- -
- 100%
- +
Я не пошёл домой. Я сел в машину и поехал за город, к реке, куда мы иногда ездили с Надей летом, — доехал уже затемно, оставил куртку на камнях и вошёл в воду в одежде, не раздумывая, потому что раздумывать в тот момент значило бы дать себе шанс передумать. Вода была холодной, обжигающей, и я плыл — сильно, ровно, тем же кролем, которым плавал с детства, — всё дальше от берега, пока огни города на другом берегу не превратились в размытые пятна и руки не начали неметь от усталости и холода. В какой-то момент, посреди чёрной воды, под таким же чёрным небом, я перестал грести и повис на месте, чувствуя, как течение медленно тянет вниз, и подумал — спокойно, без паники, почти отстранённо, — что было бы легко взять и перестать двигаться. Что вода примет это как факт, без драмы, так же честно, как всегда принимало правду моё собственное тело. Надя была для меня настолько важна, что на секунду это действительно показалось не трагедией — просто логическим завершением уравнения.
Я не дал себе на это права. Испугался я меньше всего — на дне этой мысли было ясное, отрезвляющее понимание: сдаться сейчас значило бы предать даже не Надю и не себя самого — то единственное, во что я верил всю жизнь: что тело нужно доводить до конца, никогда не бросать на середине, каким бы тяжёлым ни был этот конец. Я перевернулся на спину, раскинул руки, позволил воде держать меня, и медленно, экономными гребками, вернулся к берегу — плавать, как и почти всё, за что я брался, я умел хорошо, и тело, вымотанное, но послушное, донесло меня обратно без единого сбоя.
Я лёг на траву, мокрый насквозь, чувствуя, как холод постепенно вытесняется теплом от пережитой нагрузки, и долго смотрел в небо, усыпанное звёздами настолько щедро, что вдалеке от городских огней оно казалось почти ненастоящим, нарисованным. Я думал не о Наде — вернее, не только о ней. Я думал о том, что всю жизнь гордился умением быть честным с собственным телом, но, кажется, ни разу толком не попробовал быть таким же честным с тем, что происходит у меня внутри головы, — с той тьмой, которую Надя видела так ясно, а я предпочитал не называть по имени, списывая на характер, на дисциплину, на что угодно, кроме того, чем оно являлось на самом деле. Я подумал, что, возможно, всю жизнь тренировал не то тело: мышцы легко поддаются, если работать с ними достаточно долго и честно, а вот то, что сидит глубже мышц, я, кажется, вообще никогда не пытался тренировать — только скрывать, обтёсывать по краям, выдавать за силу характера. Ответа я тогда не нашёл. Я просто лежал, пока звёзды не начали чуть заметно бледнеть перед рассветом. Тогда я встал, замёрзший и опустошённый, и поехал домой — не исцелённым, но, по крайней мере, живым, и это, на тот момент, было максимумом честности, на который я был способен.
К тому вечеру, когда всё закончилось на самом деле, я почти год жил один — плотный график, растущая доставка, зал, изредка Стас со своими чипсами как единственная постоянная компания. Я не был несчастен этим. Я был по-своему доволен — впервые за долгое время всё двигалось в моём собственном темпе, без чужого недовольства моим темпом, хотя иногда, засыпая, я всё ещё ловил себя на мысли о той ночи в реке и о том, что так и не решил для себя уравнение, которое там пытался решить.
IV
В тот вечер я как раз возвращался с работы позже обычного — сдал смену, задержался, разбирая заказы по доставке, и вышел из бизнес-центра, когда город уже почти полностью потемнел, оставив только неровные пятна фонарей и синеватый отсвет вывесок. Где-то вдалеке недовольно просигналила машина, и звук утонул в обычном вечернем шуме города, не задержавшись ни на секунду. Настроение было хорошим, почти непривычно хорошим: заказов за неделю пришло больше, чем за весь прошлый месяц, и я шёл домой с редким для себя ощущением, что дальше будет только лучше, — независимость, ради которой годами терпел всё остальное, наконец перестала быть абстракцией. Хотя, оглядываясь назад, стоило бы насторожиться: жизнь особенно щедра на хорошее настроение перед тем, как сделать какую-нибудь гадость.
Я шёл через дворы, потому что так короче, мимо гаражей, чьи железные двери в темноте отливали ржавым, а дыхание уже подмерзало в воздухе, — и в паре домов от своего услышал голоса, резкие, слишком резкие для обычного разговора.
Их было четверо. Девушку — незнакомую, лет двадцати, в лёгкой куртке, которая явно не спасала от вечернего холода, — прижали к стене гаражей, и один уже держал её за руку так, что понятно было без слов: это не флирт, который просто зашёл не туда.
Всё во мне сказало — иди дальше. Не твоё дело. Тело того не стоит. Ты годами придерживался этого правила не по лени — оно просто было рабочим. Работало это правило безотказно — ровно до сегодняшнего вечера, у которого, очевидно, были другие планы.
Я не обманывал себя мыслью, что должен вмешаться, что кто-то, если не я, — ничего такого благородного в голове не было. Была мысль куда проще и глупее: пронесёт. Как проносило почти всегда, все эти годы, стоило только показаться рядом человеку моей комплекции. Я прекрасно понимал, что расклад может пойти иначе, — просто в этот раз что-то тянуло меня вперёд сильнее, чем обычно тянуло назад, и я решил, что один раз, всего один, можно отступить от собственного правила, раз оно столько лет служило исправно.
Потом, много позже — если это «позже» вообще что-то будет значить, — я решил, что это было отцовское: то, что я в себе никогда не признавал и не тренировал — и что взяло и сработало само, без разрешения.
— Отпусти её, — сказал я. Спокойно, без угрозы в голосе — просто утверждение факта, как говорят о том, что дверь открывается не в ту сторону.
Они обернулись — четверо, и по глазам сразу читалось: пьяные, злые, не готовые сдавать назад перед одним человеком, будь он хоть какой высокий. Тот, что держал девушку, отпустил её руку, но не для того, чтобы разойтись миром.
— Иди своей дорогой, — сказал он.
Я мог. У меня было ровно столько времени, сколько нужно, чтобы развернуться и уйти, и никто бы меня не остановил. Вместо этого я сказал ей — тихо, глядя только на неё, не на них:
— Иди. Сейчас.
Она не сдвинулась с места — слишком испугана, чтобы соображать. И это была последняя секунда, в которую всё ещё можно было закончить словами.
V
Один из них толкнул меня в грудь — не сильно, скорее чтобы посмотреть на реакцию. Я не думал. Тело среагировало раньше, чем голова успела бы что-то взвесить, — прямой в челюсть, точный, без замаха, вложенный так, как вкладываешь удар после десяти тысяч повторений одного и того же движения. Он рухнул мешком, без единого лишнего движения, так падает тело, у которого разом отключились все мышцы: не картинно, не как в кино — просто некрасиво, коленями вперёд, лицом в асфальт.
Второй бросился следом, и в этот момент что-то в голове действительно щёлкнуло. Не паника — абсолютная, почти пугающая ясность, которую я знал только по лучшим спаррингам: боевой транс, где время немного растягивается, а руки работают сами, без команд. Второй улёгся рядом с первым секунды через три, так же некрасиво, так же тяжело.
Третий не полез в ближний бой. Он отступил на шаг, сунул руку под куртку — и я успел увидеть пистолет за долю секунды до того, как понял, что происходящее вообще не про кулаки.
Выстрел прозвучал глуше, чем я представлял по фильмам. Просто тупой толчок в грудь, а звук пришёл отдельно, с крошечной задержкой, как гром после далёкой молнии. В воздухе резко запахло чем-то горячим и металлическим — не сразу понял, что это порох.
Ноги подкосились не сразу — сначала ушла опора в одном колене, потом в другом, и я осел вниз медленнее, чем должен был бы падать человек с дыркой в груди, — тело до последнего пыталось сохранить равновесие каким-то заученным, автоматическим рефлексом, которому было плевать, что происходит внутри. Я сел на асфальт, потом завалился на бок, и холод камня под щекой оказался единственным ощущением, которое пробилось сквозь всё остальное отчётливо и ясно. Где-то за гаражами лениво тявкнула собака — город продолжал жить своим обычным вечером, как ни в чём не бывало.
В эти несколько секунд у меня в голове пронеслась вовсе не вся жизнь, как обещают истории, — одна конкретная, очень трезвая мысль: я ведь прекрасно знал, зачем это сделал. Не обманывал себя, не убеждал, что это подвиг. Просто в какой-то момент решил, что один раз можно поверить, что пронесёт, — и не пронесло.
Ирония была настолько ровной, что даже не хотелось злиться. Отец, который бы, наверное, меня понял. Надя, которая сказала бы, что я опять всё делаю по-своему, даже умираю. Стас с его чипсами, который завтра выйдет на смену и будет спрашивать, куда я делся. Доставка, которая только-только начала приносить настоящие деньги — не просто цифры на бумаге. Годы зала, годы разобранного по граммам питания, годы холодного расчёта, который столько лет берёг меня для того, чтобы один раз, один-единственный, я его нарушил — и против этого разом встал кусок металла, летящий быстрее любой реакции, быстрее любой дисциплины, быстрее всего, чем я гордился.
Тело сказало правду в последний раз — и в этот раз от неё не было никакого толку. Оно просто честно сообщило, что заканчивается, без права на подготовку, без права на тренировку, без права всё исправить, как я исправлял всё остальное годами. Разговор, который я вёл с ним каждый день столько лет, оборвался на середине слова — посреди двора, между гаражами, в паре сотен метров от дома, куда я так и не дошёл.
* * *
Дальше была темнота — и никакой драмы, никакого кино: просто отсутствие всего, включая ощущение, что что-то отсутствует. Потом пришло что-то, что не было ни светом, ни раем, ни вообще чем-то описуемым словами. Пришла мысль. Первая, до всякого тела, до всякого «я»:
Это мозг. Это последняя вспышка перед тем, как всё выключится совсем — та самая городская легенда про «вся жизнь пронеслась перед глазами», просто растянутая на подольше, потому что мозгу больше нечем заняться перед тем, как погаснуть окончательно.
Мысль показалась разумной ровно до тех пор, пока не начала тянуться дольше, чем должна была бы длиться любая предсмертная вспышка.
Ладно. Тогда это сон.
Но сны не пахнут землёй. А это — пахло. Сырой, стылой, совершенно реальной землёй, которая с каждой секундой становилась всё настойчивее, забивая собой всё остальное, пока я не понял с абсолютной, злой ясностью, что ни то, ни другое объяснение не годится.
Да что за хрень тут вообще происходит.
И только после этой мысли — самой честной из всех — я наконец открыл глаза.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.