Десять меченосцев

Осуги обратилась к дядюшке Гону, когда голоса односельчан остались далеко позади:

– Нам не о чем беспокоиться. Мы и так умрем раньше молодых парней из деревни.

– Истинная правда, – согласился дядюшка Гон.

Дядюшка Гон промышлял охотой. В молодые годы он был самураем и, по его словам, участвовал не в одной кровавой битве. Даже сейчас он был плотным и загорелым, без единой седой нити в волосах. Он носил фамилию Футикава, имя Гон было сокращением от Гонроку. Он приходился дядей Матахати и, естественно, переживал за родных.

– Осуги!

– Что?

– Ты снарядилась в дорогу, а я в повседневной одежде. Надо где-то раздобыть мне сандалии и шляпу.

– На полпути к долине есть харчевня.

– Припоминаю! Называется «Микадзуки». Там, конечно, найдется все нужное.

Солнце клонилось к закату, когда они добрались до харчевни. Шли они гораздо больше времени, чем предполагали. Им казалось, что удлинившиеся с приближением лета дни облегчат поиск беглецов.

Осуги и Гон выпили чаю и передохнули. Отсчитывая деньги, Осуги сказала:

– До темноты в Такано не успеть. Придется заночевать на постоялом дворе Сингу на циновках, провонявших от погонщиков вьючных лошадей. По мне, лучше совсем не спать, чем ночевать в Сингу.

– Нет, сон теперь как никогда нужен. Пора в путь!

Гонроку поднялся, надевая только что купленную соломенную шляпу.

– Подожди минутку! – сказал он.

– Что еще?

– Наберу воды!

За харчевней тек горный ручей, из которого Гонроку зачерпнул полную фляжку, сделанную из бамбуковой трубки. На обратном пути он заглянул сквозь раздвинутые сёдзи внутрь дома. Гонроку застыл на месте, увидев в полумраке комнаты фигуру, накрытую циновкой. В воздухе стоял запах лекарства. Гонроку не видел лица, только разметанные по подушке длинные черные волосы.

– Гон, поторопись! – нетерпеливо окликнула его Осуги.

– Иду.

– Что ты там застрял?

– В харчевне лежит какой-то больной, – ответил Гон и поспешил к Осуги с видом провинившейся собаки.

– Ну и что? Зеваешь по сторонам, как ребенок.

– Прости! – поспешно извинился Гонроку. Он тоже побаивался вздорной старухи, но прекрасно знал, как с ней обходиться.

С крутого склона они начали спускаться к дороге, ведущей в Хариму. Тропа, проложенная вьючными лошадьми с серебряных рудников, была в рытвинах.

– Не упади, Осуги! – обеспокоенно предупредил Гон.

– Не смей делать таких замечаний! По этой дороге я пройду с завязанными глазами. Смотри сам под ноги, старый дуралей!

Сзади вдруг раздался голос:

– А вы резво идете!

Обернувшись, Осуги и Гон увидели хозяина харчевни верхом на лошади.

– Да, мы только что передохнули у вас. А вы куда держите путь?

– В Тацуно.

– На ночь глядя?

– Нигде лекаря нет. Верхом поспею туда лишь к полуночи.

– Жена захворала?

– Да нет, – сдвинул брови хозяин. – Ладно бы жена или ребенок. Путник, который зашел передохнуть у нас.

– Не девушка ли в задней комнате? – спросил дядюшка Гон. – Я случайно ее увидел.

Осуги насторожилась.

– Она отдыхала, – продолжал хозяин, – и ее начала бить дрожь. Я предложил ей прилечь в задней комнате. А ей все хуже. Надо было что-то решать. Она еле дышит, вся горит. Дело плохо.

Осуги остановилась:

– Девушка лет шестнадцати, очень худенькая?

– На вид шестнадцать. Сказала, что она из Миямото.

Осуги, подмигнув Гонроку, начала копаться за поясом.

– Оставила в харчевне! – озабоченно воскликнула она.

– Что?

– Четки. Хорошо помню, как положила их на стол.

– Вот незадача! – отозвался хозяин, заворачивая лошадь. – Сейчас привезу.

– Нет! Вам надо спешить за лекарем. Больная девушка поважнее моих четок. Мы сами вернемся за ними.

Дядюшка Гон уже карабкался вверх по склону. Избавившись от услужливого хозяина, Осуги поспешила за Гонроку. Молча, тяжело дыша, они приближались к цели. Та девушка – не кто иной, как Оцу.

Оцу так и не избавилась от простуды, которую она подхватила в грозовую ночь, когда ее с трудом затащили домой. Рядом с Такэдзо Оцу забыла о болезни, но, оставшись одна, вскоре почувствовала ломоту и слабость. Она добралась до харчевни чуть живая.

Оцу не знала, сколько пролежала в бреду, изредка прося пить. Перед отъездом за лекарем хозяин заглянул к ней, чтобы приободрить. Едва он вышел, как Оцу снова впала в забытье. Казалось, ее пересохший рот забит сотнями иголок. Срывающимся голосом она попросила воды, но никто не ответил. Она приподнялась на локтях, чтобы доползти до бадьи с водой, которая стояла за стеной. Кое-как она дотянулась до бамбукового ковшика, и в тот же миг сзади кто-то с грохотом откинул ставень, защищавший сёдзи от дождя. Харчевня была обыкновенной горной хижиной, поэтому ставень так легко поддался.

Осуги и дядюшка Гон ввалились в комнату.

– Ничего не вижу, – проворчала Осуги.

– Сейчас! – ответил Гон, помешивая угли в очаге и подбрасывая хворост, чтобы осветить комнату.

– Ее здесь нет!

– Она должна быть здесь! Куда ей деться?

Осуги заметила отодвинутые фусума.

– Она здесь! – крикнула Осуги и тут же получила в лицо полный ковш воды, выплеснутой Оцу. Девушка выбежала из хижины и понеслась вниз по склону, рукава и полы кимоно развевались, как крылья птицы.

Осуги, брызгая слюной, закричала:

– Гон, Гон, да делай же что-нибудь!

– Сбежала?

– Конечно! Мы ее вспугнули, пока лезли сюда. Ты уронил ставень! – Лицо старухи исказила злоба. – Все у тебя валится из рук!

Дядюшка Гон указал на удалявшуюся фигурку, похожую на олененка, бегущего от преследователей.

– Далеко ей не уйти. Она больна, да и не может девушка бегать быстрее мужчины. В один миг догоню!

Набычившись, Гон бросился в погоню, за ним Осуги.

– Гон, – кричала она, – не руби ей голову, пока я ей не выскажу все!

Неожиданно Гон вскрикнул и упал на четвереньки.

– Что с тобой? – спросила запыхавшаяся Осуги.

– Посмотри вниз!

Под ними был горный провал, поросший густыми зарослями бамбука.

– Неужели бросилась вниз?

– Да. Вряд ли здесь глубоко, но, как знать, слишком темно. Сбегаю за факелом в харчевню.

– Что ты тянешь время, осел? – закричала Осуги и толкнула Гона, стоявшего на четвереньках на краю обрыва. Гон пытался ухватиться за что-нибудь, но покатился вниз.

– Старая ведьма! – раздался его голос. – Сама теперь лезь сюда! Полюбуйся!

Такэдзо сидел со скрещенными руками на скале и смотрел на долину, где находился острог Хинагура. Под одной из крыш заточена его сестра. Такэдзо сидел так и весь вчерашний день, однако не мог ничего придумать. Он решил, что не сдвинется с места, пока не составит план спасения Огин.

Такэдзо уже знал, как обмануть пятьдесят или сто стражей, охранявших острог, однако его беспокоило расположение темницы. Ведь надо было не только проникнуть в нее, но и выйти оттуда. Тыльная стена острога примыкала к крутому обрыву, фасад его был защищен двойными воротами. Дело осложнялось и тем, что им пришлось бы убегать по равнинной местности, без единого деревца. В безоблачный день, такой, как сегодня, они с Огин будут более чем легкой мишенью.

Можно было бы предпринять вылазку ночью, но ворота запирались перед заходом солнца. Без стука их не отпереть, значит поднимется переполох. Голыми руками острог не взять.

«Ничего не получится, – с горечью думал Такэдзо. – Я рискую собой и жизнью Огин без надежды на успех».

Собственное бессилие причиняло Такэдзо невыносимые страдания.

«Почему я стал таким трусом? – спрашивал он себя. – Неделю назад мысль о боязни за собственную жизнь в голову бы мне не пришла».

Минула половина еще одного дня. Такэдзо сидел в той же позе, скрестив руки на груди, словно их заперли на замок. Он не мог определить, что удерживало его от того, чтобы приблизиться к острогу. Он ругал себя последними словами, чувствуя необъяснимый страх.

«Совсем растерялся, а ведь был отчаянным. Заглянув в лицо смерти, остаешься, верно, трусом на всю жизнь».

Такэдзо тряхнул головой. Нет, это не трусость. Он усвоил урок, преподанный монахом, – стал зорче смотреть на мир. В душе его царил покой, словно в груди текла большая и тихая река. Теперь он усвоил, что храбрость и бездумное отчаяние – не одно и то же. Он перестал вести себя как зверь, он обдумывал поступки как человек, смелый мужчина, переросший безрассудство юности. Он должен беречь, как драгоценное сокровище, дарованную ему жизнь, осмысленно тратить каждый ее час.

Такэдзо взглянул на ясное небо – какое чудо его синева! Жизнь прекрасна, но он не мог бросить сестру, пусть даже придется пожертвовать жизнью, цену которой он в муках познал совсем недавно.

В голове начал складываться план.

«С наступлением темноты пересеку долину, взберусь на скалу на той стороне. Естественное препятствие может пригодиться – с тыльной стороны острога нет ворот, она плохо охраняется».

Размышления Такэдзо внезапно были прерваны – мимо просвистела стрела, которая вонзилась в землю в паре шагов от его ноги. За оградой острога он увидел несколько человек, они обнаружили Такэдзо. Люди мгновенно исчезли. Такэдзо понял, что стрелявший рассчитывал на его ответный выпад, поэтому не среагировал на стрелу.

Вечерняя заря угасала за грядой гор на западе, но еще было достаточно светло. Такэдзо подобрал с земли камень. Ужин пролетал у него над головой – Такэдзо сбил птицу с первого раза. Разорвав ее, Такэдзо впился зубами в теплое мясо.