Грехи наши тяжкие

Родился в 1939 году в Украине. В 1957 году окончил школу в гор. Запорожье и поступил в военное училище. Более тридцати лет служил в Вооружённых Силах СССР. После увольнения из армии в 1989 году работал на руководящих должностях в спортивных и производственных организациях, занимался бизнесом. Имеет высшее юридическое образование. С 1972 года проживает в Москве.

Грехи наши тяжкие – третья повесть автора. Ранее изданы повести: «Служебный роман» (2012 г.), «Люди одной крови» (2013 г.)

Самолёт не спеша вырулил на взлётную, остановился, слегка осев, чуточку помедлил и, как бы вздохнув, ринулся по полосе вперёд, быстро набирая скорость. Татьяна, сидевшая у иллюминатора, грустно смотрела на убегающую из-под шасси бетонную полоску родной земли, и сердце её защемило. Она глотнула подступивший к горлу комок и сжала в руке салфетку – слёзы подступили совсем близко. Так близко, что в любое мгновение готовы были брызнуть из глаз. Она крепилась и в эту минуту хотела только одного: чтобы Олег не заметил её состояния и не стал утешать. Вот тогда бы она точно разревелась. Тогда уж нельзя было бы оправдаться страхом перед полётом. Таня уткнулась лбом в холодное стекло иллюминатора и прикрыла веки. Самолёт плавно оторвался от земли и, круто забирая вверх и увеличивая скорость, ложился на курс.

Олег всё же заметил её состояние, тронул за руку, заботливо спросил:

– Ну что ты? Страшновато?

Но Таня уже справилась с приступом отчаяния. Она слабо улыбнулась мужу, протянула ему руку и шепнула:

– Немножко было. Но уже прошло. Всё в порядке. Олег спрятал её маленькую ладошку в своей широкой, слегка сжал её и, наклонившись, шепнул:

– Глупенькая, чего бояться? Ты же со мной. – Улыбнулся и продолжил: – Нам лететь ещё до-олго. До Америки-то. Попробуй поспать.

Татьяна молча кивнула и прикрыла глаза. «Наверное, правда нужно уснуть», – подумала она, вытянула ноги, но заснуть сидя в кресле не получалось, и Таня решила просто думать о чём-нибудь приятном. Однако о приятном думать не получалось. Получалось думать только об одном: почему Алексей так и не приехал в аэропорт проститься с ней? Конечно, она сама виновата. Нужно было не фасон держать, а позвонить. Подумаешь, слово дала никогда не искать с ним встречи. Так когда это было? Да и встречались они в последнее время не раз, хоть и не часто и не по её инициативе. А тут случай такой – едет в Америку на всю оставшуюся жизнь! Правда, она была абсолютно уверена, что мама ему или Лизе позвонит и сообщит об отъезде: в конце концов, не каждый день люди в Америку уезжают. Абсолютно уверена. Значит, не позвонила. Таня даже мысли такой не допускала: знал Лёша, что она улетает, и не приехал. Не может этого быть! Однако же не приехал… Конечно, не знал. Не позвонила-таки мама… Правильно говорят: «На бога надейся, а сам…», правильно. Вот и не попрощались… Она потихоньку, чтобы Олег не заметил, вздохнула и вскоре всё-таки задремала. Таня не почувствовала, как после набора высоты Олег осторожно опустил спинку кресла и бережно пристроил на неё Таню. Она только невнятно прошептала что-то во сне, отняла у Олега руку и слегка повернулась на бок.

Вскоре бортпроводница разбудила её, и сонная Таня выпила стаканчик яблочного сока, но потом устроилась поудобнее в кресле, попросила больше не будить её, и снова уснула. Ей снилась роща в осеннем лесу, пробивающиеся сквозь листву лучи неяркого осеннего солнышка и Лёша. Счастливый, радостный и очень в неё влюблённый. Она протянула к нему руки, но он вдруг стал удаляться, удаляться, постепенно превращаясь в маленькую фигурку. Таня хотела крикнуть: «Стой, куда ты?» – но голоса не было. И побежать за ним она не смогла – ноги, словно приросли к земле. «Куда же он?» – подумала в ужасе Таня. И проснулась. Полежала так некоторое время с закрытыми глазами, поняла, что это сон, и попыталась успокоиться. Но на сердце было как-то тревожно. К чему такой сон? «Нет, так не пойдёт. Нужно настраиваться на позитивный лад, – решила она. – Ну не пришёл и не пришёл. В конце концов, это было моё решение – расстаться. Правильное решение, – уговаривала она себя. – Так что ж Лёшу винить? У меня муж есть». Она украдкой взглянула на Олега. Он листал какой-то научный журнал. «Вот, – подумала Таня, – умник какой! И здесь с наукой не расстаётся». И она стала думать о муже. О том, как она его любит, о том, какой Олег добрый, внимательный, заботливый. Как ей с ним хорошо.

Ей и правда было так хорошо с Олегом, что она и Лёшу стала реже вспоминать. Иногда она сильно корила себя за это. Но что было – то было: Лёша медленно, но неуклонно уходил из её жизни. И никуда от этого не деться. Конечно, это не то, что «С глаз долой – из сердца вон». Но где он, Лёша? А Олежек – вот он, рядом. Всегда готов помочь, поддержать, ободрить и обогреть. Внимательный, бесконечно любящий её. Её – непредсказуемую, упрямую, а порой и неуправляемую. Это она знала.

Таня убеждала себя, что Олег и есть главная любовь её жизни. И всё вроде бы хорошо. Нет, не хорошо. Прекрасно. Прекрасно – вот правильное определение их отношений. Но в глубине души всё же затаились какие-то страшноватые для неё чувства. Затаились и порой тревожили. Они вдруг принимались нашёптывать ей: «А колокольчик-то не звенит… Не звенит…» Она пугалась, пытаясь избавиться от этого шёпота. И не могла.

Вот и сейчас: посмотрела на Олежку, полюбовалась им, а мысли к Лёше вернулись. Сразу вспомнилась последняя встреча. Она вздохнула. Как мало за прошедшие два года было этих встреч! По пальцам можно сосчитать. Но двадцать седьмого мая… Тут уж никуда не деться – папин день рождения. Хоть и стали папа с Лёшей редко общаться, но в день рождения… Без Лёши и Лизы никак. Праздновали скромно, на даче. И это было особенно тяжело. На даче, где прошли самые счастливые дни её жизни. Но она держалась. Да и Лёша был молодцом. Образцово-показательный папин товарищ. Друг детства. Только однажды чуть не сорвался. Когда рано утром, пока все спали, она пошла в лес прогуляться. Знала, что не надо. Не надо ворошить прошлое, а пошла. Вернее, ноги сами понесли её к месту, где довелось ей испытать самые глубокие, самые сильные чувства. Она не спеша шла по узкой тропинке к знакомой поляне, задевая ветки густого кустарника, росшего по обе стороны тропы, и стряхивая с них тяжёлые капли утренней росы. Потом что-то заставило её обернуться. И не зря – Лёша шагах в десяти следовал за ней. Таня испугалась. Она ведь твёрдо решила: к прежнему возврата нет. Но сможет ли она устоять, если он сейчас, на той самой поляне, обнимет её, прижмёт, как прежде, к груди? Таня жутко струсила, но нашла в себе силы покачать головой: не надо мол, не ходи.

Алексей понял, круто развернулся и быстро, почти бегом пошёл прочь.

Потом, ближе к вечеру, незаметно сунул ей в руку листок бумаги, шепнул:

– Только сейчас не читай. Спрячь. Почитаешь позже, когда-нибудь. Обещаешь?

Она зажала бумажку в кулачке, молча кивнула. Сердечко заколотилось. А сама подумала: «К чему бы это? – И тут же решила: – Прочту немедленно».

Это было стихотворение. Написано второпях, довольно корявым почерком (на коленях писал – поняла она), с исправлениями, зачёркнутыми словами и целыми строчками. Но всё же она разобралась. Удивилась. Ей казалось, что она всё о Лёше знает, всю его душу, до самого донышка. А тут нате вам – ещё и стихи пишет. Таня, конечно, виду не подала, что стихотворение прочитала. Но через несколько дней переписала его в ноутбук, а бумажку сожгла, как ни жалко ей было это делать. Бережёного бог бережёт, да и заповедь Лёшину Таня накрепко запомнила: горят на мелочах. Рисковать она не любила.

А стихи тронули её, дошли до сердца. Печальные слова. Печальные и прощальные. Она как-то сразу окончательно поняла: назад дороги нет. Таня это и раньше знала, но где-то глубоко-глубоко в душе теплилась искорка: ведь никто не знает, что будет, что нас ждёт. В себе она была уверена – выдержит, не даст слабины. А там – кто знает, как жизнь повернётся. Вот и не гас, теплился в ней тлеющий огонёк былой страсти.

Сейчас, когда лайнер с каждой секундой уносил её всё дальше от родной земли, от родителей, от Алексея, под сомкнутыми веками её глаз медленно проплывали Лёшино лицо и его стихи. Строчка за строчкой, строчка за строчкой…

Тепло его любви согревало Танину душу. И слёзы навернулись на глаза. «Но почему он так написал, – думала она. – Молодой, здоровый, спортивный, полный сил мужчина. Надо же! «Когда меня не будет!» Всех когда-нибудь не будет. Сейчас-то зачем об этом писать? А он как будто прощался. Или папка уже тогда насчёт Америки рассказал ему? Ведь к тому времени вопрос с отъездом уже вовсю обсуждался и прочно на повестке дня стоял. Вот он и прощался».

Сон незаметно снова подкрался к ней. И вновь поплыла перед глазами та самая счастливая осень. И Лёша. И вновь они бродили по золотисто-красному ковру листвы, читали стихи, любовались осенним лесом. И вновь Лёша дарил ей багровый кленовый лист как символ его любви. И вновь они бежали в дом, чтобы поскорее утонуть в объятиях друг друга.

Олег отложил журнал, потёр переносицу – после бессонной ночи и его клонило ко сну. Он взглянул на Татьяну. Она, свернувшись калачиком в широком кресле, спала, сладко посапывая. По лицу её бродила счастливая улыбка. Она смешно причмокивала губами, кивала и поводила плечиком, как будто беседовала с кем-то во сне. Олег улыбнулся, нежно погладил её руку и уж совсем собирался заснуть, как вдруг лицо Татьяны исказила болезненная гримаса. Она вздрогнула всем телом, вскрикнула и вскочила со своего места, испуганно озираясь.

– Что? Что случилось? – бросился к ней Олег. – Что с тобой, милая? Что-то приснилось?

Таня побледнела и бессильно упала в кресло. Она как будто не понимала, где она, как сюда попала и что тут делает. Олег всё гладил её руку, тревожно вглядываясь в Танино лицо, шептал:

– Ну что ты, Танюша? Всё хорошо, всё в порядке. Это просто сон. Видишь, я с тобой. Мы летим. Всё нормально. – Он наклонился и поцеловал её в висок. Повторил: – Нормально. – Заглянул в глаза и, видя, что Таня постепенно приходит в себя, погладил по голове. – Успокойся. Спи. Это был просто дурной сон.

Таня постепенно приходила в себя. Она откинулась на спинку кресла, виновато глянула на Олега.

– Извини. Что, я громко кричала? Испугала? – Она повертела головой. – И других тоже? – Повторила: – Извини. – И продолжила шёпотом: – Сон-то мне снился хороший. Очень хороший. И вдруг сердце так кольнуло! Ну будто ножом по нему резанули! А потом сразу отпустило. – И, видя его тревожный взгляд, продолжила: – Нет, правда, отпустило. Ради бога успокойся, всё нормально. Полёт продолжается, я ещё посплю. Ты тоже откладывай свой журнал и спи. А то вон круги синие под глазами. – Таня погладила его по голове. – Мы ж в Америку летим! В страну успешных людей и белозубых улыбок. – Она подмигнула ему. – Давай будем здоровыми, уверенными и успешными! А пока – спать. – И добавила: – Не волнуйся, со мной всё в порядке.

Таня заворочалась, удобнее устраиваясь в кресле, и прикрыла глаза.

На самом деле ей не было так уж хорошо. Эта неожиданная резкая боль в сердце встревожила Таню. Она ещё никому не сообщила, что беременна. Срок был небольшой. Около месяца. Таня, зная своего мужа, решила пока ему об этом не говорить. А то начнутся сомнения, переживания, предложения: может, не нужно сейчас лететь, давай подождём, не надо рисковать…

И всякое такое. «А чем тут рисковать? – думала она. – Месяц – это почти что ничего. С этим сроком на Олимпийских играх выступать можно! Да и доктор заверил, что противопоказаний для полёта нет». Так что она с лёгким сердцем садилась в самолёт. А оно вон чем обернулось! Аж сердце сбой дало. Хотя не факт, что это с беременностью связано. «Ладно, – решила она, – было и было. И прошло. Вот приедем на место, устроимся, тогда всё и расскажу Олегу. А то у него сейчас и без меня забот полот рот. Волнуется страшно, только виду не подаёт». Таня украдкой взглянула на мужа и почувствовала волнение за него. «Милый ты мой, – подумала она, – не дрейфь, всё у нас получится. Ты ж у меня умница».

Самолёт, мерно гудя турбинами, словно плыл над Атлантикой, с каждой секундой приближая Таню к новой жизни. Оставляя за собой всё, что было.

Машина медленно двигалась по вечерней Москве. Несмотря на довольно поздний час, было светло. В июле в Москве дни все еще длинные, ночи короткие. Пятница. Алексей старался миновать вылетные магистрали, по которым сплошным потоком москвичи выезжали за город. Ехали молча. Лиза, жена Алексея, устало откинувшись в кресле, дремала. Но когда почти у самого дома Алексей подвернул к бензозаправке, она встрепенулась:

– Куда? На заправку? Умоляю: домой! Только домой. Я так устала – сил нет! Да и есть хочу смертельно – с утра маковой росинки во рту не было. День был ужасный. Давай, давай домой.

– Бензин на нуле.

– Но завтра же суббота. Спешить некуда, заправишься. Или тебе меня не жалко?

Лешка кивнул:

– Жалко.

Со вздохом вырулил на проезжую часть и, с сожалением глянув на пустующую АЗС, двинул к дому. «Жаль, по уму надо бы на ночь заправиться. Вечно откладываю это дело на утро, а утром, как всегда, запара, – подумал он. – Нет, не дело это – ставить в гараж машину с пустым баком. Да ладно, завезу Лизу домой, потом мотнусь на заправку. Успею, делов-то? – Он взглянул на жену, ему и правда, стало жаль ее. – Вид не очень. Устала, бедняжка, вымоталась вся. Ничего, два дня на даче – отдохнет. Никаких дел, а то вечно придумает в субботу: то стирка, то уборка. Никаких дел, отдых. А там и отпуск скоро. Надо подумать, к какому морю ехать. Недельки на две. Минимум. Раньше-то меньше трех не отдыхали, а теперь и две за счастье». Он вздохнул. Так и подъехали к дому. Пока занес в дом пакеты с продуктами, купленными Лизой еще днем, поговорил по некстати зазвонившему телефону, парой фраз с Лизой перекинулся, попил водички, время и ушло. Вышел к машине и понял: никаких заправок, только в гараж.

Вечер прошел, как обычно: поговорили о том о сём, поужинали. Алексей отправился на диван к телевизору. У Лизы, несколько повеселевшей после еды, остались кое-какие дела на кухне. Хозяйка всегда дела найдёт. «Ну и двужильные наши женщины, – думал нередко Лёшка. – Лиза утром встаёт раньше меня, готовит завтрак, потом целый день на работе, успевает в обеденный перерыв в магазин за продуктами смотаться, домой вечером придёт – снова кухня! С ума сойти!» Думал он так, но менять ничего не пытался. Быт складывался годами. Вскоре Лиза присоединилась к нему, молча уселась на диван, придвинулась поближе к мужу, положила голову ему на плечо и через две минуты уже посапывала во сне. А Лешка сидел неподвижно, зная, как сладко ей сейчас, смотрел на экран без всяких мыслей, не вникая ни во что – всю эту телевизионную белиберду он не любил, просто хотел, чтобы жена его любимая отдохнула.

Так и прошёл вечер.

Телефон прозвонил ровно в четыре утра. Алексей тяжело проснулся, взял трубку.

– Это Лена. Ты слышишь? Таня улетает. В Америку. Навсегда. Вылет в семь пятнадцать. Из Шереметьево. Ты успеешь.

Все. Она отключилась. Алексей медленно положил трубку на аппарат. Посмотрел на Лизу, та мерно посапывала, свернувшись калачиком. В голове сумбур. «Улетает. Как же так? Улетает, а он ничего не знал. Такие вещи одним днем или неделей не решаются. Почему же Ленка раньше молчала? Правда, в последнее время они почти не общались. Ладно, бог с ней, с Ленкой. Таня улетает. Навсегда. Больше они никогда не увидятся. Надо ехать. Хоть на прощание взглянуть на нее. Хоть издали. Близко нельзя, можно выдать себя и ей жизнь испортить. Ехать, надо срочно ехать». Он быстро, но тихо, без шума, встал. Одежда, ключи от машины. Всё. На кухне оделся, выскочил из квартиры, бегом в гараж.

Было почти светло. И тихо. Даже птицы еще не пели. Но он этого не заметил. Теперь только скорость. Главное – скорость. Выгнал машину из гаража и рванул с места, только шины взвизгнули. Город уже не спал, но машин на улицах было мало. Внутренний голос шептал: «Не спеши, нарвешься на гаишника – больше времени потеряешь. Они это время любят. Но нога сама поджимала педаль акселератора, стрелка спидометра зашкаливала за сотню. – Вот и Ленинградка. Так, пробок пока нет, успею. Вылет в семь пятнадцать, таможка, регистрация, граница, часов в пять-пять тридцать пойдут на эти процедуры, должен успеть, времени еще навалом. – Перед кольцевой притормозил: пост ГАИ. – Не спеши, не спеши. Так, проехали. Теперь Химки, здесь можно поприжать».

Химки проехал быстро, поворот направо, вздохнул: «Всё, почти приехали. Еще чуть-чуть…» И внезапно – тишина… Машина какое-то время пробежала по инерции и, окончательно потеряв скорость, остановилась. Черт! Включил стартер, он сработал отлично, но двигатель не завелся. Раз, еще раз – никакого эффекта. В чем дело, в чем дело? В голове одна Таня, а тут машина встала! Ну, давай же, давай! Вспомнил: бак пустой! Мямля! Послушал вчера Лизавету, не заправился, какой же идиот! Не первый раз шел на поводу у жены, а потом расплачивался за то, что не сделал сегодня то, что мог бы сделать. Конечно, проще отложить какие-то дела на завтра. Но лучше ли? Вот и отложил! Жестокая расплата. Он подтолкнул машину к обочине, благо под уклон она легко скатилась, щелкнул брелоком, замки на дверцах отозвались сразу, и двинул рысцой по обочине в Шереметьево. Решил: «Голосовать рискованно, если не подвезут— точно опоздаю, а так наверняка доберусь».

Он бежал в среднем темпе, так, что бы дыхалки хватило. Ноги не подведут, в ногах он был уверен, а вот дыхалка… Давно не бегал, насчёт дыхалки уверенности не было, но ведь и выхода другого не было. «Ничего, – думал он, – добегу, воздух свежий, чистый, даже иномарки его не портят. Хорошо, что хоть раньше много лет бегал по утрам, вот пригодилось. Главное – успеть. А пока не сбиться с ритма: раз, два, три, четыре – вдох. Раз, два, три, четыре – выдох. Дыши ровно, ровно – успеешь. Вот он уже аэропорт».

Теперь, когда он был у цели, мысли его полностью переключились на Таню. «Уезжает. Как я буду жить без нее? Без ее глаз, улыбки, без ее легкой летящей походки? – Он горько усмехнулся: в последнее время у него только и была эта её легкая летящая походка. Все остальное было в далеком прошлом. В таком далеком, что и подумать страшно. Нынешнее же его счастье состояло в том, что он мог лишь изредка издалека видеть ее. – Сегодня, если успею, последний раз».

До него вдруг дошло: это действительно последний раз. Со времени звонка Лены прошло больше часа, и за это время у него была только одна мысль: успеть. До него не доходил весь ужас происходящего. А ужас заключался именно в этом: последний раз. Сердце сжалось. Тупая боль ткнулась ему в сердце и начала медленно пульсировать где-то там, внутри. Он удивился этим новым незнакомым ощущениям, но времени думать о них и анализировать не было. Да и не стоило. Всю жизнь он занимался спортом, бегал, играл в волейбол, баскетбол, у него был крепкий тренированный организм, и иногда возникающие то в одном, то в другом месте небольшие боли он переносил легко, будучи уверенным в своем совершенном здоровье. И, действительно, боли эти быстро отступали и забывались. Вот и сейчас он не придал значения этому внезапно возникшему дискомфорту, подумал только: «Вот и сердце по ней плачет».

На втором этаже, в зале вылета, народу было много. Алексей направился к центральному табло. Выход на посадку на нью-йоркский рейс была справа, туда он и двинулся. Сумасшедшая мысль все время преследовала его: плюнуть на все и всех и подойти. Это ведь последний раз! Но он гнал ее, гнал изо всех сил. Конечно, на Лену и Тольку наплевать: переживут, а вот Таня… Тане дальше жить со своим Олегом. Как она себя поведет?

Сумеет сдержаться? Да и за себя он не ручался. А рисковать нельзя. Олег ревнив до безобразия. Один взгляд, одно движение может испортить ей жизнь.

Алексей медленно пробирался сквозь толпу улетающих и провожающих, постоянно натыкаясь на чемоданы, баулы, сумки, осторожно раздвигая плечом чьи-то чужие плечи и спины, бесконечно повторяя: «Простите, извините», и, наконец, увидел их. Всю семью: Таню, Лену, Толю, Олега, его родителей, нескольких друзей Тани и Олега. Они стояли у самого таможенного поста. Прощались. Это были последние слова, последние поцелуи. Таня стояла к нему спиной, обнимая Лену, а та заплаканным лицом все прижималась к щекам дочери, невидящими, полными слез глазами смотрела сквозь колышущуюся толпу, а губы что-то беззвучно шептали и шептали в ушко Татьяны. Что она могла сказать ей в эту минуту? Все было уже сказано, говорено-переговорено тысячу раз. Но материнское сердце не позволяло ей молчать и не давало сил оторваться от своей кровинушки, от доченьки, единственной, родной, красавицы, самой лучшей, самой прекрасной, самой, самой, самой…

Алексей снова услышал свое сердце. В груди давило, и это было непривычно. Боль не сильная, но неприятная появилась где-то внутри и сердечко ритмичными толчками напоминало о себе: есть, есть, есть… Обычно Алексей и не чувствовал своего сердца: есть оно или его вообще нет. «Странно, – подумал он, – в такую минуту я ничего не должен чувствовать, а я чувствую. Странно. Может, я уже и не так люблю Таню?» Но в то же мгновение он увидел, как Таня оторвалась от матери и обернулась. Сердце так садануло, что он схватился рукой за грудь. Напряженный взгляд Татьяны был направлен, казалось, прямо на него, но вот он померк, равнодушно скользнул по толпе, и она отвернулась.

«Не увидела, – понял он. – Без очков не увидела. Наверное, просто почувствовала мой взгляд, или мне хотелось, что бы почувствовала. Но не увидела. Может, к лучшему».

Алексей осторожно выглядывал из-за плеча огромного грузина, столбом громоздившегося перед ним. Лена всё плакала, Анатолий топтался у неё за спиной, как боевой конь, рвущийся в атаку, но сдерживаемый сильной рукой кавалериста. Олег, уже простившийся с родственниками, терпеливо ожидал окончания этой грустной процедуры и рассеянно поглядывал по сторонам. Таня всё не уходила. «Ждёт? Может меня ждёт? Тешь, тешь себя надеждой». Эти тщеславные мысли переплетались в голове Алексея с горьким чувством разлуки. Когда второе захлёстывало, сердце начинало давить сильнее, и он со страхом думал: «Вот шлёпнусь сейчас в обморок, всем весело будет! Дамочка эта, что слева стоит, заорёт, толпа расступится, а Юрьевы всей семьёй бросятся к нему. Первая – Татьяна. Упадёт к нему на грудь. Зарыдает, запричитает… Тьфу, дурь какая! Придёт же в голову! Танюшка уезжает, а он тут дурью мается, фантазии разводит»!

Таня к этому времени оторвалась, наконец, от матери и утонула в крепких отцовских объятиях. Высокий, широкоплечий Юрьев прижал к себе тонкую девичью фигуру дочери, на мгновение замер, поцеловал её куда-то в висок и легонько оттолкнул от себя. Что-то коротко сказал. Алексей настолько хорошо знал своего друга, что и без звука понял его слова: «Всё, иди. Удачи, и помни нас». Таня ещё раз обернулась, скользнула взглядом по толпе и, взяв Олега под руку, шагнула к посту таможни.

«Вот и шагнула в другую жизнь, – подумал Алексей. – Всё. Теперь всё. И навсегда». Он ещё постоял немного, подождал, пока Таня с Олегом пройдут таможенный пост, и, тяжело повернувшись, побрёл к выходу.

Выйдя из толпы, последний раз обернулся, но увидел только голову и поднятую вверх руку Юрьева, махавшего куда-то в глубину уже чужого пространства. Теперь спешить было некуда.

Аэропорт жил своей жизнью, машины подъезжали, уезжали. Люди шли на посадку, большей частью молчаливые, сосредоточенные, деловито катили чемоданы на колесиках, тащили за руки сонных детишек, поглядывали на часы. «Успеете, родные, все успеете. Без вас не улетят». А из зала прилёта, вываливалась толпа весело гомонящих людей. Прибывшие оживлённо делились впечатлениями со встречавшими. Здесь то и дело слышались возгласы, смех. Хлопали дверцы машин, в воздухе витала голубоватая дымка выхлопных газов. Но Алексей всего этого не замечал. Он вышел из аэропорта и побрёл по обочине к своей машине.

Вот и всё. Таня улетела. Чувство было такое, будто жизнь закончилась. Умом-то он понимал, что не закончилась. У него есть жена, сын, внуки, понимал, что будет, как и раньше, ходить на работу, встречать и любить жену, играть с внучатами, обсуждать и решать какие-то проблемы с сыном и невесткой, общаться с друзьями, но всё это для себя он уже определил другим словом – «существование». А жизнь закончилась. Таня, а с ней и жизнь, улетела в далёкую и неизвестную страну АМЕРИКА. Алексей подошёл к тому месту трассы, откуда виден был взлёт самолётов. До них было далеко, и определить тип самолёта было невозможно, но видно было, что самолёты были большие, тяжёлые и лететь могли долго и далеко.