Наследие Дельрини

Она видела, как его тащили на плаху, как обычного разбойника. Он упирался, кричал, дергался, но стражи держали крепко.

С балкона, залитого утренним солнцем, фигура Жамера Саладью казалась маленькой и жалкой. Игрушечный человечек, который так хотел стать вершителем судеб. Аса смотрела на него без единой эмоции на лице. Внутри было пусто. Ни триумфа, ни боли, ни облегчения. Только тишина, холодная и глубокая, как горное озеро.

Рядом, в двух шагах от нее, стоял король. Он не смотрел на неё, но Аса чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы — кожей, затылком, каждой клеточкой напряженного тела. Его величество пожелал, чтобы она присутствовала при казни человека, который когда-то предал ее семью. «Зрелище, достойное вашей истории», — сказал он, и в его глазах блеснуло что-то, чего она не смогла прочесть. Любопытство? Уважение? Или просто холодная, королевская расчетливость?

Жамер споткнулся о булыжник, и стражи рванули его вверх, едва не вывихнув плечи. Его крик — визгливый, полный животного ужаса — долетел до балкона обрывком ветра.

Она вспомнила, как когда-то сама кричала так же. В подвалах Фернуха, когда мекеши учили её повиноваться. Помнила мать, лежащую на снегу, а он под ней окрашивался в бордовый цвет. Помнила крик отца: “Аса, Тайми, бегите!”. Помнила холод сугробов, в которые она проваливалась, тянув за собой плачущую сестру. Помнила сильные руки мекеша, схватившего их, запах коня, а потом отца — сильного, веселого, с вечно взлохмаченными волосами, — лежащим ничком на окровавленном снегу.

Это последнее, что она о нем помнила.

Жамер Саладью заказал эту смерть. Своей племянницы, Иманы. Ее матери. Своей крови. Потому что ему нужны были деньги, а наследство старшей ветви рода стояло у него на пути.

Он не просто украл у неё семью. Он раздавил её детство, её веру в людей, её право на безопасность. Всё, что случилось потом — рабство, Фернух, мекеши, потеря голоса, годы борьбы за выживание — всё это имело одну-единственную точку отсчета. Эту. Жамера, ставящего подпись под заказом на смерть.

Платой за которую стали они с Тайми.

Аса видела всё это, глядя на дергающегося на плахе Жамера.

Она видела, как Таймила — маленькая, испуганная, тянущая к ней ручонки — проходила через те же пытки. Как росла, не зная другой жизни, кроме клетки и боли. Как потом, спустя годы, полюбила мужчину, предавшего их. И родила Наллу.

И как умерла. Как Аса держала её за руку, когда та уходила. Таймила шептала одними губами: «Сбереги её».

Аса сберегла. Отдала ей всю любовь, которую копила для погибших — для матери, для отца, для сестры. Налла стала её светом, её причиной жить дальше, когда, казалось, жизнь уже кончилась.

“Ты убил их всех, Жамер, — думала Аса, глядя, как палач примеряется к шее приговоренного. — Маму. Папу. Таймилу. Ты отнял у меня детство, свободу, голос. Ты продал нас чудовищу. Теперь пришла моя очередь забрать твою жизнь.

Король чуть повернул голову. Она краем глаза уловила это движение, но не повела и бровью. Пусть смотрит. Пусть видит ту, кого не сломали. Она стояла прямо, как копье, её темные волосы были убраты в строгую прическу, ни одной выбившейся пряди. Черное платье и единственное украшение — брошь с волчьей головой, подарок детей.

Внизу палач уже ждал. Массивная фигура в черном балахоне, с топором, тяжело лежащим на плахе. Толпа, собравшаяся на площади, гудела, но сдержанно, придавленная присутствием королевской стражи и самого монарха.

Аса смотрела, как Жамера ставят на колени. Как его плечи трясутся. Как он поднимает голову, ища взглядом спасителя, и находит только насмешливое небо и каменные лица стражей.

“Ты думал, я буду просить за тебя?” — мысль пришла и ушла, не оставив следа.

Когда-то, очень давно, в другой жизни, она поклялась себе, что увидит этот день. Что тот, кто предал её память о родителях, кто продал её, обескровленную и сломленную, Фернуху, заплатит. Эта клятва грела её в самые темные ночи, когда боль от заклятия сворачивала её в узел, когда страх за детей сжимал горло, когда Калаэн смотрел на неё, не узнавая.

А теперь клятва исполнилась. Жамер Саладью умрет. А она стоит на балконе рядом с королем, и внутри — только тишина.

Палач поднял топор.

Аса не отвела взгляда.

Король снова посмотрел на неё уже открыто, изучающе. Она почувствовала этот взгляд, как тяжесть на плечах, но не обернулась. Она смотрела, как падает топор. Как тело Жамера дергается в последней, бессмысленной судороге. Как кровь, яркая и густая, заливает щепы плахи.

В толпе ахнули, но тут же стихли.

В ушах Асы зашумело от странного, незнакомого чувства. Свобода? Нет. Не свобода. Свобода была у неё уже давно, с того самого дня, когда она освободилась от заклятия Фернуха. Сама. Нет, это было что-то другое. Окончание. Точка в длинной, бесконечной главе, написанной кровью и болью.

Вот и все, папа. Вот и все, мама. Ваша дочь отомстила.

Она наконец перевела взгляд на короля.

Его величество смотрел на неё с вежливым, ничего не выражающим интересом. Он ждал. Ждал слез, или улыбки, или хотя бы вздоха облегчения.

Аса лишь слегка склонила голову в легком, церемонном поклоне. Её пальцы, скрытые в складках платья, едва заметно дернулись, но она подавила этот жест. Королю не нужно знать, что она думает. Королю не нужно знать, что она чувствует.

Она сама не знала, что чувствует.

Внизу палачи уже уносили тело. Толпа начала расходиться, обсуждая увиденное шепотом. Солнце поднялось выше, заливая площадь золотом.

Аса стояла на балконе, и впервые за очень долгое время ей показалось, что воздух, наконец, перестал пахнуть пеплом.

Глава 1. Молодые лейтенанты

Солнце клонилось к закату, заливая кабинет начальника столичного гарнизона косыми золотистыми лучами. Пылинки танцевали в этих лучах над огромным столом, заваленном стопками донесений, картами и отчётами. Генерал Калаэн Глортейн, откинувшись в кожаном кресле, устало потёр переносицу.

Бумажная работа, которую он искренне ненавидел, казалась сегодня особенно удушающей. Хотелось на свежий воздух, в седло, прочь от этой духоты. И, словно отвечая на его молчаливое желание, в дверь коротко стукнули.

— Войдите.

Дверь распахнулась, и на пороге возник его помощник, майор Вирл. Подтянутый, всегда безупречно выбритый, с папкой в руках, он являл собой образец идеального адъютанта.

— Господин генерал, — Вирл щёлкнул каблуками. — Прошу прощения, что отвлекаю. Список кандидатов в эскорт для поездки в Вайсфель готов.

Калаэн кивнул, жестом приглашая его подойти. Вирл положил на стол раскрытую папку и замер в ожидании.

— Гелатр, — задумчиво проговорил Калаэн, пробегая глаза по верхней странице. — Молодой герцог хочет показать, что с ним теперь нужно считаться. Обычная история для новых правителей. Надеюсь, недельной инспекции хватит, чтобы охладить горячие головы по обе стороны границы и предотвратить большую кровь.

— Так точно, господин генерал. Пограничные стычки пока лишь следствие неразберихи, но риск эскалации, к сожалению, существует.

— Вот именно. Покажем флаг, проведём учения, и, если повезёт, вернёмся в столицу до того, как здесь начнётся новый виток светской шумихи, — Калаэн усмехнулся собственным мыслям и углубился в изучение списка.

Вирл, прекрасно знавший привычки начальника, терпеливо ждал. Калаэн быстро просматривал имена, фамилии, звания. Всё стандартно: проверенные офицеры, отличившиеся в прошлых кампаниях. Но потом его взгляд остановился на двух строчках, выделенных, как он заметил, лёгким пометкам карандашом, сделанными рукой Вирла.

— Лейтенанты Эдвин и Роуден Дельрини, — вслух прочитал Калаэн. — Двадцати лет. Перевод с южной заставы месяц назад.

— Именно так, господин генерал, — с готовностью откликнулся Вирл.

— И чем же они заслужили место в моём эскорте? — Калаэн поднял на помощника насмешливый взгляд. — Здесь достаточно заслуженных ветеранов.

— Осмелюсь обратить ваше внимание на их досье, — Вирл указал на папку. — Образцовое. За год службы на южной границе проявили себя блестяще. Участвовали в ликвидации трёх крупных банд, перекрывавших торговые пути. Причём действовали не только храбро, но и с нестандартной тактикой. Командир южной заставы в своих рапортах особо отмечает их умение мыслить нестандартно и способность брать на себя ответственность в критической ситуации. Есть только одно но. Они незаконнорожденные.

Калаэн снова взглянул на имена. Дельрини. Фамилия была ему знакома, хотя он и не мог сразу припомнить, откуда.

— Герцоги Дельрини? — спросил он скорее риторически, пролистывая досье.

— Так точно, господин генерал. Титул герцогам достался по материнской линии. — Вирл запнулся, — герцогиня Дельрини. Весьма известная особа в столице. Но в высшем свете появляется редко, живёт довольно замкнуто.

Калаэн кивнул. Он слышал это имя в контексте деловых кругов, но никогда не сталкивался лично. Впрочем, его больше интересовали профессиональные качества офицеров, чем их родословная.

— Прекрасно воспитаны, образованы, — продолжил Вирл, словно читая его мысли. — Помимо военного дела, имеют глубокие познания в магии, истории, математике, стратегии. Рекомендации отличные.

— Звучит многообещающе, — согласился Калаэн, делая пометку в списке. — Такие люди в армии нужны. А то, что они незаконнорожденные... — он пожал плечами, — в армии это не имеет значения. Только для пересудов в светских салонах.

— Именно так, господин генерал, — сдержанно согласился Вирл. Однако в его бесстрастном тоне Калаэну почудилась едва уловимая нотка... напряжения? Или он просто устал и ему мерещится.

— Что-то не так, майор? — прямо спросил Калаэн.

— Никак нет, господин генерал. Просто... — Вирл на мгновение замялся. — Их происхождение — предмет некоторых сплетен. Но, как вы справедливо заметили, это не имеет отношения к службе.

Калаэн усмехнулся. Сплетни. Вечный двигатель столичной жизни.

— Тогда решено. Включите лейтенантов Дельрини в окончательный список. Пусть готовятся. Выезжаем через три дня. И распорядитесь, чтобы мне подготовили подробную сводку по последним инцидентам на границе.

— Слушаюсь, господин генерал.

Вирл щёлкнул каблуками, забрал папку и вышел из кабинета так же бесшумно, как и вошёл.

Калаэн откинулся в кресле и посмотрел в окно на догорающий закат. Через три дня он будет уже далеко от этой духоты, от бесконечных приёмов и донесений. В форте Вайсфель пахнет порохом, кожей и свободой. А ещё там будет возможность присмотреться к двум молодым лейтенантам с такой противоречивой репутацией.

Дельрини, Дельрини... Что-то было в этой фамилии неуловимо знакомое. Какая-то давняя, полузабытая история, связанная не только с их королевством. Но сколько он ни пытался ухватить ускользающую мысль, она растворялась, как дым.

Калаэн покачал головой, отгоняя странное чувство. Просто усталость. Три дня — и всё встанет на свои места. Он снова взял в руки перо, возвращаясь к оставленным отчётам, но в глубине души занозой въелось предчувствие, что эта поездка окажется куда более важной, чем простая инспекция на границе.

* * *

Утро выдалось морозным и ясным. Дыхание стыло в воздухе, оседая инеем на конских мордах и стальных нагрудниках. Плац перед столичными казармами «Северный бастион» замер в напряжённой тишине. Два десятка всадников — лучшие из лучших, отобранные для сопровождения самого генерала Глортейна в инспекционную поездку, — застыли в сёдлах, образуя идеально ровные шеренги.

Калаэн появился на крыльце штаба ровно в семь. При виде генерала, спускающегося по ступеням в своём парадном мундире, длинный тёмный плащ развевается за плечами, строй замер ещё напряжённее. Он неспешно прошёл вдоль шеренг, вглядываясь в лица. Каждое — знакомое, проверенное. Ветераны прошлых кампаний, надёжные офицеры, составлявшие костяк его эскорта уже не раз.

Вирл следовал чуть поодаль, держа в руках итоговый список.

— Восемнадцать человек, господин генерал, включая обозных. Старший эскорта — капитан Торвальд.

Калаэн кивнул, дойдя до конца первой шеренги и разворачиваясь ко второй. И тут его взгляд споткнулся.

Двое. В самом конце строя, почти у коновязи. Молодые, подтянутые, в идеально подогнанной форме. Сразу видно, что новички. Слишком свежие лица для этого эскорта, слишком юные.

Первый — темноволосый, с серо-голубыми глазами и спокойным, почти отрешённым выражением лица. Он стоял неподвижно, как статуя, и лишь взгляд его чуть заметно скользил по плацу, отмечая каждую мелочь. В нём чувствовалась та особая, внутренняя собранность, которая бывает у прирождённых стратегов. Калаэн одобрительно хмыкнул про себя. Такие офицеры — редкость.

И второй.

Калаэн перевёл взгляд и... замер на мгновение дольше, чем следовало.

Тоже темноволосый, но черты лица чуть мягче. А главное — от него тянуло тем особенным, едва уловимым фоном, который Калаэн научился распознавать за восемь десятков лет. Перевертыш.

Драконье чутьё не обманывало. Люди этого не почувствовали бы никогда, но для него это было так же очевидно, как цвет формы. Калаэн мысленно пробежался по списку перевертышей в армии. Их было немного и он знал их всех до единого. Медведи, орлы, сокол даже одна рысь. Он помнил их имена, лица и способности. Дельрини там не значилось. Странно. Обычно перевертыши регистрируются. Это дает привилегии — повышенное жалование, отдельные казармы, особый статус. Но спрашивать или как-то обозначать это он, разумеется, не стал. Не его дело. Мало ли кто предпочитает не афишировать свою природу. Регистрация перевертышей дело добровольное, и лейтенант не нарушил ни одного закона, не зарегистрировавшись.

Он скользнул взглядом по второму брату. Пусто. Обычный человек. Тоже темноволосый, но без того фона, который выдавал в первом перевертыша. Интересное сочетание для близнецов.

В тёмных глазах парня, несмотря на торжественность момента, плясали озорные искорки. Лёгкая, едва сдерживаемая ухмылка, которую он явно пытался спрятать за официальным выражением лица. И снова это неуловимое, почти призрачное сходство, от которого у Калаэна на мгновение перехватило дыхание.

Этот изгиб бровей. Эта манера чуть склонять голову набок. Этот острый, внимательный взгляд.

Откуда?

Мысль метнулась и исчезла, не успев оформиться. Калаэн моргнул, прогоняя наваждение. Мало ли в Дастрии темноволосых парней с дерзким взглядом? Тысячи. Но что-то царапнуло, засело занозой где-то в глубине сознания.

Он сделал шаг ближе.

— Лейтенанты Дельрини? — голос его прозвучал ровно, без тени эмоций.

Два голоса слились в унисон, чётко, по-уставному:

— Так точно, господин генерал!

Тот, что с озорными искорками в глазах, чуть заметно напрягся, и ухмылку спрятал мгновенно. Второй, с серо-голубыми глазами, человек, остался невозмутим, как скала.

Калаэн смотрел на них. На первого — Эдвина, как значилось в досье. И на второго — Роудена. Близнецы. Один — перевертыш, второй — человек. Абсолютно разные, если приглядеться. Словно природа взяла один набор черт и создала два похожих, но таких разных портрета.

— Вирл докладывал о ваших успехах на южной границе, — сказал Калаэн, обращаясь к обоим, но взгляд его невольно задержался на Роудене. — Говорят, вы неплохо проявили себя в деле с разбойниками.

— Старались, господин генерал, — ответил Роуден, и в его голосе проскользнула лёгкость, которая никак не вязалась с образом сурового офицера.

Эдвин лишь коротко кивнул, подтверждая слова брата.

Калаэн ещё мгновение смотрел на них. Странное, неуютное чувство шевельнулось в груди. Словно он смотрит в зеркало, но видит там не себя, а чужое, искажённое отражение.

— Вольно, — бросил он наконец и, развернувшись, направился к своему коню, которого уже подводили конюхи.

Но краем глаза, уже садясь в седло, он заметил, как Роуден облегчённо выдохнул и толкнул брата локтем в бок. Эдвин даже бровью не повёл, лишь едва заметно покачал головой.

“Братья”, — подумал Калаэн, трогая поводья. — “Какие-то они... странные. Близнецы, а такие разные. И этот перевертыш... Дельрини. Надо будет поинтересоваться, откуда они взялись”.

Колонна тронулась. Генерал Глортейн выезжал на границу, увозя с собой смутную, необъяснимую тревогу. Что-то было не так, но что именно, он понять пока не мог.

Дорога до форта Вайсфель должна была занять три, а то и четыре дня в зависимости от погоды и состояния тракта. Дастрия славилась своими мощёными дорогами, но ближе к границе они становились всё хуже, а весенняя распутица делала своё дело.

К закату отряд добрался до придорожной гостиницы с громким названием «Три подковы». Заведение оказалось чистым, насколько это вообще возможно для подобных мест. Калаэн, бросив поводья подбежавшему конюху, окинул взглядом вывеску с изображением трёх хромых лошадей и усмехнулся про себя.

Внутри пахло сеном, жареным мясом и тёплым хлебом. Хозяин, юркий мужичок с маслянистыми глазами, уже суетился, принимая распоряжения Вирла. Калаэн поднялся на второй этаж, в отведённую ему комнату, и, прежде чем закрыть дверь, бросил взгляд во двор.

Оттуда, из-за угла конюшни, доносились голоса. Он сразу узнал этот тон — лёгкий, с вечными насмешливыми нотками которые, казалось, не могли приглушить ни усталость, ни долгая дорога.

— Да не дёргай ты так, она живое существо! — говорил Роуден, помогая конюху распрягать лошадей.

Эдвин, молча и сосредоточенно, уже возился с копытами своего жеребца, проверяя, не пора ли перековывать. Солдаты из эскорта, которым по чину полагалось бы заниматься этим самим, сгрудились у колодца, с ленцой умываясь и поглядывая на братьев с лёгким недоумением. Офицеры, а сами с лошадьми возятся.

Калаэн задержал взгляд на Роудене. Парень, поймав движение на втором этаже, вдруг резко вскинул голову, встретился с ним глазами... и смущённо отвернулся, делая вид, что очень занят сбруей.

“Офицер, а смущается, как дебютантка на первом балу”, — подумал Калаэн, прикрывая окно.

Чуть позже, умывшись и приведя себя в порядок с дороги, он спустился в общий зал, где уже накрывали к ужину. Гул голосов, звон посуды и аппетитные запахи жареного мяса наполнили пространство привычным уютом походной жизни.

— Господин генерал! — капитан Торвальд, старый служака с седыми висками и шрамом через всю щеку, приподнял кружку. — Составите компанию старикам? Молодежь за своим столом пусть о своем щебечет, а нам есть что вспомнить.

Калаэн усмехнулся и направился к столу, где уже сидели несколько ветеранов — те, с кем он делил не одну кампанию. Майор Вирл, как всегда безупречный, занял место рядом, капитан Торвальд напротив, а по бокам расположились двое немолодых уже офицеров, чьи лица хранили следы суровых зим и жарких схваток.

Второй стол, чуть поодаль, заняли младшие офицеры. Калаэн краем глаза заметил, как Эдвин и Роуден устроились рядом с другими лейтенантами. Роуди что-то оживленно рассказывал, жестикулируя, а Эд, как всегда, слушал с легкой, едва заметной улыбкой, больше читающейся в глазах, чем на губах.

— За встречу, господа, — Торвальд поднял кружку, и все поддержали тост.

Разговор за столом ветеранов тек неторопливо, как горная река. Вспоминали старые кампании, обсуждали новые ружья, которые Калаэн привез для испытаний, ругали интендантов, по обыкновению ворующих на поставках. Но постепенно, когда первые тосты были выпиты, а усталость от дороги начала отпускать, беседа свернула на более личные темы.

— А я вам скажу, господа, — капитан Торвальд, уже изрядно захмелевший, но держащийся молодцом, стукнул кружкой по столу, — вся эта война — ерунда по сравнению с одним-единственным существом женского пола! Моя Марта, царство ей небесное, покойница, бывало, такую бучу устраивала, что я под пули с радостью рвался — отдохнуть!

Офицеры засмеялись. Майор Вирл, который вообще редко пил, а сегодня позволил себе лишь пару глотков, покачал головой.

— Моя, слава богам, женщина разумная. Без скандалов. Но и без огонька, — добавил он задумчиво. — Иногда думаешь: лучше бы поскандалила, чем вот эта ледяная тишина.

Калаэн слушал и думал о своем.

О Мираэль.

Три года. Немало по меркам простых людей. Для него — так, мгновение. Она была красива той броской, холеной красотой, которая так легко достается и так быстро увядает. У нее была гибкая спина, умелые руки и понимание, как доставить удовольствие мужчине. И три года этого было достаточно. Вполне.

Но в последние месяцы… Он поморщился, вспоминая ее последний визит. Истерика с битьем посуды из-за того, что он не приехал на званый ужин к ее подруге. Намеки на брак, которые становились все прозрачнее. Капризы, словно она имела на это право.

Титула у нее не было. Состояния — тем более. А шлейф мужчин за спиной тянулся такой длины, что хватило бы на парадный мундир целого полка. Калаэн знал это с самого начала. И никогда не возражал. Ему не нужна была непорочная дева. Ему нужно было приятное времяпрепровождение без обязательств. Взамен же он оплачивал все ее счета.

Но все это можно было бы простить. Даже капризы. Даже истерики. Если бы у нее было чуть больше ума. Не хитрости, которой она была наделена с лихвой и которую так умело использовала, пытаясь манипулировать им. А именно ума, который позволяет женщине быть интересной не только в постели.

Она говорила о тряпках, о сплетнях, о том, кто кому изменил на прошлом балу. Она не понимала, о чем он говорит, когда он пытался обсуждать политику или военные кампании. Она скучала, когда он рассказывал о книгах. И она никогда, ни разу, не спросила его, устал ли он на самом деле, а не для проформы.

— …а моя-то, стерва, — продолжал Торвальд, утирая усы, — пока я в походе, завела шашни с каким-то писаришкой! Вернулся, а она мне: «Он меня понимает, он душу мою чувствует»! Душу, понимаешь! Я ему, гаду, эту душу-то и вытряс, вместе с потрохами!

Снова смех. Кто-то добавил историю о своей жене, кто-то о любовнице. Калаэн слушал вполуха, и его мысли текли в другом направлении.

Ему уже слегка за восемьдесят. Для дракона — самый расцвет сил, ничего не скажешь. Но в этом возрасте у его отца уже был он сам. Маленький, темноволосый, с первыми искрами драконьего огня, которые он учился контролировать. Отец носил его на плечах по родовому поместью, учил стрелять из лука, а когда Калаэн впервые обиделся на девочку в соседнем имении, только рассмеялся и сказал: «Ничего, сынок, твоя драконица еще придет».

Калаэн поймал себя на мысли, что хочет того же.

Семья. Дом, полный детского смеха. Сыновья, которым он передаст все, что умеет сам. Дочь…

Мысль о дочери была особенной, щемяще-нежной. Он вдруг представил ее так ясно, будто видел наяву. Маленькая, темноволосая, с огромными глазами. Не важно, какими, лишь бы смотрели на него с той безусловной любовью, на которую способны только дети. Она бежит к нему, раскинув руки, и кричит «папа!». А он подхватывает ее, кружит, и она заливается счастливым смехом, а потом зарывается лицом в его шею и сопит, уютно устроившись на руках.

Дочь. Он сможет баловать ее. Покупать самые красивые платья, самые изящные украшения. Учить ее танцевать, водить на балы и смотреть, как она вырастает в настоящую красавицу, разбивая сердца юношей. Он будет суров с ее поклонниками, заставляя их трепетать одним взглядом. И ни один негодяй не посмеет разбить ее сердце, потому что за ней будет стоять он, генерал Глортейн, и весь его род.

— …господин генерал? — голос Торвальда вырвал его из грез.

Калаэн моргнул.

— Я говорю, вы чего такой задумчивый? Али наши байки навевают тоску?

— Нет, капитан, — Калаэн усмехнулся, поднимая кружку. — Просто думаю, что вам, женатым, повезло больше, чем мне, холостяку.

Торвальд хитро прищурился.