сил потянула на себя ручку, пытаясь выровнять падение. Песок стремительно приближался.
Удар был жестким, но не катастрофическим. Глитер с грохотом плюхнулся на склон гигантской дюны, пропахал по песку несколько метров и, накренившись, замер.
Тишина.
Глухая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего корпуса и завыванием ветра снаружи.
Агес сидела, вцепившись в подлокотники кресла, вся дрожа от перенапряжения. Перед ней, за стеклом, покрытым слоем красной пыли, лежала бескрайняя, безжизненная пустыня. Где-то там, за сотни километров, возможно, был ее дом, Гаваард. А здесь, сейчас, была только она, и пустота.
Она выбралась. Она пережила кораблекрушение, пиратов, падение. Каким то чудом. Но шансы выжить в пустыне одной казались такими же призрачными, как мираж над раскаленным песком.
Глава 4
После оглушительного гула двигателя и скрежета посадки была лишь тишина. Агес сидела, вцепившись в подлокотники, и слушала, как ее собственное сердце медленно успокаивается, а металл корпуса пощелкивает, остывая. Потом она отстегнула привязные ремни.
Она сбежала. У нее получилось, каким-то чудом вырваться из лап смерти. Но теперь Агес не представляла, что ей делать. Ее инженерный ум, даже подавленный паникой и отчаянием, требовал системного подхода. И тогда первым делом девушка решила, что нужно оценить ущерб. Она запустила диагностику. На потрескавшемся экране одна за другой всплывали строки с предупреждениями, окрашенные в траурный красный. «Повреждение шасси. Нарушение целостности обшивки. Отказ навигационного массива». И главное, итоговая, беспощадная строка: «Критическое повреждение двигателя. Полёт невозможен. Требуется капитальный ремонт».
Глитер был не просто помят. Он был мертв. Превратился из средства спасения в металлический гроб, застрявший посреди бескрайней рыжей пустыни.
В желудке заурчало, и вторая мысль была более осознанной - нужно найти еду. Она с трудом поднялась с кресла, чувствуя, как ее тело ныло от перенапряжения и ушибов. Небольшое пространство кабины было засыпано красноватой пылью, просочившейся через микротрещины. Агес обошла его, постукивая по панелям, заглядывая в технические ниши. Все, что она находила — это стандартный аварийный набор: комплект инструментов, медицинский аптечка с базовыми средствами, огнетушитель. Никаких следов провизии или воды.
Отчаянные поиски стали ритуалом самоистязания. Она выдвигала ящики, ощупывала пространство под креслами, вскрыла панель под главной консолью в тщетной надежде найти хоть что-то — спрятанный аварийный паек, бутылку с дистиллятом. Ничего. Конструкторы глитера, видимо, считали, что если пассажир добрался до спасательного средства, то помощь уже близка. Они не рассчитывали на многодневное выживание в пустоши.
Воздух в кабине стремительно остывал вместе с заходящим солнцем. Медный диск скрылся за грядой дюн, и безжалостный жар сменился пронизывающим холодом. Стекло кабины покрылось изнутри ледяным узором. Агес ежась, запустила систему обогрева, переводя на нее последние проценты резервного питания от бортовых аккумуляторов. Она знала, что это агония — без подзарядки от двигателя они протянут недолго. Но мысль о том, чтобы замерзнуть насмерть в этой металлической скорлупе, была невыносима.
Теплый, сухой воздух повис в кабине. Она свернулась в кресле пилота, подтянув колени к подбородку, и накрылась найденным в аптечке тонким термоодеялом. Оно было похоже на паутину и почти не грело.
И вот тогда, в гулкой, холодной тишине, озаренной лишь тусклым светом аварийных приборов, ее накрыло волной самоосознания, горькой и беспощадной. Всю свою жизнь — все семнадцать лет — она была под колпаком. Сначала — могущественного, любящего отца, чья воля ограждала ее от жестокости мира, как неприступная стена. Потом — заботливой, изобретательной матери, которая в тени этой стены создала для нее иллюзию свободы, тайный мирок из голограмм и знаний.
Ей не приходилось думать о еде — ее приносил бесшумный автоматон. Одежда появлялась в гардеробе сама собой. Даже доступ к запретным знаниям, ее главное бунтарство, был тщательно организован и обеспечен матерью. Она была как изнеженная орхидея в стерильной лаборатории, чьи корни никогда не знали грубой, настоящей почвы.
Агес вспомнила, как в детстве, играя в саду с голографическими схемами, она уронила свой планшет. Она даже не попыталась его поднять — просто позвала робота-слугу. И он немедленно появился, подобрав и протерев устройство. Тогда это казалось естественным.
Теперь, в леденящем гробу разбитого глитера, это воспоминание вызвало у нее приступ горьких, беззвучных рыданий. Слезы текли по ее грязным щекам, оставляя белые полосы, и капали на запыленную приборную панель. Она была беспомощной. Бесполезной. Ее блестящий ум, способный разгадывать сложнейшие инженерные задачи, был абсолютно непригоден здесь, в пустыне. Она не знала, как добыть воду, как найти пищу, как развести огонь. Она не знала, в какую сторону идти.
«Я умру здесь, — шептала она, содрогаясь от рыданий. — Через день. Может, два. От жажды. Или холода».
Мысли о матери, об Идаге, о пиратах — все это казалось теперь далеким, почти ирреальным сном. Единственной реальностью был ужас приближающейся смерти. Она была просто телом, брошенным на погибель, и ее сознание, ее «я», тайный гений Ратье Арнева, не имели здесь никакого значения.
Она плакала долго, пока не почувствовала себя совершенно опустошенной. Слезы высохли, оставив после лишь ледяную, кристальную ясность отчаяния. Система обогрева работала все тише, натужно гудя, высасывая последние соки из аккумуляторов. Сквозь стекло были видны звезды — миллионы холодных, безразличных точек в черной бархатной ткани неба. Ни огонька на горизонте. Ни признака жизни.
Она закрыла глаза, пытаясь представить себе уют своей комнаты в Гаваарде, мягкий пуф, мурлыкающее Облачко. Но образы были блеклыми и далекими, как воспоминания из предыдущей жизни.
Оставаться здесь — значило умереть. Сидеть и ждать, пока закончится топливо, а с ним — тепло и жизнь. Ее отец, Шебад, никогда бы не сдался. Он бы боролся до конца, даже против устоев целого мира. Но она не была своим отцом. Она была его дочерью — хрупкой, изнеженной, неприспособленной, от которой всю жизнь ждали лишь покорности.
И все же, даже сквозь толщу страха и жалости к себе, в глубине души тлела та самая искорка, что зажглась, когда она решила бросить вызов учебной программе. Та самая, что заставила ее найти слабое место в схеме импульсного стабилизатора. Та самая, что толкнула ее на побег из каюты-ловушки.
Сдаваться было легко. Это был путь наименьшего сопротивления, к которому ее приучила вся ее жизнь. Но что-то внутри, упрямое и несгибаемое, отказывалось гасить этот крошечный огонек.
Она не знала, что делать. Никакого плана не было. Только слепая, инстинктивная воля — прожить еще хотя бы один час. Еще один рассвет.
Дрожа от холода, Агес закуталась в термоодеяло плотнее и уткнулась лицом в спинку кресла. Снаружи завывал ветер, пересыпая песок с дюны на дюну, засыпая следы ее падения. Мир сузился до размеров холодной кабины и до следующего удара ее собственного, все еще бьющегося сердца.
Ночь тянулась бесконечно. Агес не спала. Каждый нерв был натянут струной, каждый звук снаружи — шелест песка, скрип остывающего металла — заставлял ее вздрагивать и вжиматься в кресло. Холод проникал сквозь тонкое одеяло, пробирался под одежду, костенил пальцы на ногах и руках. Она дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, стиснув зубы, чтобы они не стучали.
Мысли метались по замкнутому кругу: от леденящих душу картин медленной смерти — обезвоживание, переохлаждение — к горьким воспоминаниям о капле воды, которую она не допила утром, о крошке хлеба, оставшейся на тарелке после завтрака. Ей казалось, что она чувствует, как влага покидает ее тело с каждым выдохом, как сжимается от голода желудок. Это было невыносимо. Ей уже казалось, что она зря сбежала. Может было лучше остаться там, на корабле? Получить свой плазменный выстрел, когда пираты вдоволь бы натешились с ней? Может лучше быстрая смерть, чем долгое и мучительное ее ожидание?
Когда за стеклом наконец начал разливаться серый, безрадостный свет утра, Агес почувствовала себя совершенно разбитой. Голова гудела от недосыпа и обезвоживания, губы потрескались, во рту стоял мерзкий медный привкус. Но с первыми лучами солнца пришла и первая за ночь более-менее ясная мысль.
Сигнал бедствия.
Она с трудом отлепилась от кресла, ее тело затекло и болело. Пальцы, одеревеневшие от холода, с трудом нащупали кнопку включения коммуникатора. Экран остался черным. Она тыкала в сенсоры снова и снова, пока до ее сознания не дошла простая истина: резервные аккумуляторы, которые она всю ночь тратила на обогрев, сели окончательно. Глитер был мертв не только как летательный аппарат, но и как источник энергии. Последняя ниточка, связывающая ее с цивилизацией, оборвалась.
"Дура! - пронеслась мысль. - Какая же я дура!"
Это было последней каплей. Она опустила голову на холодную панель приборов и снова зарыдала. Но эти слезы были иными — не горькими, а яростными, полными бессильной злости на собственную беспомощность, глупость, на сломанную машину, на всю эту жестокую, бессмысленную ситуацию. Она била кулаком по неподвижному штурвалу, пока костяшки не заныли.
И именно в этой точке отчаяния, на дне, куда ее загнали голод, холод и страх, в ее сознании, как искра, вспыхнула безумная, отчаянная идея.
Кочевники. Пустынные варвары.
В памяти всплыли обрывки данных, сухие строки из архивов и учебников по этнографии, которые она пролистывала из любопытства. «Племена пустыни Ордела... Ведут кочевой образ жизни... Социальная структура — клановая... Технологический уровень — низкий, с акцентом на выживание в агрессивной среде... Избегают контактов с техногенными цивилизациями Гаваарда и Карведеля... Считаются непредсказуемыми и потенциально враждебными».
Это был прыжок в пропасть. Встреча с ними могла означать смерть, еще более страшную, чем медленное угасание здесь. Рабство. Пытки. Но это был шанс. Пусть призрачный. Пусть один из десяти тысяч.
Бездействие же было стопроцентной смертью. Медленной, унизительной, в одиночестве. Сидеть и ждать конца в этом металлическом гробу — это было выше ее сил. Ее отец, Шебад, никогда не выбрал бы такой путь. Он боролся бы до последнего вздоха.
Мысль о том, чтобы просто идти, сдвинуться с места, казалась одновременно безумием и единственным возможным действием. Бездействие было пыткой. А глитер... глитер был теперь всего лишь бесполезной грудой металла, памятником ее неудачному побегу и собственной глупости.
«Идти, — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло и чуждо. — Просто идти».
Она с трудом поднялась на ноги, откинула спасительное, но бесполезное теперь одеяло. Осмотрела себя. Траурное платье было порвано и испачкано, тонкая ткань не могла защитить ни от палящего солнца, ни от ночного холода. На ногах — легкие туфли, абсолютно не приспособленные для пеших переходов по дюнам.
Обыскала кабину в последний раз, уже без особой надежды. В аптечке нашла небольшой рулон стерильного бинта и пузырек с антисептиком. Смехотворные средства для выживания в пустыне. Больше ничего.
Собрав всю свою волю, Агес подошла к аварийному люку. Ручной механизм сработал с трудом, с громким скрежетом. Поток сухого, раскаленного воздуха ударил ей в лицо, заставив закашляться. Солнце, поднявшееся уже над горизонтом, ослепило ее.
Перед ней простиралось бескрайнее море песка. Ни признака тени, ни намека на воду. Только волны дюн, уходящие к кроваво-красному горизонту.
Она сделала шаг из глитера. Песок поддался под ее ногой, осыпаясь. Еще шаг. И еще.
Она не знала, куда идет. Просто вперед, прочь от этого места, прочь от своего металлического надгробия. Может быть, удача, отвернувшаяся от нее, все же сжалится и улыбнется. Может быть, за следующей дюной она увидит след. Услышит колокольчик каравана. Увидит дымок костра.
Агес шла, спотыкаясь о сыпучий песок. Она была одна. Совершенно одна в безмолвном, безжалостном мире. Но каждый шаг, каждый метр, отвоеванный у пустыни, был ее крошечной, отчаянной победой над отчаянием.
Первые лучи солнца, сменившие ночной леденящий холод, показались ей благословением. Она расправила плечи, почувствовав, как приятное тепло разливается по застывшим мышцам, прогоняя остатки ночной дрожи. Казалось, мир стал хоть чуточку добрее. Она даже на мгновение закрыла глаза, подставив лицо небу, вдыхая сухой, но уже не леденящий воздух.
Но благодать была короткой. Медный диск солнца, поднимаясь выше, быстро сбрасывал с себя утреннюю мягкость. Тепло превратилось в жар, затем в иссушающий зной. Песок под ногами из прохладного и рыхлого стал раскаленным, и жар через тонкие подошвы туфель жег ступни. Воздух заколебался маревом, искажая горизонт, делая его насмешливым, недостижимым миражом.
Солнце жгло нестерпимо. Оно било в макушку, в плечи, отражалось от ослепительно-рыжей поверхности песка, окружая ее со всех сторон палящим заревом. Голова быстро закружилась, в висках застучало. Пот, которого, казалось, уже не оставалось в ее истощенном теле, выступил на лбу и тут же высыхал, оставляя на коже соленую, стягивающую корку. Губы уже потрескались до крови.
Остановившись, чтобы перевести дух, Агес с ужасом осознала, что не может выделить слюну, чтобы смочить их. Горло было сухим и шершавым, как наждачная бумага. Каждый вдох обжигал легкие.
Она сняла одно из своих туфель — тонкую, изящную, созданную для сияющих полированных залов. Подошва была почти прожжена, а ее ступня, покрытая красной пылью, горела. Мысль о том, чтобы пройти в такой обуви еще хоть километр, казалась безумием. Но идти босиком по раскаленному песку было равносильно самоубийству.
Отчаяние, ненадолго отступившее с первыми лучами солнца, вернулось с утроенной силой, приправленное новым, физическим страданием. Она снова поплелась вперед. Ее шаги замедлились, стали еще более неуверенными. В глазах стояли слезы, но они не текли — тело берегло последние капли влаги.
Она подняла взгляд к безжалостно-синему небу, где солнце висело теперь как разоблаченный палач.
«Всего лишь утро... — промелькнула в голове слабая, испуганная мысль. — А впереди... целый день».
И этот день казался ей вечностью, которую ей не пережить.
"Что я наделала?" - мысль ударила с такой ясностью, что у нее перехватило дыхание.
Глитер. Холодный, мертвый, бесполезный — но все же укрытие. Хотя бы от солнца. Хотя бы стены, к которым можно прижаться. Там были стены. А здесь — ничего. Только бескрайнее, плоское, палящее ничто.
Она резко обернулась, сердце заколотилось в надежде, столь же стремительной, сколь и безумной. Может быть, он еще близко? Может, она прошла не так уж далеко?
Но позади простиралась та же самая картина: бескрайние волны дюн, однообразные, безликие. Ни следа ее ног — ветер уже замел их рыжей пылью. Ни намека на темное пятно металла на горизонте. Только песок. Песок до самого края мира.
Она закружилась на месте, глаза лихорадочно выискивали хоть что-то знакомое — более высокую дюну, странный камень, что угодно. Но нет. Все дюны выглядели одинаково. Все направления были равны в своей безнадежности.
Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Она побежала. Не в ту сторону, где, как ей казалось, был глитер, а просто назад, туда, откуда пришла, надеясь на чудо, на проблеск памяти. Песок цеплялся за ноги, осыпался, каждый шаг давался с невероятным усилием. Она бежала, спотыкаясь, задыхаясь, пока уколы боли в боку и свист в ушах не заставили ее остановиться, согнувшись пополам.
Он исчез. Бесследно. Как будто его и не было.
Стоять на месте было невыносимо. Идти вперед — бессмысленно. Возвращаться — некуда.
Она медленно опустилась на колени, и горячий песок обжег кожу сквозь ткань платья. Бессилие охватило ее с новой, сокрушительной силой. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить боль душевную, этот всепоглощающий ужас осознания своей абсолютной, окончательной потерянности.
«Я сойду с ума, — прошептала она в раскаленный воздух. — Я умру здесь, и никто никогда не найдет.»
Ветер, ее единственный спутник, завыл в ответ, поднимая облачко пыли и засыпая след ее безумной пробежки. Он стирал ее присутствие так же легко, как она стерла из памяти путь к своему последнему укрытию.
Через пару часов солнце достигло зенита, превратившись в ослепительно-белый шар, выжигающий все живое. Каждый вдох был похож на глоток огня. Ноги, стертые в кровь туфлями, горели и немели попеременно. Голова раскалывалась от боли и жажды, в ушах стоял непрерывный звон. Она уже не видела горизонта — лишь мелькание песка под ногами, ослепительные блики и темные пятна в глазах.
Она шла, почти не осознавая этого, двигаемая лишь инерцией и остатками животного инстинкта. Шаг. Еще шаг. Еще. Песок предательски осыпался, заставляя спотыкаться, тратить последние силы.
И вот силы окончательно оставили ее. Ноги подкосились, и она рухнула на колени, а затем грузно повалилась на бок. Раскаленный песок обжег щеку, но она даже не шелохнулась. Лежать было бесконечно легче, чем делать еще один шаг.
Усталость была такой всепоглощающей, что вытеснила даже страх. Мысли текли вязко и медленно, словно раскаленное олово. Смерть... Раньше это слово вызывало леденящий ужас. Теперь оно казалось лишь тишиной. Отсутствием этой боли в ногах, этого жжения в горле, этого палящего солнца, впивающегося в спину. Просто... концом.
Она смотрела в ослепительную синеву неба, и ей уже ничего не хотелось. Ни воды. Ни спасения. Ни даже того, чтобы ее нашли. Единственным желанием было лежать. Не двигаться. Позволить пустыне сделать то, что она делает лучше всего — поглотить, стереть, превратить в пыль.
Она закрыла глаза, и сквозь веки пробивался красный свет. В ушах, помимо звона, теперь отчетливо слышалось ее собственное, хриплое и прерывистое дыхание. Оно звучало как песок, пересыпающийся в часах, отсчитывающих ее последние минуты.
И это было... спокойно. Невыносимая борьба закончилась. Не было больше ни надежды, ни отчаяния. Только пустота и усталость, глубже любой пропасти.
Она не знала, сколько пролежала так — минуту, час, вечность. Время спрессовалось в плотный, раскаленный комок небытия. Сознание то уплывало в черный, беззвездный вакуум, то возвращалось, принося с собой лишь одно — тягучее, безразличное ожидание конца.
И вдруг — тень.
Она упала на ее веки, приглушив кроваво-красный свет, что пробивался сквозь них. Прохлада. Мираж, подумала она лениво, очередная насмешка пустыни. Но тень не исчезала. Она была плотной, реальной.
Потом чьи-то руки. Грубые, сильные. Они приподняли ее голову, и что-то холодное и твердое коснулось ее запекшихся губ. Инстинкт сработал быстрее мысли. Рот приоткрылся сам, и в него хлынула...
Вода.
Первые глотки она почти не чувствовала. Тело было слишком слабым, слишком отрешенным, чтобы воспринять это чудо. Затем, по мере того как живительная влага смачивала горло, смывая соленую горечь, в нем вспыхнула жадная, животная потребность. Она уже не пила — она жадно глотала, давясь, но не в силах остановиться, впиваясь слабыми пальцами в чью-то руку, державшую ее. Ей было все равно, откуда она, кто ее дает. Это была жизнь, вливающаяся в нее обратно.
Когда питье прекратилось, она безвольно откинула голову. Силы открыть глаза все еще не было — веки казались свинцовыми. Но туман в голове начал понемногу рассеиваться, уступая место смутному, расплывчатому удивлению.
Потом ее подняли. Легко, как перышко. На мгновение она повисела в воздухе, а затем ее животом уложили на что-то... мягкое. И теплое. Не обжигающее, как песок, а живое, согревающее тепло. Она почувствовала под собой движение мощных мускулов, ритмичное, покачивающее.
Мысли, до этого вялые и оборванные, лениво поплыли в голове, пытаясь осмыслить происходящее.
Тень... Вода... Тепло... Движение...
И запах. Резкий, непривычный. Пахло кожей, потом, пылью и чем-то еще — диким, мускусным, животным. Это был не запах автоматонов, не стерильный аромат Гаваарда. Это был запах жизни. Грубой, настоящей.
И тогда, сквозь слипающиеся веки, до нее наконец дошло. То, на чем она лежит... дышит. Это живое существо. Верховое животное.
Собрав остатки воли, Агес заставила тяжелые, как свинец, веки приподняться. Мир проплывал перед ней в размытом, колеблющемся мареве. Прямо под ней предстала шкура — светлая, почти белая, покрытая короткой густой шерстью. И на ней... загадочные, мерцающие в тени сложные узоры. Они слабо светились нежным бирюзовым светом, словно звездная карта, нанесенная на живую плоть. Биолюминесценция, — лениво и отстраненно отметило ее сознание.
Ее собственные руки и ноги безвольно свисали по бокам огромного животного, покачиваясь в такт его неторопливой, уверенной походке. Она лежала вдоль его спины, как тюк.
Рядом шагал человек. Высокий, поджарый, закутанный в одежды цвета пыли и песка. Грубая, жесткая ткань куртки, высокий воротник, скрывавший нижнюю часть лица до самых глаз. И широкополая шляпа, отбрасывающая глубокую тень на его черты. Он шел легко, почти бесшумно, и огромное животное, на котором ее везли, доходило ему лишь до пояса.