- -
- 100%
- +
Деревянная крытая повозка тряслась на разбитой дороге, и каждый удар колеса о камень отдавался глухим стуком в костях. Внутри, в густых сумерках, пахло потом, пылью и кровью. Солдаты, сбитые в кучу телом к телу, уже спали тяжким, забывчивым сном поражения. Кто-то тихо стонал от боли — ровно, на выдохе, будто даже в беспамятстве помня о дисциплине.
Элдар сидел, прислонившись спиной к сырым доскам борта. На руках тяжело лежали кожаные наручи, на вид почти изящные, с вытертым тиснением чужого герба. Они жгли кожу неумолимым подавлением, заглушая зверя внутри. Магия в них была крепкой и холодной, как цепь. Снять их могла, как объявил победивший полководец, только их королева. Окончательный приговор.
Он закрыл глаза, отгородившись от храпа и стонов, уплывая мыслями к дому. Перед ним встал образ отца, такого же темноволосого, как и он, и прямого, как меч в ножнах, учившего его держать строй еще до того, как Элдар научился держать ложку. Матери, чьи руки пахли лавандой и воском для паркета, и которая читала ему сказания о драконах. Деда, что водил его на соколиную охоту и первым заметил в десятилетнем внуке трепет при виде высокого, чистого неба. Бабушки, умевшей печь пироги с такой золотистой корочкой, что даже на нее, строгую хранительницу рода, смотрели сквозь пальцы.
Его пальцы нашли в кармане мятого мундира шелковый лоскут полотна. Белый женский платок с кружевами. Он вытащил его, не глядя, и сжал в кулаке. Ткань была тонкой, почти невесомой, последней нитью, связывающей его с другой жизнью.
И мысль, против воли, рванулась туда — в бальный зал, залитый светом тысячи свечей. Музыка, смех, блеск украшений. И она. Незнакомка в платье цвета ночного моря, с темными, собранными в сложную прическу каштановыми волосами и спокойными, все видящими глазами. Они танцевали. Ее рука в его ладони была легкой, но уверенной. А внутри, под грудью, где спал его дракон, все сжалось в один огненный, неоспоримый вопль: «Моя».
Он, опьяненный этим кличем и ее близостью, наклонился и прошептал на ухо предложение, от которого порядочная дама должна была дать ему пощечину. Она же отклонила голову, взглянула на него темным, бездонным взглядом и… кивнула. Всего один раз, едва заметно.
Он увез ее в свое городское поместье. Ночь была спутанной, жаркой, лишенной слов, но полной каких-то иных, невысказанных обещаний. А утром он проснулся один. Вторая половина широкой кровати была пуста, смята, и на подушке не осталось ни одного темного волоса. Только призрачное ощущение тепла и запах ветра с дальних гор и чего-то горького, вроде полыни. И белый, забытый на полу платок.
Повозка налетела на особенно глубокую выбоину, и все тело пронзила боль. Солдат рядом крякнул и перевернулся на бок. Элдар открыл глаза. Серый свет раннего утра пробивался сквозь щели в брезенте.
«Как жаль, — прошептал он в такт скрипу колес, сжимая платок так, что суставы побелели. — Как жаль, что не хватило времени…»
Не хватило времени найти ее. Не хватило времени стать для кого-то больше, чем просто генералом-драконом, герцогом, винтиком в машине войны. Теперь этого времени не будет вовсе.
Впереди, за холмом, уже вырисовывались заостренные частоколы и крыши бараков временного лагеря. Слышались чужие, бодрые голоса победителей.
Повозка с глухим стуком въехала за частокол и остановилась. Брезент откинули, и внутрь ударил слепящий, равнодушный солнечный свет.
— Выходи! Построение! Живо!
Голос был хриплым, беззлобным, привыкшим к повиновению. Солдаты, спросонья и от боли, зашевелились, начали выползать наружу, спрыгивая на утоптанную землю. Элдар вышел последним. Кожаные наручи на солнце показались ему еще более постыдными, чем в темноте. Это был яркий знак побежденной мощи. Он спрыгнул, ощутив прилив крови к ногам, и потянулся, разминая затекшие мышцы спины и плеч. Суставы хрустнули, тело отозвалось приятной, живой болью. Он невольно улыбнулся уголком губ. После тряски и неподвижности даже это простое движение было благом.
Улыбка замерла, когда он огляделся. Его людей, его солдат и офицеров, уже грубо выстраивали в неровные шеренги на плацу. Полковник Хагерт, его заместитель, пытался на ходу поправить мундир, его лицо было землистым от усталости, но поза — выпрямленной. Молодой лейтенант, тот самый, что стонал ночью, держался за бок, но поднял подбородок, увидев своего генерала.
Элдар двинулся к строю. Шаги по чужой земле отдавались непривычной пустотой. Его место было перед строем. Или высоко в небе, над ним. Стоять в общей шеренге, чувствуя локти соседей, слышать их сдавленное дыхание было странно. Унизительно, по-новому, простодушно. Он встал в конец шеренги, рядом с тем самым раненым лейтенантом. Тот дрогнул, хотел что-то сказать, но Элдар едва заметно мотнул головой: «Молчи. Стой».
Солнце палило в затылок, слепило, заставляя щуриться. Пыль, поднятая сотнями ног, висела в воздухе золотистой дымкой. Из большого шатра с вышитым гербом-фениксом вышли двое. Не военные. Шли неспешно, о чем-то переговариваясь. Полненький, рыжеватый, в дорогом, но немарком камзоле, жестикулировал. Второй, высокий и сухой, с лицом аскета, лишь кивал, внимательно оглядывая строй пленных.
Это были министры. Те, кто решал судьбы, не пахнувшие потом и кровью.
Они остановились в нескольких шагах от шеренги. Рыжеватый чиновник обвел всех равнодушным, оценивающим взглядом скотовода.
— Ну что ж, — начал он громко, чтобы слышали все, и его голос был гладким, как отполированный стол. — Согласно законам войны и милости нашего королевского дома, вы — военнопленные. Содержание каждого из вас ложится на казну. А казна, — он развел руками, — не бездонна.
Его коллега, высокий и сухой, с лицом аскета, холодно добавил, обращаясь больше к своему собеседнику, чем к ним, но слова его резали воздух с ледяной чёткостью:
— Совершенно верно. И есть вопрос принципа. Ваш король вероломно пересёк нашу границу и развязал эту бойню. За агрессию должно последовать наказание. Просто развязать вам руки и указать на дорогу домой будет расценено как проявление слабости. Такой шаг наши собственные солдаты и народ сочтут предательством памяти павших. А ваши правители сигналом, что на нас можно напасть безнаказанно. Это станет прямым приглашением к реваншу, как только вы переведёте дух. Мы не можем этого допустить. Безнаказанность рождает новую войну.
Элдар слушал, глядя в землю у своих ног. Внутри у него всё сжалось в холодный, тяжёлый ком. Он прекрасно понимал эту логику. Он бы рассуждал так же на их месте. Поражение должно быть горьким, ощутимым, болезненным для всей страны-агрессора, чтобы отбить охоту снова тянуться к оружию. Солдаты в строю — это не просто люди. Это актив, ресурс, орудие и символ. Вернуть их домой даром — всё равно что вернуть врагу его меч, лишь слегка затупившийся. Глупо. Опасно. Он ненавидел эту холодную, бесчеловечную арифметику власти, но не мог в ней отказать. Он был её частью. И теперь её жертвой.
— Совершенно верно. Поэтому мы приняли решение. — Он снова посмотрел на строй, и теперь в его глазах промелькнуло что-то вроде делового сожаления. — Мы отправим гонца к вашему королю. Если в течение двух недель от него не последует выгодного предложения по обмену или выкупу… — Он сделал театральную паузу, давая словам просочиться в сознание уставших людей. — Вы будете расстреляны.
По шеренге прошел тихий, сдавленный гул. Кто-то задрожал. Полковник Хагерт стиснул зубы, его скулы заиграли желваками.
— Однако, — высокий чиновник поднял палец, и его голос перерезал этот гул, как нож, — его светлость генерал-герцог Элдар Ашвинг будет отправлен домой. Его семья назначила за него выкуп.
Все головы, как по команде, повернулись к Элдару. В глазах солдат была пустота, недоумение, а у некоторых горькое понимание. Их разменяли. Их жизни стали разменной монетой в дипломатии, а его нет. Он был слишком ценным активом, даже в наручах.
Элдар сделал шаг вперед, выходя из шеренги. Земля под ногами словно горела.
— Я требую аудиенции у вашего короля, — его голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал на удивление четко в наступившей тишине. — Я предлагаю свою жизнь за жизнь каждого из этих людей. Они лишь исполняли приказ. Их долг сражаться. Мой долг отвечать за них.
Рыжеватый министр отмахнулся, будто от назойливой мухи.
— Не в вашем положении что-либо требовать.
Генерал, не опуская головы, перевел взгляд с одного равнодушного лица министра на другое.
— Сколько заплатила за меня моя семья? — его вопрос прозвучал не как просьба, а как требование отчета.
— Достаточно, — отчеканил старший из сановников, сверяясь со свитком. — Сумма более чем внушительна.
— Хватит ли, — генерал сделал паузу, заставляя тишину натянуться струной, — чтобы выкупить свободу моим солдатам?
Рыжеватый министр замер с полуоткрытым ртом. Высокий медленно, будто с некоторым усилием, перевел взгляд на генерала. В его ледяных глазах мелькнуло что-то вроде ошеломленного любопытства.
— Вы предлагаете... — он подобрал слово, — распределить ваш личный выкуп... на всех них?
— Именно так, — Элдар кивнул. — Вы сказали — сумма более чем достаточна. Если моей жизни назначена цена, пусть она оплатит их свободу. Всех.
Тишина на плацу стала гулкой, наполненной затаенным дыханием сотен людей. Рыжеватый министр, оправившись, заерзал.
— Это... неслыханно! Выкуп — это за вас! И потом… — он понизил голос, сделав шаг вперед. — Ваша светлость, вы ведь умный человек. Вы понимаете, что мы не можем просто… оставить вас здесь. Даже в этих наручах.
Высокий чиновник кивнул, почти не заметно, давая говорить коллеге.
Рыжеватый продолжил, вглядываясь в лицо Элдара, словно ища в нем признаков страха.
— Вы дракон. Даже скованный, вы представляете… непредсказуемый риск. Мы не можем позволить вам жить среди нас. Вы понимаете, к чему я клоню?
Он не назвал слово «казнь» напрямую. В этом не было нужды. Элдар слушал, не меняясь в лице. Он понял с первого же слова. Понял еще до того, как сел в ту повозку. Быть драконом в плену у тех, кого ты пытался сжечь, — это приговор сам по себе. Наручи лишь оттягивали срок исполнения.
— Я понимаю, — сказал он тихо. — Я понимаю прекрасно. Именно поэтому мое предложение имеет для вас смысл. Вы получаете золото. А я… — он на мгновение замолчал, будто взвешивая свое следующее слово на весах судьбы, — я получу то, что мне нужно. Их жизнь и свободу.
Но высокий чиновник замер. Он пристально, почти пронзительно посмотрел на Элдара, потом на его руки, сжатые в кулаки, на которых темнели кожаные наручи. Что-то в этом взгляде было ледяным и расчетливым.
— Это решение должно быть ратифицировано двором. И... — он снова прищурился, — если сумма окажется недостаточной на всех, освобождены будут лишь некоторые. По выбору победившей стороны.
— Нет, — ответил Элдар без колебаний. — Все. Или никто. Либо вы принимаете мое условие, либо возвращаете выкуп моей семье и исполняете первоначальный план. Но делить людей на «достойных» и «недостойных» свободы не в моих правилах. И, как мне кажется, — он едва уловимо повысил голос, — не в правилах королевства, которое гордится своим «милосердием и законностью».
Высокий чиновник долго смотрел на него, а потом, неожиданно, уголок его тонкого рта дрогнул — не в улыбку, а в нечто похожее на тень уважения или, может быть, понимания сложной игры, в которую только что вступили.
— Я доложу, — коротко сказал он. — О вашем... встречном предложении. Ожидайте.
Он развернулся и быстрым, целеустремленным шагом направился к шатру. Рыжеватый остался, нервно покусывая губу, избегая смотреть в глаза пленникам.
Время растянулось. Солнце пекло немилосердно. В строю кто-то пошатнулся, его поддержали соседи. Элдар стоял неподвижно, чувствуя, как капли пота медленно сползают по позвоночнику. Он смотрел на заслоненную пологом дверь шатра, за которой решалась его судьба. Нет. Не его. Их.
Высокий чиновник вышел. Лицо его было непроницаемым. Он подошел совсем близко.
— Двор согласен, — произнес он. — Если в течение двух недель от вашего короля не поступит иных, выгодных нам предложений, ваше условие будет принято.
Он отступил, и его громкий, официальный голос вновь заполонил плац:
— Доставим наше предложение вашему королю. А пока — в бараки!
Конвоиры зашевелились, сгоняя людей с плаца. Элдар побрел за остальными, чувствуя, как смесь ледяного облегчения и абсолютной пустоты заполняет его изнутри. Он поймал взгляд полковника Хагертa. Тот ничего не сказал. Просто кивнул. Один раз. По-солдатски.
Это был самый тяжелый кивок в его жизни.
Их разместили в длинном, низком бараке с прогнившими стенами и земляным полом. Запах сырости, дешевой смолы и отчаяния въелся в дерево насквозь.
Элдар наблюдал, как его люди входят внутрь. Несколько десятков человек, еще недавно составлявших отлаженный механизм полка, теперь неуклюже толпились в тесноте, сбиваясь в кучки, как овцы в загоне. Глаза метались, оценивая жалкие нары в два яруса, дырявую бочку с водой у входа, единственную, закопченную печку-буржуйку посередине. Молчание было густым и горьким.
Потом кто-то тихо выругался. И это, как щелчок, разбудило в Элдаре что-то старое, глубоко вшитое. Генерал внутри него поднял голову, отодвинув дракона и пленника.
— Хагерт, — его голос, привыкший резать шум ветра на высоте, прозвучал в тишине резко и ясно. — Осмотреть помещение на предмет угроз обрушения. Особенно углы и крышу у печи.
— Так точно, — отозвался полковник, и его спина автоматически выпрямилась.
— Лейтенант Верн, — Элдар кивнул бледному юноше, державшемуся за бок. — Составить список раненых. Определить, кому нужна смена повязок, кому просто покой. Запросить у охраны кипяток и чистую ветошь. Не требовать. Просить. Формулировка: «для предотвращения эпидемии в лагере».
— Слушаюсь, ваша светлость.
— Остальные, — Элдар обвел взглядом остальных, — разделиться на тройки. Первая расчищает пространство у входа и организует место для приема пищи. Вторая проверяет нары, укрепляет шатающиеся доски. Третья отвечает за поддержание огня и кипячение воды. Смены через четыре часа. Вопросы?
Вопросов не было. Сработал старый, как мир, рефлекс солдата: когда мир рушится, цепляйся за приказ. За простые, понятные действия. Замешательство сменилось движением. Люди зашевелились, заговорили тихими, деловитыми голосами. Стукнуло дерево, заскрипели доски, зазвенело ведро.
Элдар стоял у двери, наблюдая, как хаос постепенно, с трудом, обретает подобие порядка. Его слушались. Не потому что боялись. Страх здесь притупился, уступив место апатии. Слушались по привычке. Потому что его голос был последним якорем в этом шторме, последним куском родной, понятной земли. Он отдавал короткие, четкие команды, и они выполнялись. Это было маленькое, хрупкое чудо.
К нему подошел седой унтер-офицер с лицом, изрезанным шрамами и морщинами.
— Спасибо, ваша светлость, — прошамкал он, глядя куда-то в сторону Элдарового плеча. — За то что… в строю с нами стояли. И за предложение ваше. Не каждый бы…
Элдар не нашелся, что ответить. Просто положил руку на грубую ткань его мундира, на секунду сжав плечо. Жест был красноречивее слов.
Потом подошел молодой арбалетчик, глаза которого еще помнили ужас последней битвы.
— Мы не бросим вас, герцог. Если что… мы вернемся.
— Ваша задача — вернуться домой, — тихо, но твердо возразил Элдар. — Жить. Больше от вас ничего не требуется. Это приказ.
Мальчик кивнул, губы его дрогнули, но он сглотнул и быстро отошел, делая вид, что занят проверкой крепления нар.
Вечером, когда в барак спустились сизые сумерки, а дымок от буржуйки пополз под потолок, в помещении установился некий подобие быта. Раненые лежали на расчищенных и укрепленных нарах, укрытые тем, что нашлось — шинелями, кусками брезента. У печки дежурил солдат, помешивая в котелке с кипятком нехитрую кашу. Кто-то тихо переговаривался, кто-то уже спал, воспользовавшись минутной безопасностью.
Элдар сидел на ящике у двери, глядя на этот островок вымученного спокойствия в море чужой воли. В кармане его пальцы снова нашли белый платок. Он не вытаскивал его. Просто чувствовал шелковистую ткань. Эти люди благодарили его за то, что он обрек себя на смерть.
Он был их генералом. Он вел их в бой. И он должен был привести их домой. Любой ценой. Даже если цена — это он сам.
Снаружи, за стеной, прошел патруль. Шаги были мерными, уверенными. Шаги победителей.
Две недели. Четырнадцать дней. Он проживет их, как прожил этот — командуя, организуя, будучи той скалой, за которую они могли держаться. А потом… Потом он проведет их до ворот лагеря и останется стоять смотреть вслед. Это будет его последний приказ. И его последняя победа в этой проигранной войне.
Две недели тянулись, как густая смола, переливаясь из дня в день однообразной чередой. Утро начиналось с хриплой команды дежурного и распределения скудного пайка из черного хлеба и мутной баланды. День заполнялся работой по лагерю: чинили частокол, грузили повозки, рыли канавы. Работа была тяжёлой, но Элдар видел, как она спасает его людей. Усталость тела притупляла тревогу ума. Вечерами в бараке, при свете чадящей коптилки, кто-то тихо рассказывал байки, кто-то чинил обмундирование, а лейтенант Верн, чья рана понемногу затягивалась, учил молодых солдат грамоте, чертя буквы угольком на доске.
Элдар оставался центром этого маленького, дисциплинированного мира. Он следил за сменой дежурств, разрешал мелкие споры, своим спокойным, не допускающим возражений тоном гасил вспышки отчаяния или злобы. Он был их генералом до конца. И чем ближе был срок, тем крепче они держались за этот привычный порядок, за его фигуру у печки, за его краткие, ясные слова. Благодарность в их глазах сменилась чем-то более глубоким и горьким — немым обетом, преданностью, которую уже не выразить словами.
Накануне четырнадцатого дня Элдар написал письмо. На обороте карты, пером, выпрошенным у писаря охраны, он вывел чёткие, лишённые витиеватости строки отцу. О том, как принял решение. О том, чтобы не мстили. О том, чтобы позаботились о семьях тех, кто не вернётся. Письмо он запечатал куском сургуча, растопленным на пламени свечи, и спрятал на груди.
Утро назначенного дня выдалось серым и сырым. Туман цеплялся за частокол, скрадывая звуки. В бараке царила напряжённая тишина. Все были одеты, вещи собраны в тощие котомки. Ждали.
Дверь с глухим скрипом открылась.
Вошёл рыжеватый министр в том же немарком камзоле. За ним два стражника с каменными лицами. Влажный холод потянулся с ним внутрь.
Министр окинул барaк быстрым, деловым взглядом, слегка сморщив нос от запаха дыма и сырости. Его взгляд скользнул по выстроившимся в молчаливую шеренгу людям и остановился на Элдаре.
— Ответа от вашего короля не поступило, — объявил он громко, отчеканивая каждое слово, как будто зачитывая сухой бухгалтерский отчёт. — Ни выкупа, ни предложений по обмену. Королевский двор счёл их молчание достаточным ответом.
В бараке не дрогнул ни один мускул. Они знали. Ждали именно этого.
— В соответствии с ранее озвученными условиями, — продолжил министр, — солдаты и офицеры проигравшей стороны будут сегодня погружены в обозы и под конвоем отправлены к границе. Им будет выдано двухнедельное пропитание на дорогу.
Он сделал паузу, переводя взгляд непосредственно на Элдара. В его глазах не было ни злобы, ни торжества. Была лишь холодная констатация факта.
— Казнь генерал-герцога Элдара Ашвинга состоится завтра на рассвете, после того как обозы покинут территорию королевства. Во избежание… нежелательных эксцессов.
Полковник Хагерт резко дёрнулся вперёд, но Элдар едва заметным движением руки остановил его.
— Вам, генерал, — министр вынул из-за пазухи небольшой, чистый конверт, — в порядке исключения, разрешено передать с вашими людьми одно письмо. Для доставки вашей семье. Вы можете попрощаться. У вас есть один час. После чего солдаты будут выведены на плац для погрузки.
Он положил конверт на ближайшую лавку, кивнул стражникам и вышел, не оглядываясь. Дверь за ним прикрыли.
Наступила тишина, густая и полная. Её нарушил Элдар. Он негромко кашлянул, выпрямился и медленно обвёл взглядом лица своих людей. Каждое, родное в своей обветренной, уставшей мужественности.
— Вы слышали приказ, — сказал он, и голос его был ровным, командным. — Полковник Хагерт, примите командование колонной. Следите за дисциплиной на марше. Не давайте повода для провокаций. Ваша задача — дойти. Все до одного.
— Ваша светлость… — начал Хагерт, голос его сорвался.
— Это не просьба, полковник. Это приказ, — отрезал Элдар, но в его взгляде, встретившемся с взглядом старого солдата, промелькнуло что-то иное — доверие, просьба, товарищество. — Передайте это отцу, — он достал из-за пазухи запечатанное письмо и протянул Хагерту. Тот взял его, и его рука дрожала.
Потом Элдар шагнул к строю. Он не говорил громких речей. Он подходил к каждому, клал руку на плечо, иногда называл по имени, иногда просто смотрел в глаза и коротко кивал. «Береги себя, Дурен». «Выздоравливай, Верн». «Расскажи сыну про дракона, унтер». Слова были простыми, скупыми, но в них была вся тяжесть прощания и вся сила благословения в дорогу.
Когда он закончил, он снова встал перед ними, отдал честь. По-уставному чётко.
— Служил короне. Служил с вами. Честь имею.
И они, как один, взметнули руки к вискам. Молча. В этом беззвучном салюте была вся их благодарность, вся скорбь и вся клятва помнить.
Через час дверь открылась вновь. Конвоиры начали выводить их по одному. Элдар стоял у печки, не двигаясь, провожая каждого взглядом. Последним уходил Хагерт. Он обернулся на пороге, его глаза блестели. Он хотел что-то сказать, но лишь с силой стукнул себя кулаком в грудь над сердцем. И скрылся в серой мгле.
Дверь захлопнулась. Щеколда с громким, окончательным лязгом упала снаружи.
Элдар остался один. В пустом, внезапно огромном и зябком бараке. Эхо последних шагов замерло в воздухе. Он медленно опустился на ту самую лавку, где лежал чистый конверт. Завтра на рассвете. У него была ещё одна ночь. И вечность тишины.
Глава 2
Элдар не шевелился, сидя на лавке. Он сознательно отпускал внешний мир, как корабль отдаёт швартовы. Сначала исчезли очертания потемневших бревен, закопченной буржуйки, пустых нар. Они растворились в серых сумерках, просачивающихся сквозь щели. Потом он перестал слышать далёкие звуки лагеря — окрики, лай собак, скрип телег. Осталось только тиканье внутренних часов, отсчитывающих последние часы.
Мысли его не метались. Они текли медленно, как ледяная вода подо льдом.
Сначала он вернулся к дому. К кухне в родовом гнезде, где бабушка раскатывала тесто, а запах корицы и яблок смешивался с запахом горящего воска от её свечи. Он увидел большие, шершавые, с белым шрамом на костяшке руки отца, поправляющие пряжку его первого тренировочного меча «Выпустить дракона — значит применить последний аргумент, когда все остальные доводы исчерпаны» — вспомнился голос отца. Что ж. Доводы были исчерпаны. Война была проиграна. Его дракон стал не аргументом, а обузой. Ирония была горькой, как полынь на языке.
Потом пришли лица солдат. Не строем, а по одному. Молодой лейтенант Верн, пытающийся скрыть боль, чтобы не расстраивать других. Седой унтер с шрамом через бровь, молча делавший свою работу вдвое лучше других. Хагерт, чья преданность была ему поддержкой. Элдар перебирал их, как чётки, давая каждому мысленное напутствие, прося прощения за то, что не смог привести их домой иначе. Он почти физически ощущал, как последняя нить, связывающая его с ними, натягивается, истончается и вот-вот порвётся, когда они уйдут за горизонт. Это была приемлемая боль. Знакомая.
Затем, преодолевая внутреннее сопротивление, он позволил себе думать о ней. О тёмных глазах, в которых отражался бальный свет и что-то неуловимо далёкое. О лёгкости её тела в танце, о тихом согласии, которое тогда казалось победой. Зачем? Почему она исчезла? Он вытащил из кармана платок. В почти полной темноте белизна его была призрачным пятном. Он не подносил его к лицу. Не было нужды. Запах тот давно выветрился. Остался только шелк.