- -
- 100%
- +
Аса замерла. Ее руки, все еще дрожащие, поднялись было, чтобы оттолкнуть нахала, но Роуди уже отскочил, ловко вскочил в седло своего коня и, весело насвистывая какой-то бравурный мотивчик, двинулся в сторону форта, даже не оглядываясь.
Эдвин, стоявший у обочины, покачал головой. Его лицо, обычно невозмутимое, тронула легкая, почти незаметная усмешка.
— Нужен тут еще? — спросил он, глядя на мать. Вопрос был риторическим, но Аса ответила. Отрицательно покачала головой.
Эдвин кивнул, козырнул генералу, кинул быстрый взгляд на мать — долгий, внимательный, проверяющий, — и, развернув коня, поехал следом за братом. Его спина была прямой, посадка — безупречной. Офицер. Солдат. Сын.
Калаэн смотрел им вслед. На Роуди, который уже что-то кричал часовым у ворот, размахивая руками. На Эдвина, который ехал чуть позади, спокойный и собранный, как всегда.
Потом перевел взгляд на Асу.
Она стояла у кобылы, держась за луку седла, и ее руки — он видел это так ясно, будто смотрел сквозь увеличительное стекло — мелко-мелко дрожали. Не от холода. Не от страха. От чего-то другого. Может от усталости, которую она не позволяла себе показывать? Или от напряжения последних дней, которое наконец давало о себе знать? От того, что она — жива. Свободна.
Он не знал.
— Аса, — позвал он. Впервые. Вслух. Ее имя, которое он узнал только сейчас, прозвучало в его устах непривычно, но правильно. Словно он ждал этого момента много лет.
Она подняла на него глаза. В черных глазах — бездна. Усталость. Боль. И что-то еще, чему он не мог подобрать названия. Надежда? Страх перед ней?
— Добро пожаловать, — сказал Калаэн.
И она, не ответив, взялась за поводья и, пересилив дрожь в руках, вскочила в седло. Легко, по-кошачьи, как умела только она. Кобыла под ней фыркнула, переступила копытами, но осталась на месте. Умная, спокойная, правильная.
Калаэн поднялся в седло, взял поводья.
— Колонна, — скомандовал он, и голос его зазвенел над дорогой, возвращаясь в привычное командное русло. — В форт! Шагом!
Солдаты зашевелились, подтянулись. Вирл, уже успевший переговорить с часовыми, махнул рукой, и колонна медленно двинулась вперед, к распахнутым воротам Вайсфеля.
Калаэн ехал рядом с Асой. Не впереди, не сзади. Рядом. Так, чтобы видеть ее профиль, ее напряженные плечи, ее руки, которые уже перестали дрожать, потому что она взяла себя в руки. Как всегда. Как умела только она.
Впереди, у самых ворот, Роуди спрыгнул с коня и что-то оживленно рассказывал капитану стражи, размахивая руками. Эдвин спешился следом, подошел к брату и молча положил руку ему на плечо, одергивая. Роуди тут же сбавил тон, но не перестал улыбаться.
Аса смотрела на них. На своих сыновей. И в ее глазах, в этих черных, бездонных глазах, впервые за много дней мелькнуло что-то теплое. Не улыбка. Она не умела улыбаться просто так, легко, как другие женщины. Но что-то очень на нее похожее.
Калаэн видел это. И понимал, что запомнит и этот момент тоже. Навсегда.
Колонна входила в Вайсфель, и где-то на башне уже били сбор, и солдаты выстраивались вдоль дороги, приветствуя генерала. Но Калаэн смотрел только на нее.
На женщину, которую он потерял двадцать один год назад.
И которую, возможно, только сейчас начинал находить.
* * *
Она не собиралась задерживаться.
Калаэн понял это сразу, как только они переступили порог комендатуры. Аса даже не села. Так и стояла у окна, сложив руки на груди, и смотрела на суету во дворе, пока он отдавал распоряжения, подписывал бумаги, которые Вирл подсовывал ему одно за другим, и делал вид, что целиком и полностью поглощен делами форта.
Он врал. Себе в первую очередь.
Потому что мысли его были не здесь. Не о донесениях, не о потерях, не о том, как король отреагирует на уничтожение лагеря Фернуха (положительно отреагирует, он был в этом уверен). Мысли его были о ней. О женщине, которая стояла сейчас у окна, залитая серым светом зимнего дня, и молчала.
Откуда у нее титул?
Вопрос засел занозой. Он уже успел, улучив момент, тихо спросить у Вирла, пока Аса поднималась наверх, чтобы умыться, переодеться (где и когда только Эдвин успел найти матери платье?) и собраться.
— Герцогиня Дельрини, — Вирл, как всегда, был сама осведомленность. — Запись о титуле внесена в реестровую книгу пять лет назад.
— За какие заслуги?
Вирл развел руками:
— Точных сведений нет, ваша светлость. Ходят слухи... — он запнулся, подбирая слова. — Говорят, она оказала короне неоценимую услугу. Какую именно — неизвестно. Но еще герцогиня владеет заводами, лавками, землями. И весьма успешно.
— Замужем?
Вопрос вырвался раньше, чем Калаэн успел его обдумать.
Вирл посмотрел на него с легким, едва заметным удивлением, но ответил ровно:
— Никогда не была, ваша светлость. И, по слухам, не стремится. Детей воспитывала одна.
Калаэн кивнул, делая вид, что вопрос был чисто формальным. Но внутри что-то царапнуло. Остро, ревниво, хотя права на эту ревность у него не было никакого.
Никогда не была замужем.
Значит, тот, кто стал отцом ее детей... кто бы это ни был... он не удостоился даже этого. Или она сама не захотела. Или...
Калаэн оборвал мысль. Не его дело. Не его. Он не имел права копаться в ее прошлом, выспрашивать, гадать. Она спасла ему жизнь. И имела полное право на свои тайны.
Но думать он вскоре просто не смог.
Бумаги сливались перед глазами, строчки плыли, и он поймал себя на том, что в пятый раз перечитывает одно и то же донесение, не понимая ни слова.
— Ваша светлость? — Вирл, стоявший у двери, кашлянул. — Карета подана. Герцогиня спускается.
Калаэн отложил перо. Поднялся. Машинально поправил мундир, не глядя, потому что взгляд его уже был прикован к двери.
Шаги раздались на лестнице. Легкие, уверенные, почти неслышные. Но он уловил их. И замер.
Аса вошла в комнату, и у Калаэна перехватило дыхание.
Она была в темно-синем шерстяном платье. Простом, без единого украшения, но сидевшем на ней так, словно его шили по меркам, которые снимали сами боги. Ткань облегала плечи, грудь, талию. И скрывала все остальное, оставляя простор воображению. Длинные рукава, высокий ворот, никакого декольте. Ничего вызывающего, ничего лишнего. И при этом, крег его подери, как же это было красиво.
Калаэн сглотнул. Штаны, и без того тесноватые после долгой дороги, стали совершенно непригодны для ношения.
Он оценил взглядом ее стройную фигуру, и не нашел ни одного изъяна. Рождение двоих сыновей не испортило ее нисколько. Если не считать того, что добавило... кое-что. Той самой зрелой, уверенной женственности, которой нет у юных девчонок, но которая сводит мужчин с ума быстрее любой красоты.
«Боги, — подумал Калаэн, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и надеясь, что никто не заметит. — Что она со мной делает?»
Волосы — темные, густые, живые — были убраны в строгий пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди. Идеальный порядок. Но Калаэн, глядя на этот пучок, думал только о том, как бы распустить его. Как бы провести пальцами по этим волосам, рассыпая их по плечам, чувствуя их тяжесть и шелк. Ей бы больше пошла другая прическа. Что-то более женственное. Что-то, что подчеркивало бы мягкость линии скул, игру света на темных прядях. Что-то, что он мог бы...
Она подняла на него взгляд.
Черные глаза — бездонные, спокойные, ничего не выражающие — скользнули по его лицу. Остановились на секунду. Потом опустились ниже. Туда, где мундир заканчивался, а штаны... штаны выдавали его с головой.
Калаэн замер.
Одна ее бровь слегка выгнулась. Совсем чуть-чуть, но он это заметил. И в этом изгибе было столько... насмешки? Понимания? Знания того, что она делает с ним, даже не прилагая усилий?
А потом она закатила глаза.
Медленно, выразительно, с таким видом, будто перед ней стоял не генерал, не герцог, не дракон, а нашкодивший щенок, который описал новый ковер.
И покачала головой.
Коротко, едва заметно, но Калаэн понял этот жест лучше любых слов. "Мужчины", — говорил он. — "Вечно у вас одно на уме".
Она на ходу натягивала тонкие, кожаные перчатки. Пальцы ее двигались быстро, уверенно, и он смотрел на эти пальцы, вспоминая, как они сжимали кинжалы, как рисовали карту, как складывались в жесты, которые он только начинал вспоминать.
— Герцогиня, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы уверены, что не хотите отдохнуть? Путь до столицы неблизкий, а вы...
Она остановилась. Посмотрела на него.
В ее взгляде не было ничего. Ни гнева, ни благодарности, ни той теплоты, которую он видел у костра, когда она спала без маски. Только ледяное, непроницаемое спокойствие.
И короткое движение головой — отрицательное.
Она не останется. Не здесь. Не с ним.
Калаэн кивнул, принимая выбор, который, впрочем, и выбором-то не был. Она всегда уходила. Всегда. И он, как дурак, всегда смотрел ей вслед.
— Тогда... счастливого пути, — сказал он.
Она уже взялась за дверную ручку, когда его голос остановил её — тихий, почти небрежный, но в нём чувствовалась та сталь, которую она так хорошо знала.
— Аса.
Она обернулась. Вопросительно подняла бровь.
— Откуда у тебя титул? — спросил он, скрестив руки на груди. — Герцогиня Дельрини. Ты не похожа на женщину, которой титул падает с неба просто так.
Аса замерла на пороге. Её пальцы, лежащие на ручке, чуть заметно сжались. В чёрных глазах мелькнуло что-то — не гнев, не раздражение. Скорее усталая насмешка над его настойчивостью.
Она медленно подняла свободную руку. Жест был коротким, рубящим — таким, каким отсекают нежелательный разговор.
«Это не твоё дело».
Калаэн открыл было рот, но она уже вышла, бесшумно притворив за собой дверь. Он остался стоять посреди комнаты, глядя на пустую дверную ручку, и усмехнулся — горько, одними уголками губ.
— Ладно, — сказал он пустоте. — Выясню сам.
Он подошёл к окну, проводил взглядом карету, выезжающую за ворота. Внутри, на сиденье, темнел её силуэт. Она не обернулась.
— Береги себя, — сказал он.
Через мгновение внизу хлопнула дверца кареты. Раздался голос Роуди, веселый, беззаботный: «Ну, мам, давай, устраивайся!» — и чей-то смех. Эдвина? Или кого-то из солдат?
Калаэн стоял у окна и смотрел, как карета, запряженная четверкой темных лошадей, выезжает за ворота форта. Как Роуди, сидящий на коне рядом с дверцей, что-то кричит часовым, машет рукой, провожая мать до ближайшей развилки. Как Эдвин, чуть позади, молчаливый и сосредоточенный, оглядывается на окно комендатуры. И, встретившись с генеральским взглядом, отворачивается первым.
Карета скрылась за поворотом.
Вирл, стоявший у двери, кашлянул:
— Ваша светлость, донесения...
— Оставьте, — сказал Калаэн, не оборачиваясь. — Через час. Я... мне нужно подумать. И найдите мне учебник по языку жестов.
Вирл, удивленный, ничего не сказал и вышел. Дверь закрылась.
Калаэн остался один.
Он смотрел на пустую дорогу, на снег, на серое небо, и думал о том, что только что видел. Темно-синее платье. Строгий пучок. Глаза, которые закатились, когда она поняла, куда он смотрит.
Она знала. Знала, что он хочет ее. Знала — и не боялась. Не смущалась. Не играла в ту игру, к которой он привык. Просто закатила глаза, покачала головой и ушла.
"Мужчины", — говорил ее жест. "Вечно у вас одно на уме".
И она была права.
Потому что у него действительно было одно на уме.
Калаэн провел рукой по лицу, прогоняя наваждение. Но образ — темно-синее платье, черные глаза, изогнутая бровь — никуда не уходил.
Он не забудет и этого.
Никогда.
Хочу сердечно поблагодарить PS Alisha, Ольгу Тихонову, Asmodel, Tania Normatov, Jelly Berry за награды к данной истории.
Также хочу поблагодарить всех, кто оставил награды к книге "Тень и генерал"! Огромное Вам спасибо!
Глава 6. Ночь над Фортом
Ночь над фортом была тихой и ясной, усеянной холодными бриллиантами звезд. Калаэн, отложив в сторону последние донесения, почувствовал потребность в глотке свежего воздуха и неспешной прогулке, чтобы размять затекшие мышцы. Он накинул темный плащ и вышел из своего кабинета, направляясь в сторону заднего двора.
Воздух был чист и прохладен, пахло дымом, хвойной хвоей и далеким предвестием осени. Из-за угла казармы доносились приглушенные звуки — тихий, мелодичный перебор струн и приглушенный шепот. Калаэн свернул за угол и остановился в тени высокого штабеля бочек.
Из темноты медленно выплыла картина, от которой у него на мгновение перехватило дыхание. У небольшого, аккуратно сложенного костра сидели двое. Младший лейтенант Эдвин Дельрини, склонившись над небольшим альбомом, что лежал у него на коленях, с упоением водил угольным карандашом. А рядом, прислонившись к брату и устроившись поудобнее, сидел его брат, Роуден. В руках у Роуди была походная гитара, и его пальцы лениво, почти неслышно, перебирали струны, извлекая тихие, задумчивые аккорды, сливающиеся с потрескиванием поленьев.
Они не разговаривали. Между ними царила та самая тихая, глубокая гармония, что возможна лишь между теми, кто связан не только кровью, но и душой. Калаэн замер, чувствуя себя сторонним наблюдателем, вторгшимся в чужое святилище.
Но долго оставаться незамеченным он не смог. Роуден, чей слух волка был несравненно острее человеческого, чуть заметно напрягся, а его пальцы замерли на струнах. Эд, почуяв перемену в брате, тут же оторвался от рисунка и поднял голову.
Их реакция была мгновенной и отточенной до автоматизма. Оба брата разом вскочили на ноги, вытянулись в безупречном строевом положении, под козырек. Ни тени недавнего расслабления не осталось на их лицах. Только собранность и уставное почтение.
— Господин генерал! — их голоса прозвучали почти синхронно, четко и громко, нарушая ночную тишину.
Калаэн, чувствуя легкий укол досады за прерванный мирок, сделал несколько шагов вперед, в круг света от костра.
— Вольно, лейтенанты, — отдал он короткий приказ, подходя ближе. — Прошу прощения, что потревожил.
Братья перевели дух, плечи их чуть расслабились, но осанка осталась выправленной. Они стояли, ожидая дальнейших указаний, как и положено младшим офицерам в присутствии командующего.
— Плохо спится в гарнизоне? — спросил Калаэн, чтобы разрядить напряженность, его взгляд скользнул по гитаре и альбому.
— Так точно, господин генерал, — первым ответил Роуден, все еще немного скованно. — Решили подышать воздухом. Устав не запрещает.
— Устав много чего не запрещает, — заметил Калаэн, и в его голосе прозвучала легкая усталость. Он посмотрел на Эда. — Рисуешь?
Эдвин, поймав его взгляд, чуть выпрямился еще больше, если это было возможно.
— Так точно, господин генерал. Виды форта. Для памяти.
Калаэн кивнул, его взгляд упал на гитару.
— А ты, Роуден, на чем специализируешься? Кроме строевых песен?
Роуди позволил себе легкую, почти незаметную улыбку.
— Люблю баллады и оперу, господин генерал.
Калаэн молча постоял еще мгновение, глядя на огонь, который притягивал как магнитом. Затем, приняв внезапное решение, он сбросил плащ с плеч и, не говоря ни слова, присел на сложенное у костра толстое бревно, оказавшись напротив братьев. Он чувствовал, как они оба снова напряглись, но лишь коротко кивнул: «Не обращайте на меня внимания. Приказ — расслабиться».
Сначала тишина была тягучей и неловкой. Но постепенно, видя, что генерал не собирается их проверять или отдавать приказы, а просто сидит, смотря в пламя, братья начали понемногу расслабляться. Первым сдался Роуден. Его пальцы снова нашли струны, и в ночь уплыла тихая, меланхоличная мелодия. Затем Эд, бросивший на Калаэна быстрый, оценивающий взгляд, снова склонился над своим альбомом, и вскоре послышался знакомый шелест угля.
И вот Калаэн сидел и смотрел на них. Приглушенный свет костра выхватывал из темноты их лица, и он не мог отвести глаз. Эдвин… был вылитая Аса. Тот же овал лица, те же четкие, благородные линии, тот же сосредоточенный изгиб бровей. Только глаза… Глаза у Эда были не черные, как уголь, а серо-голубые, холодные и ясные, как озерная вода в пасмурный день. Странно, но в их глубине таилось что-то неуловимо знакомое, какая-то далекая перекличка, которую он не мог опознать.
А Роуден… С ним все было иначе. В его ухмылке, в озорном блеске черных, как смоль, глаз, в самой посадке головы читалось что-то неуловимо знакомое, что заставляло сердце Калаэна сжиматься по непонятной причине. Парень, должно быть, пошел в своего отца, кем бы он ни был. От Асы у него были разве что эти бездонные глаза. Но скулы, линия подбородка, волосы, что вихрились непослушной прядью на лбу, даже то, как он держал плечи — все это было чужим, и в то же время будто бы виденным где-то в глубине памяти.
Даром что близнецы. Природа будто нарочно разделила черты, дав каждому свое наследие.
В этот момент Роуди, поправляя гитару, неловко дернулся. Инструмент со скрипом выскользнул из его рук и грохнулся на землю. Пытаясь его поймать, парень задел плечом сложенную рядом стопку мешков с песком, которые тут же, с глухим стуком, опрокинулись.
— Крег! — вырвалось у Роудена, и он тут же метнулся ворочать тяжелые мешки обратно. Лицо его выражало целую гамму чувств — досаду на собственную неловкость, вину за беспорядок и раздражение на самого себя.
Калаэн не сдержал легкой усмешки. И в этот момент, глядя на это выразительное, совершенно не умеющее скрывать эмоции лицо, он подумал: «А вот теперь он точь-в-точь в мать». В этой непосредственной реакции, в этой искренности было так много от Асы.
Эд, не говоря ни слова, отложил уголь и встал, чтобы помочь брату водрузить мешки на место. Калаэн смотрел на них, на эту простую, братскую солидарность, и вдруг с неожиданной остротой подумал, что хотел бы иметь таких сыновей. Не солдат. Не подчиненных. Именно сыновей. Чтобы знать, что эта крепкая, верная дружба часть и его мира. Чтобы гордиться не только их воинскими успехами, но и вот этими простыми, человеческими моментами у ночного костра.
Он наблюдал, как Роуди, увлеченный музыкой, забывшись, тихо напевает что-то себе под нос, а Эд время от времени одергивает его жестом, чтобы не мешал концентрации. Он видел, как Эд, не глядя, протянул руку и поправил сбившуюся прядь на лбу у брата, и тот, не прерывая игры, машинально кивнул в ответ.
Горькая усмешка тронула его губы. Он так и не обзавелся семьей, потому что единственная женщина, которую он готов был видеть с собой рядом, решительно ему отказала. А теперь он сидел и смотрел на ее наследие. Они были бы гордостью любого отца и любого рода. Им овладело внезапное, настойчивое, жгучее желание узнать о том неведомом мужчине, который сумел завоевать сердце Асы и подарил жизнь этим удивительным парням.
— Король, — начал он, нарушая тишину, и оба брата тут же подняли на него взгляд, — намерен представить вас к награде. За операцию по спасению моей драконьей шкуры от Фернуха.
Он позволил себе легкую улыбку, стараясь говорить не как генерал с подчиненными, а почти как старший товарищ.
— Ваш отец, я уверен, будет за вас невероятно горд. Воспитать таких сыновей — уже подвиг. А уж ваши собственные поступки и вовсе делают ему честь.
Слова повисли в воздухе. И тогда произошло то, чего Калаэн никак не ожидал.
Братья переглянулись. Быстрый, стремительный взгляд, полный какого-то странного, горького понимания. В их глазах не было ни гордости, ни тепла при упоминании отца. Была лишь прохлада и легкая усталость, словно от давно надоевшей темы.
Эдвин, всегда сдержанный, отвел взгляд в сторону костра. Его голос прозвучал ровно, без интонаций, констатируя простой факт:
— У нас нет отца, господин генерал.
Калаэн почувствовал, как у него внутри что-то оборвалось. Неужели тот человек погиб? Или бросил их? Мысль о том, что Аса осталась одна с двумя детьми, как раскаленный гвоздь, вонзилась в него.
Но прежде чем он успел что-то сказать или выразить соболезнование, Роуден, с его вечной склонностью поправлять брата и смягчать острые углы, тихо, почти небрежно добавил:
— Ну, как сказать «нет»... — Роуди провел пальцами по струнам, извлекая тихий, задумчивый аккорд. — Формально отец, конечно, существовал. Но мама не любит эту тему. Вообще.
Эдвин, не отрываясь от рисунка, ровным, бесстрастным голосом добавил:
— Мы знаем его имя. И всё.
Роуден кивнул, подхватывая нить разговора с привычной легкостью, но в его глазах не было прежней насмешки. Лишь легкая усталость от давно пройденного урока.
— Да. Почему он не остался? Почему она ему ничего не сказала о нас? Не знаем. Мама никогда не говорила. Для нас это просто... факт. Была ночь, был мужчина, появились мы. А всё остальное — не наша история.
Он снова перебрал струны, и на этот раз мелодия прозвучала чуть печальнее.
— Она одна всегда была нашей матерью и отцом. Так что, если честно, господин генерал, нам даже не с кем себя сравнивать и некому предъявлять претензии. Наш отец — это то пустое место, которое она сама заполнила собой. И справилась, надо сказать, блестяще.
Калаэн слушал, и его охватывало странное чувство. Не ярость, а скорее горечь. Горечь за Асу, которая прошла через это в одиночку. И горькое, щемящее восхищение перед той титанической силой, что позволила ей не просто выжить, но и вырастить таких сыновей, не ожесточив их сердца, не поселив в них ненависть к неизвестному отцу.
Он смотрел на них. На Эда, с его спокойной, замкнутой силой, и на Роудена, с его открытостью, под которой таилась та же глубокая верность матери. И понимал, что их равнодушие к фигуре отца — не показное, не защитная реакция. Это был результат материнского воспитания. Аса не стала делать из этого трагедию или тайну. Она просто... жила дальше. И дала им всё.
— Ваша мать... — его голос дрогнул, и он на мгновение запнулся, — исключительная женщина. И совершила настоящий подвиг. Вам стоит гордиться ею.
— О, поверьте, господин генерал, мы гордимся, — Роуди ухмыльнулся, и в его улыбке светилась чистая, неподдельная любовь. — Хотя, если честно, нас не двое. Вообще-то мы тройняшки.
Эд наконец оторвался от альбома и с легкой укоризной взглянул на брата, но тот уже не мог остановиться.
— Да-да, с нами в комплекте идет еще наша сестра, Нефа. Редкостная заноза, между прочим. — Роуди закатил глаза с таким комичным ужасом, что у Калаэна дрогнули уголки губ. — А еще есть Налла. Она нам кузина, но мама воспитывала ее с пеленок, после того как тетя умерла родами. Она старше нас на два года. Так что она нам тоже сестра. Мама нас до сих пор фантастической четверкой называет. И меньше всего проблем маме доставили как раз Налла и вот этот, — Роуди ткнул большим пальцем в сторону Эда. — Он, я уверен, уже родился скучным занудой, с ним вообще никаких хлопот не было.
Эд, не проронив ни слова, точно и аккуратно ткнул брата локтем в ребро. Роуди фыркнул, но замолчал, потирая бок, однако продолжил тихо наигрывать на гитаре.
Калаэн удобнее устроился на бревне, протянув руки к огню. Он смотрел на них, и странное, теплое чувство разливалось по его груди. Он видел перед собой не просто солдат, а семью. Настоящую, шумную, живую. Ту, о которой он в тишине своего роскошного, но пустынного особняка даже не смел мечтать.
Все эти годы его окружали любовницы и содержанки. Красивые, пустые, ждущие от него только подарков и статуса. Они ему осточертели. Вымотали до глубины души. А он... а он хотел вот этого. Вот такой семьи. Вот такого тепла у костра. Вот таких детей, которые подкалывают друг друга, но готовы друг за друга в огонь и в воду.