Наследие Дельрини

Глава 3. Храм и пепел

Затхлый воздух подземелья сменился сыростью ночного леса. Туннель вывел их прямо в подвал полуразрушенного храма — старого, забытого святилища, затерянного в чаще в паре лиг от лагеря Фернуха. Сквозь провалы в крыше лился холодный лунный свет, выхватывая из темноты осыпавшуюся мозаику на стенах и покосившийся алтарь.

Калаэн, опираясь на плечо Эдвина, с жадностью глотал свежий воздух. Ошейник, наконец, сняли в туннеле, и магия медленно, но возвращалась в тело, теплой волной разливаясь по жилам. Рядом Роуди растирал затекшую шею, морщась от боли.

— Живы, — констатировал генерал, переводя дух. Он перевел взгляд на фигуру в маске, застывшую у входа, готовую раствориться в ночи. — Благодарю... Тень.

Женщина не обернулась. Она смотрела в ту сторону, откуда они пришли, туда, где в низине, скрытый деревьями, все еще горел огнями лагерь Фернуха. Лагерь, где она провела двенадцать лет.

Лунный свет серебрил ее плечи, вычерчивая напряженную линию спины. Она стояла неподвижно. Эдвин, бережно опустивший руку генерала со своего плеча, вдруг замер. Его серо-голубые глаза, такие холодные и ясные обычно, сейчас впились в фигуру матери с интенсивностью, от которой у Калаэна по спине пробежал холодок. Он буквально чувствовал напряжение, исходящее от молодого лейтенанта. Оно висело в воздухе между ними, тяжелое и осязаемое, как грозовое облако.

Калаэн видел, как взгляд Эда скользит по материнской фигуре: от напряженных плеч к сжатым в кулаки рукам, от неподвижного лица к линии горизонта, за которой догорал лагерь Фернуха, считывая каждую мельчайшую перемену в позе, каждое движение мышц под одеждой, каждый вздох. Это было не беспокойство сына о матери.

Роуди, растиравший шею, вдруг замер. Его взгляд метнулся к брату, и беззаботное выражение слетело с его лица в одно мгновение. Он нахмурился, проследил за взглядом Эда и тоже уставился на мать. Только в его взгляде, в отличие от аналитической холодности брата, читалась тревога. Живая, человеческая тревога. Он прекрасно понимал, что увидел Эд.

Воздух в храме, и без того спертый, казалось, загустел еще сильнее. Калаэн переводил взгляд с одного своего лейтенанта на другого, чувствуя себя слепцом, который пытается понять безмолвный диалог зрячих. Что они видят? Что происходит?

И тогда Эдвин шагнул вперед.

— Мам! — его голос, обычно ровный и сдержанный, прозвучал резко, требовательно, разрезая ночную тишину, как нож. — Ты чего задумала?!

Тень дернулась, словно ее ударили. Она медленно, очень медленно повернула голову. Маска скрывала лицо, но даже сквозь прорези для глаз Калаэн увидел вспышку какой-то дикой, первобытной решимости, смешанной с удивлением от того, что ее раскусили.

И тут ее рука поднялась. Жест был резким, отрывистым, не терпящим возражений. Пальцы сложились в короткую, хлесткую фразу.

«Ждите здесь!»

За двадцать один год Калаэн язык жестов подзабыл, но эту фразу он понял. Без перевода. Достаточно было заглянуть в глаза своего бывшего шпиона, чтобы понять, что она собиралась сделать.

Тень сделала шаг обратно, в темноту туннеля.

— Мам, стой! — Роуди, забыв об усталости, метнулся к ней, преграждая путь. — Ты куда?

Она остановилась. Даже в полумраке, даже сквозь маску Калаэн увидел, как напряглись её плечи, как сжались кулаки. Её пальцы взлетели в воздух, выписывая резкие, рубящие жесты.

«Он нарушил договор и тронул мою стаю!»

Эдвин шагнул вперед, вставая рядом с братом

— Ты одна туда не пойдешь, мама.

Тень резко развернулась к нему. В лунном свете блеснули прорези маски, и Калаэн, стоявший чуть поодаль, мог поклясться, что увидел в них не просто гнев, а холодную, просчитанную ярость, которую он помнил по старым временам. Ту самую, от которой враги предпочитали бежать, не дожидаясь, пока она нанесет удар.

Ее пальцы дернулись, выстрелив в сына короткой, пренебрежительной фразой. Калаэн успел разобрать только одно слово: «забыла». Эд дернулся, будто от пощечины, но с места не сошел. Его серо-голубые глаза потемнели.

Он протянул руку к принесенной матерью сабле. Его пальцы сомкнулись на рукояти. И он медленно, очень медленно, покачал головой.

Один раз. Коротко. Отрицательно.

Рядом с ним, плечом к плечу, встал Роуди. Он ничего не сказал. Просто стоял. Два силуэта против одного. Против женщины, которая родила их, вырастила и научила всему, что умела сама.

Тень замерла. Калаэн видел, как ее грудь вздымается от учащенного дыхания. А потом — она усмехнулась. Коротко, хрипло, беззвучно. Но он узнал этот смешок, который легко можно было угадать даже под маской. Видел его однажды, когда она, раненая, смотрела на трупы врагов и качала головой: «Салаги».

Ее рука дернулась в их сторону. И даже без перевода Калаэн понял смысл этого жеста.

— Мы тебя знаем, мама, — тихо сказал Роуди. — И не забывай, что ты сама нас всему научила.

Она шагнула вперед, и в этот момент Калаэн шагнул следом, вставая за спинами своих лейтенантов.

Тень оглядела их троих. Сыновей — тех, кого она когда-то держала на руках, кого учила ходить, говорить, драться, выживать. И его — мужчину, приказам которого когда-то подчинялась, а теперь... теперь он стоял плечом к плечу с ее детьми.

Калаэн видел, как что-то дрогнуло в ее лице под маской. Всего на мгновение. А потом мир вокруг взорвался.

Она двигалась так, как только Тень умела двигаться — молниеносно, смертоносно, безжалостно. Удар — и Роуди отлетел, сбитый с ног подсечкой, от которой Калаэн едва успел увернуться. Эд встретил ее клинок своим, сталь взвизгнула, высекая искры в лунном свете.

— Не сдерживайтесь! — рявкнул Калаэн, бросаясь в схватку. — Она не будет!

Но он ошибся.

В пылу боя, уворачиваясь от ее атак и нанося ответные, Калаэн вдруг с холодной ясностью осознал то, что Эд и Роуди, кажется, чувствовали с самого начала. Аса дралась в полную силу. Но ее удары, предназначенные убивать, всякий раз в последнее мгновение уходили чуть в сторону. Лезвие, летящее в горло Роуди, останавливалось в волоске от кожи, переходя в толчок плечом. Выпад, направленный Эду в глаз, превращался в скользящий удар по скуле плашмя. Даже когда она била ногами — била туда, где у любого другого противника хрустнули бы кости, — ее ступни встречали не переломанные ребра, а жесткие блоки, от которых отлетали сами нападавшие.

Она не сдерживалась. Она дралась так, как учила их драться — насмерть. Но против них — против своих сыновей — ее тело отказывалось наносить последний, решительный удар. Она била их, как бьют щенков, которые слишком рано полезли во взрослую драку. Больно, отрезвляюще, но с абсолютной уверенностью, что они встанут.

Эд и Роуди, стиснув зубы, принимали эти удары. И отвечали. Тоже в полную силу. Но и они — Калаэн видел это в каждом их движении — всякий раз уводили клинки и кулаки чуть в сторону от жизненно важных точек. Они не могли ударить мать по-настоящему.

Это был танец. Дикий, яростный, полный боли и отчаяния танец, где смерть стояла за плечами, но не смела вмешаться.

Калаэн бился наравне с ними, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что они, трое взрослых мужчин, двое из которых — перевертыши высшей пробы, — едва сдерживают одного человека. Женщину. Которая не хотела их убивать, но и не собиралась проигрывать.

Ее удары сыпались градом. Она уходила от их атак с грацией, от которой захватывало дух, и возвращала сторицей. Роуди, пропустив очередной удар, отлетел к алтарю и замер на мгновение, пытаясь отдышаться. Эд, прикрывая брата, принял на блок серию выпадов, от которых у него самого подкосились ноги.

И тогда Калаэн увидел брешь.

Она открылась на долю секунды. Тень никогда не позволяла себе такого, но трое против одного, пусть и сдерживающих удары, делали свое дело. Она устала. Ее дыхание сбилось, плечо дернулось, открывая бок.

Калаэн не думал. Он просто двинулся, так, как учил своих солдат, как делал это сотни раз в бою. Его кулак, сжатый до боли в костяшках, врезался ей под ребра. Ровно настолько, чтобы сбить дыхание, но не сломать. Она охнула — беззвучно, одними губами — и на мгновение замерла.

Этого хватило Эду. Его рука, сжимавшая саблю, дернулась в неуловимом движении, которому она научила его в детстве, показывая на деревянных манекенах. Клинок описал короткую дугу и плашмя, со всей силы, ударил ее по затылку.

Тень осела на пол. Мягко, почти бесшумно, как падает подкошенный цветок.

В храме воцарилась тишина. Только тяжелое, рваное дыхание четверых людей нарушало ее.

Роуди рухнул на колени, упираясь руками в пол и пытаясь отдышаться. Эд стоял, глядя на неподвижное тело матери, и его лицо было белым, как мел. Сабля выпала из его внезапно ослабевших пальцев и с лязгом покатилась по каменным плитам.

Калаэн, сам едва держась на ногах, медленно опустился рядом с ней. Прижал пальцы к ее шее, проверяя пульс. Бьется. Ровно, сильно, как всегда.

— Жива, — выдохнул он.

Роуди шумно выдохнул и сполз на пол, привалившись спиной к стене.

— Боги... — прошептал он. — Мы только что... вырубили маму.

Он помолчал, растирая ушибленное плечо, и добавил тише:

— Она нас жалела. Если бы не жалела... мы бы тут все лежали. По-настоящему.

Эд молчал. Он смотрел на мать, и в его серо-голубых глазах, обычно таких холодных и спокойных, сейчас плескалось что-то, чему Калаэн не мог подобрать названия. Боль? Стыд? Гордость?

— Она правда собиралась... одна. На Фернуха, — тихо сказал он, ни к кому не обращаясь.

— Собиралась, — подтвердил Калаэн, все еще держа ее руку в своей. — И пошла бы. И, скорее всего, сделала бы это.

Роуди, отдышавшись, посмотрел на неподвижную мать, потом на генерала.

— А мы... мы правильно сделали? Что остановили?

Калаэн встретил его взгляд.

— А ты как думаешь?

Роуди помолчал. Потом перевел взгляд на брата, который так и стоял, глядя на мать, не в силах пошевелиться.

— Думаю, она нас убьет, когда очнется, — криво усмехнулся он.

Эд наконец пошевелился. Он медленно опустился на корточки рядом с матерью и осторожно, почти невесомо, коснулся пальцами ее виска — там, где прошелся его удар.

— Прости, мам, — прошептал он так тихо, что Калаэн едва расслышал. — Мы не могли иначе.

Она не ответила. Просто лежала, беззащитная и уязвимая, впервые на памяти Калаэна не контролируя ничего.

— Надо уходить, — сказал он, поднимаясь. — У нас есть час, не больше. А потом, когда она очнется, нам лучше приготовить очень веские аргументы, почему мы это сделали.

Роуди фыркнул, поднимаясь с пола.

— Веские аргументы? Генерал, вы видели, как она дерется? Аргументы не помогут. Только быстрые ноги.

— И искреннее раскаяние, — добавил Эд, все еще не сводя взгляда с матери. — Очень искреннее. Но у нас другая проблема. Она же все равно вернется. Если уж решила, то ее ничто не остановит.

— Тогда я слушаю ваши предложения, лейтенант!

* * *

Сознание возвращалось рывками. Сначала она ощутила холод. Ледяной ветер, пробирающий до костей. Потом пришла боль в затылке, глухая, пульсирующая. А затем — ярость. Горячая, слепящая, выжигающая остатки тумана.

Аса дернулась.

И замерла, поняв, что не может пошевелиться. Ремни. Три широких армейских ремня, стянутых намертво, прижимали ее к шершавому стволу старого дерева. Ее собственные руки, ее собственное тело было спеленуто так тщательно, словно она была не матерью, а особо опасным преступником.

— Очнулась, — раздался голос Роуди откуда-то сбоку. В нем слышалась нервная, сбитая веселость. — И злая.

Аса повернула голову насколько позволяли ремни. Взгляд, который она метнула на сына, мог бы превратить камень в пепел. Роуди тут же перестал улыбаться и сделал полшага назад, спрятавшись за спину брата.

Эд стоял в двух шагах, прислонившись плечом к соседнему дереву. Его лицо было спокойным, но в серо-голубых глазах читалось то самое выражение, которое Аса видела лишь однажды. Когда он в двенадцать лет признался, что разбил любимую вазу Наллы, а потом добавил: «Но я склеил ее обратно, мам. Честно. Треснувшая, но целая».

Калаэна видно не было. Но она чувствовала его запах. Он был где-то рядом, за деревьями. И еще запах… лошадей? Много лошадей. И людей?

— Мам, — Эд шагнул ближе и медленно, очень медленно опустился на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Только не убивай меня сразу. Выслушай сначала.

Аса дернулась в ремнях с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. Глаза ее горели черным огнем, пальцы скрючились, пытаясь хотя бы жестом выплеснуть всю ту бурю, что бушевала внутри. Но ремни держали крепко. Солдатская выделка, армейские узлы — не порвешь, если только не перекинутся.

— Я понимаю, что ты злишься, — продолжил Эд тем же ровным, убийственно спокойным тоном, от которого у Асы внутри все переворачивалось. Потому что этим тоном говорил с ней только один человек в мире, когда был абсолютно, непоколебимо прав. — У тебя есть на это полное право. Если бы меня так спеленали… я бы тоже хотел убить.

Он сделал паузу, давая ей выпустить пар хотя бы в этом безмолвном кипении.

— Но сейчас слушай.

Она замерла. Не потому, что послушалась. А потому что в его голосе появились те самые нотки, которые она очень хорошо знала. Твердые. Не терпящие возражений. И снова — эхо. Аса смотрела на сына, привязанная к дереву, и впервые за долгие годы не могла прочитать собственного ребенка. Потому что сейчас, в этом свете, в этом тоне, в этом жесте руки, которым он поправил сбившуюся прядь волос, Эд был не ее мальчиком.

Он был кем-то другим. Кем-то, кого она знала очень давно. Кого ненавидела. Кого боялась. И кому, вопреки всему, до сих пор...

Она оборвала эту мысль, не дав ей оформиться.

— Там, в лагере Фернуха, не просто он один, — Эд говорил быстро и четко, как на военном докладе. — Там школа с действующими мекешами, учениками, учителями, охраной и магами. Мы вчетвером — это самоубийство. Даже если ты и бывший мекеш, а вы с Роуди волки. Даже с учетом того, что генерал дракон. Даже если…

Он на секунду запнулся, и в его глазах мелькнуло то, что Аса прекрасно поняла.

— Даже если у нас есть еще один скрытый козырь. Силы неравны. Ты это знаешь. Ты просто… не могла сейчас об этом думать.

Ремни скрипнули снова, но уже слабее. Аса смотрела на сына, и сквозь пелену ярости начинала пробиваться другая, ледяная мысль. Он прав. Будь она проклята, если он не прав.

— Поэтому мы сделали по-другому, — Эд кивнул куда-то в сторону, за деревья. — Генерал ушел за подкреплением. Король Дастрии давно хотел прижать Фернуха, еще с ахнастанской кампании. У него теперь есть законный повод и запрос от командующего армией.

Аса замерла окончательно. Подкрепление?

— Мы с Роуди, — продолжил Эд, и в его голосе впервые проскользнула легкая, почти незаметная гордость, — открыли портал. Так что мы возьмем их числом.

Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то такое, от чего у Асы вдруг защипало в глазах. Гордость. Смешанная с мольбой. И любовь. Та самая, безусловная, которую она никогда не позволяла себе принимать, но которую они дарили ей каждый день.

— Мы не дадим тебе умереть сегодня, мам, — тихо сказал Эд. — Прости, если это не то, что ты хотела. Но мы не могли иначе.

Между ними повисла тяжелая, звенящая тишина. Аса смотрела на сына, и ярость в ней понемногу остывала, сменяясь чем-то другим. Горьким. Теплым. Беспомощным.

Роуди осторожно высунулся из-за спины брата.

— Мы тут, кстати, скинулись, — сказал он, криво усмехаясь. — На ремни. Генерал свой отдал, мы с Эдом тоже. Так что ты теперь наша пленница, мам. Самый ценный трофей в истории.

Аса перевела на него взгляд. Роуди осекся и снова спрятался.

— Но если ты все еще хочешь нас убить… — донеслось из-за плеча Эдвина, — может, сначала поможешь нам разобраться с Фернухом? А потом уже пожалуйста. Мы даже стоять будем смирно. Честное слово.

Аса закрыла глаза.

Где-то вдалеке послышался тяжелый топот множества копыт. Приближались войска. Калаэн вел армию, чтобы закончить войну, которая началась между ней и Фернухом тридцать четыре года назад.

А два ее мальчика, сняв с себя ремни, чтобы спеленать собственную мать, сидели рядом и ждали, когда она перестанет быть обезумевшей мстительницей и снова станет… Тенью.

Она открыла глаза. Посмотрела на Эда. Потом на Роуди, который все еще прятался за его спиной.

И медленно, очень медленно, кивнула.

Один раз. Коротко.

Эд выдохнул. Роуди издал какой-то странный звук — то ли всхлип, то ли смешок.

— Развязывайте, — прошептала она одними губами.

Но Эд покачал головой.

— Нет, мам. Извини. Ты пойдешь с нами на Фернуха. Но развяжем мы тебя только перед самым началом атаки. Чтобы ты не наделала глупостей. — Он встал, отряхнул колени. — Это не только потому что мы тебе не доверяем. Но и потому что мы тебя слишком любим.

И он ушел в сторону приближающегося топота, оставив мать привязанной к дереву, смотрящую ему вслед глазами, полными слез, которые она так и не позволила себе пролить.

* * *

Войско подошло быстро. Аса слышала, как затихает топот, сменяясь приглушенными командами, звяканьем сбруи и тяжелым дыханием сотен людей и лошадей. Ее острый слух различал, как рассредотачиваются отряды, охватывая лагерь Фернуха полукольцом.

Она видела, как Роуди вернулся, взмокший, с побелевшими костяшками на сжатых в кулаки руках. Он встал за деревом, напряженно вглядываясь в сторону лагеря, и молчал. Эд появился следом, с картой в руках, которую тут же разложил на пне. Рядом с ним стоял Калаэн.

Аса рванулась, услышав его шаги. Ее пальцы скрючились, сжимая пустоту, а взгляд, которым она встретила генерала, мог бы, наверное, прожечь сталь. Он не должен был. Не имел права. Это ее месть. Ее война.

Калаэн подошел к дереву. Спокойно, будто прогуливаясь по собственному саду. На его лице не было ни тени раскаяния за то, что он сделал. Только легкая, едва заметная усмешка в уголках губ, от которой у Асы внутри все закипело с новой силой.

— Очнулась, — констатировал он, останавливаясь в шаге. Его голос звучал ровно, но в глазах плясали те самые чертики, которые она ненавидела и… которые раньше заставляли ее сердце биться чуть быстрее.

Он медленно, не спрашивая разрешения, опустился перед ней на корточки. Прямо как Эд несколько минут назад. Его руки потянулись к пряжкам ремней. Он начал их расстегивать.

Один. Второй. Третий.

И все это время он смотрел ей прямо в глаза. Спокойно. Уверенно. И с той же легкой, невыносимой усмешкой.

— Только не убивай сразу, — сказал он тихо, почти нежно. — Дай хотя бы договорить.

Аса дернулась, пытаясь высвободить руки, как только последний ремень упал на землю. Ее пальцы взлетели, готовые выплеснуть всю ту ярость, что копилась внутри.

«Убью!» — прочитал он по ее рукам без труда.

Этот жест он помнил очень хорошо. Калаэн лишь усмехнулся шире. Он не отшатнулся, не поднял руки в защитном жесте. Он просто смотрел на нее, и в его глазах было что-то такое… твердое. Уверенное. И абсолютно спокойное.

— Не убьешь, — сказал он просто.

Аса замерла, глядя на него во все глаза. Наглость. Невероятная, невозможная наглость. Он был уверен. Абсолютно. Почему? Откуда? Она сама еще минуту назад была готова разорвать его голыми руками. А теперь…

Она отвела взгляд. Первая. Потому что не могла больше смотреть в эти глаза, в которых было столько всего, что она не хотела видеть. Не сейчас.

Руки сами собой опустились.

— Я так и думал, — тихо сказал Калаэн, поднимаясь на ноги. Он протянул ей руку, помогая встать.

Аса оперлась на его ладонь, чувствуя, как затекшее тело слушается плохо. Ноги подкашивались, пришлось на мгновение опереться о его плечо. Он не воспользовался моментом, не прижал к себе. Просто стоял, давая ей опору, и ждал.

Она выпрямилась, отстранилась. И, не глядя на него, направилась туда, где Эд все еще стоял с картой, а вокруг уже клубилась подготовка к атаке.

Калаэн шел следом.

— Нам нужен план, — сказал он, подходя к пню. — Ты знаешь это место лучше всех.

Аса взглянула на карту. Обычная, армейская. Там были обозначены лишь примерные контуры лагеря, которые удалось разглядеть с высоты или снять с чужих слов. Этого было недостаточно. Слишком мало. Слишком опасно.

Она отодвинула Эда в сторону и взяла в руки огрызок угля, который Роуди использовал, чтобы делать пометки. Закрыла глаза на секунду, вызывая в памяти каждую деталь того места, где провела двенадцать лет.

А потом начала рисовать.

Рука двигалась быстро, уверенно, без единой запинки. На грубой карте проступали линии, которых не было ни на одном армейском чертеже. Казармы. Столовая. Тренировочные залы. Жилые блоки для мекешей разного возраста. Отдельно комнаты учителей. И в самом центре, окруженный тройным кольцом охраны и магических барьеров — дом Фернуха.

Она чертила, не останавливаясь, и те, кто стоял рядом, затаили дыхание. Калаэн смотрел на ее профиль, на то, как напряжены плечи, как пальцы, сжимающие уголь, не дрожат, и чувствовал, как внутри разрастается то самое чувство, которое он никак не мог в себе убить. Восхищение. Смешанное с нежностью. И с гордостью.