Добрые Сказки

Сказка о том, как Ежик нашел солнце

Глава 1. Утро недовольного колючки

В одном густом-прегустом лесу, который люди называли Заветным, потому что его обходили стороной даже самые смелые грибники, жил да был Ежик. Да не простой Ежик, а удивительно колючий — не столько иголками, сколько характером. Звали его Ворчун, хотя мама-Ежиха дала ему при рождении звучное имя Шурш. Но никто не называл его так, потому что стоило кому-то окликнуть Ежика по имени, как он тут же начинал фыркать и недовольно топотать лапками.

Утро в Заветном лесу всегда начиналось прекрасно. Солнце просыпалось лениво, протирая золотые глаза о верхушки сосен, птицы заводили свои бесконечные разговоры, а ветерок перешептывался с листьями. Но только не для Ежика Шурша. Он просыпался раньше всех — и непременно в дурном расположении духа.

Первым делом он выползал из своего уютного гнездышка под корнями старого дуба, морщил черный носик и произносил свою коронную фразу:

— Всё не так! — шипел он, сердито поправляя колючки, которые за ночь сбились набок. — Трава слишком мокрая! Она противно холодит лапы, и к тому же от нее пахнет сыростью, а не росой, как должно быть. И грибов мало! В прошлом году под этим самым кустом рос целый боровик, а сегодня — одни поганки да сыроежки. И солнце! Оно лезет прямо в глаза. Куда смотрит лесничий? Почему не прикажет тучам закрыть эту противную яркую половинку?

Он ворчал на извилистый ручей, который слишком громко журчал по утрам, ворчал на дятла, который слишком рано начинал свой «телеграфный» стук, и даже на муравьев, которые, по его мнению, слишком суетливо бегали по своим делам, создавая ненужную панику.

Лесные жители привыкли к его нраву. Белка, которая жила на соседней сосне, при встрече с Шуршем только смешно чихала и прятала орешки подальше — вдруг он начнет ворчать, что орешки слишком крупные или, наоборот, мелкие. Старый филин, который дремал в дупле, иногда приоткрывал один глаз и ухал:

— Ух-х. И откуда в таком маленьком тельце столько недовольства? Ух-х. Трава мокрая — это хорошо, следы не пылят. Грибов мало — значит, мыши сытые. А солнце… Эх, Шурш, солнце — это счастье.

Но Ежик только фыркал в ответ и утыкался носом в мох. Он не хотел слушать мудрых советов. Ему казалось, что весь мир подстроил заговор, чтобы досадить именно ему. Дождь — это плохо, потому что промокают иголки. Ветер — это плохо, потому что разносит его запах по лесу, и его могут найти враги. Жара — это тоже плохо, потому что он потеет, и шубка становится липкой.

И так Шурш жил день за днем, из месяца в месяц. Его маленькое сердце, которое могло бы биться в унисон с лесной музыкой, было запечатано в панцирь колючей злости. Он даже не замечал, как прекрасно пахнет утренний лес, смешивая ароматы нагретой сосновой коры, мяты и земляники. Он видел только лужи, а не зеркала неба. Он слышал только громкий стук дятла, а не ритм лесной жизни. Он чувствовал только холод травы, а не нежность земли, которая держит его на себе.

Глава 2. Тропинка и неожиданная встреча

Однако в один из дней, который ничем не отличался от других — солнце опять «лезло в глаза», а трава, как назло, оказалась мокрее обычного, — Ежик Шурш решил отправиться на дальнюю поляну. Ему казалось, что там, за поворотом старой ольховой тропы, трава чуть суше, а грибы чуть крупнее.

Он шел, сердито сопя и переставляя свои короткие лапки. Колючки его звонко цокали о камешки, создавая ритм, похожий на раздраженную дробь. Он уже собирался в сотый раз пробурчать что-то о несправедливости мироустройства, как вдруг его острую мордочку коснулся странный звук. Это был не шелест листьев и не пение птиц. Это был тоненький, жалобный, прерывистый писк.

Ежик остановился как вкопанный. Он насторожил свои чуткие ушки, которые почти сливались с колючками на голове. Писк повторился, и в нем слышалась такая неподдельная тоска, что даже вечно недовольное сердце Шурша дрогнуло.

Он свернул с тропинки и заковылял в высокую траву, которая, к его удивлению, сейчас не казалась ему такой уж неприятной. В тени большого лопуха, свернувшись в крошечный, почти незаметный желтый комочек, сидел… Цыпленок. Самый настоящий, но не лесной, а, видимо, сбежавший из соседней деревни или выпавший из гнезда дикой курицы. Он был весь мокрый, несмотря на то, что дождя не было. Его легкие перышки слиплись, придавая ему вид маленькой, замотанной в мокрую тряпочку трясогузки.

Цыпленок дрожал. Его тельце сотрясала мелкая дрожь, и каждый писк вырывался из его острого клюва вместе с облачком холодного пара.

— Ты… ты кто? — спросил Ежик, хотя прекрасно видел, кто перед ним. Просто он никогда в жизни не разговаривал с цыплятами. Они были слишком «далекими» от его лесной жизни.

Цыпленок поднял на него огромные, черные как бусинки глаза, в которых стояли слезы.

— Я потерялся… — пискнул он, и голос его сорвался на всхлип. — Я пошел смотреть на бабочку, а потом бабочка улетела, а я побежал за ней, а потом дерево, а потом еще дерево, а потом темно, и я упал в воду… Меня зовут Пип, я замерз, я очень замерз, и я хочу кушать, и я хочу к маме…

Ежик растерянно моргнул. Он привык ворчать на мокрую траву, на солнце, на грибы. Но он никогда не ворчал на маленьких потерявшихся цыплят. Внутри него, где-то под слоем колючек, шевельнулось нечто странное. Что-то теплое и беспокойное. Он уже открыл было рот, чтобы сказать что-то вроде: «Ну вот, еще один мокрый экземпляр. Мне только тебя не хватало для полного счастья…», но слова не прозвучали.

Он посмотрел на дрожащий комочек, на его тонкие лапки, которые едва держали тельце, и вдруг понял, что если он сейчас уйдет, этот Пип просто исчезнет. Замерзнет, как последняя осенняя муха.

— Эй, не пищи, — сказал Ежик неожиданно мягко, хотя сам удивился своему тону. — Перестань трястись, ты меня раздражаешь своей дрожью. Дай-ка сюда свои мокрые перья.

Он неловко, стараясь не уколоть малыша своими самыми острыми иголками на спине, пододвинулся ближе. Он боялся, что прикоснется к цыпленку и проткнет его. Но живот у Ежика был мягким и теплым, как печка. Он прижал крошечного Пипа к своему пушистому животику, и цыпленок, почувствовав живительное тепло, с благодарностью прильнул к нему, спрятав свой мокрый нос в колючках на груди Ежика.

— Д-д-держи меня, — стучал зубами Цыпленок. — Ты теплый, как грелка.

Ежик фыркнул, но не сердито, а скорее смущенно. Вокруг было еще много мокрого мха и холодных капель росы, но Ежик уже не обращал на них внимания. Он сорвал огромный лист подорожника — не для того, чтобы поругать его размер, а для того, чтобы укрыть им дрожащего найденыша. Он укутал Пипа, как в одеялко, и приподнял его на своих лапках.

— Сиди тихо, не дергайся, — скомандовал Ежик. — Сейчас я донесу тебя до моего дуба. Там сухо. Там тепло. Там… там есть запасы сухих ягод, я как раз хотел поругать их за то, что они слишком сладкие, но тебе они пригодятся.

Он зашагал обратно по тропинке. Колючки на его спине встали дыбом не от злости, а от напряжения — он нес драгоценную ношу и боялся ее уронить.

Глава 3. Дорога домой и первое чудо

Идти было тяжело. Во-первых, Ежик никогда не носил ничего тяжелее гриба, который он нес в зубах. А тут целый цыпленок! Он то и дело останавливался, перехватывал удобнее лист, поправлял Пипа, который пытался высунуть нос наружу.

— Не высовывайся! — ворчал Шурш, но теперь это ворчание походило скорее на заботливую песенку. — Простудишься, будешь чихать, разбудишь всех сов в округе. И вообще, кто это придумал гоняться за бабочками в таком сыром лесу? Бабочки спят по утрам. Они висят на ветках, как сухие листья. Надо было за мной ходить. Я знаю все тропы.

— А ты… ты не уколешь меня? — робко спросил Пип, чувствуя, как по его спинке царапают твердые иголки, когда Ежик переступал через корни.

— Конечно, уколю, — буркнул Шурш, — если будешь задавать глупые вопросы. Я колючий. Это моя природа. Но если ты не будешь крутиться, я прижму тебя животом. У меня живот мягкий. Я даже разрешу тебе подышать на него, чтобы он был еще теплее.

И они продолжали путь. Солнце, которое еще совсем недавно так слепило Ежика, начинало играть совсем по-другому. Лучи пробивались сквозь кроны деревьев, разбиваясь на тысячи золотых монеток. Эти монетки падали на лист подорожника, которым был укрыт Цыпленок, и освещали путь.

Ежик внезапно почувствовал странную легкость. Ноги перестали увязать во мху. Ветки, которые еще утром казались ему злыми и цепкими, теперь услужливо раздвигались, пропуская его. Даже знакомая ворона, которая вечно каркала на него с высокой ели, сейчас посмотрела на него с каким-то удивлением и не стала каркать, а только наклонила голову.

Шурш заметил, что от цыпленка исходит тепло. Сначала ему показалось, что это Пип просто согрелся о его живот. Но чем дальше они шли, тем сильнее становилось это тепло. Оно струилось из-под листа и окутывало самого Ежика, проникая сквозь колючки, сквозь иголки, прямо в его маленькое, черное сердечко.

И тут произошло невероятное. Ежик поднял голову, чтобы посмотреть, не набегает ли туча (ведь они всегда набегали именно тогда, когда ему нужно было дойти до дома), но вместо туч он увидел чистое-чистое небо. И солнце. Оно светило не просто «ярко». Оно светило так, как будто специально для них двоих: для колючего Ежика и мокрого Цыпленка. Луч солнца упал прямо на лист подорожника, и тот засветился изнутри, словно фонарик.

— Пи-и-и! — вдруг запел Пип, высунув голову из-под листа. — Пи-пи-пи! Спасибо тебе! Мне так хорошо! Мне тепло! Я больше не дрожу! Пи-пи-пи!

Его голосок звенел, как маленький колокольчик. Он заполнил собой всю лесную тишину, и вдруг Ежик услышал то, чего не слышал никогда раньше. Он услышал, как поет утренний лес. Березы звенели серебряными серьгами, дуб гудел басом, а тонкие осинки перешептывались между собой на ветру, создавая мелодию, которая была намного сложнее и красивее, чем просто «шум листвы».

Ежик замер. Он опустил Цыпленка на пенек и огляделся. Свет вокруг него поменялся. Краски стали ярче. Трава была мокрой, но она переливалась изумрудом и бриллиантами росы. Она была прекрасна! Грибы… их было мало, но те, что росли, были словно выточены из янтаря искусным мастером. А солнце…

Он поднял черный носик к небу. Солнце было большим, теплым и совсем не слепящим. Почему? Он тер глаза, пытаясь понять, в чем дело. Ведь еще час назад он ненавидел этот свет, а теперь ему казалось, что этот свет обнимает его всего.

— Почему же я раньше его не замечал? — вслух спросил Ежик, и в голосе его впервые вместо раздражения прозвучало искреннее изумление. — Почему я не видел, какая красивая эта мокрая трава? Почему я не слышал, как поет ветер?

Цыпленок Пип, который уже совсем согрелся и даже начал подпрыгивать на пеньке (ведь цыплята не умеют долго сидеть на месте), весело склонил голову набок и ответил так просто, как только может ответить маленькое существо, которое ничего не знает о сложной философии леса:

— Потому что теперь у тебя внутри тоже тепло! — зачирикал он. — Ты поделился со мной своим животом, а я поделился с тобой песенкой. Пока ты нес меня, твое сердце стучало не как обычно, а как часы, которые заводят радость. И когда мы соединили теплоту, мы стали видеть то же самое солнце, но оно отразилось в нас двоих. Поэтому оно теперь не слепит, а греет. Видишь, — Пип показал крылышком на луч, который пробивался сквозь листву, — он теперь мягкий. Он как пух.

Ежик задумался. Он перевел взгляд на свои лапки. Они были влажными от травы, но ему не было холодно. Он посмотрел на свой колючий бок и вдруг понял, что колючки перестали топорщиться от злости. Они лежали ровно, мирно, и даже слегка поблескивали на солнце.

Глава 4. Сладкие ягоды и новая жизнь

Ежик и Цыпленок, наконец, добрались до жилища Шурша. Дуб встретил их гостеприимно. Огромные корни создавали естественный навес, внутри которого было сухо, устлано мягким мхом и пахло сосной и сухой листвой.

— Заходи, Пип, — сказал Ежик, и голос его уже не звучал приказным тоном, а скорее приглашающим. — Прости, у меня тут немного тесновато. И темно. Вечно этот дуб так растет, что закрывает полнеба, — он хотел добавить привычное ворчание, но осекся и улыбнулся. — Но зато здесь тепло, когда я натоплю печку из сухих листьев.

Пип с любопытством засеменил по гнезду. Он клевал носом мох, интересовался каждым камешком. Он был вездесущим, как настоящий малыш.

— Ой, а что это? — спросил он, указывая на угол, где на сухой травинке висела связка калины.

— Это? — Ежик нахмурился по привычке. — Это я собрал осенью. Кислая. Противная. Терпкая. Я хотел ее выбросить, но все руки не доходили. Хотел поругать лес за то, что он не родил сладкой малины, а только эту горечь.

— Кислая? — с любопытством переспросил Пип и прыгнул к калине. Он клюнул одну ягодку, сморщился, но потом снова клюнул. — Холодно! Но сладко. Если долго держать во рту, то становится сладко! Это же как солнце! Сначала оно слепит, а потом греет!

Ежик изумленно смотрел на цыпленка. Каждое слово этого маленького желтого создания переворачивало в его голове целые пласты привычного ворчания.

— Солнце… и калина… — прошептал он. — Ты прав, малыш. Всему нужно время, чтобы согреться. Я, наверное, просто не давал себе времени согреться.

Он сорвал несколько ягод калины и протянул их Пипу. Затем, вместо того чтобы съесть их самому и поморщиться, он принес целую горсть сладкой земляники, которую нашёл сегодня по дороге (и которую изначально планировал поругать за то, что она слишком мелкая). Земляника была мелкой, но удивительно ароматной. Ежик положил её перед Цыпленком.

— Ешь, — сказал он. — Это лучше, чем калина. Это… это подарок леса. Я раньше не понимал этого, но лес дарит нам лучшее. Трава мокрая — значит, она поит корни. Солнце яркое — значит, оно помогает расти траве. Грибов мало — значит, они прячутся, чтобы мы радовались каждой находке.

В этот момент в дупло дуба заглянул солнечный зайчик. Он запрыгал по стенам, по иголкам Ежика, по желтому оперению Пипа. Ежик ахнул. Зайчик был не просто светом, он был живым! Он танцевал, подмигивал и будто звал их обоих наружу, на улицу.

— Хочешь, я покажу тебе мою полянку? — вдруг предложил Ежик. — Ту самую, где я всегда ворчал на грибы. Оказывается, там растут самые красивые цветы. Я просто их не замечал, потому что смотрел вниз, на ноги.

— Хочу! — запищал Пип. — Только понеси меня на животике, я боюсь опять упасть в лужу!

— Сейчас! — рассмеялся Ежик, и смех его был подобен перекатыванию маленьких камешков в ручье. Он подхватил цыпленка, уложил его на свой теплый живот и побежал (насколько могли бежать его короткие ножки) по тропинке в ту самую поляну.

Глава 5. Волшебство без волшебства

На поляне и правда было чудно. Цветы — красные, синие, фиолетовые — поднимали головки к небу. Пчелы уже начали свою работу, и их жужжание не казалось Ежику надоедливым, оно казалось ему тихой колыбельной. Бабочки, те самые, за которыми гонялся Пип, порхали над ромашками. Одна из них, с бархатными крыльями, села прямо на нос Цыпленку.

— Ой! — замер Пип, боясь пошевелиться. — Смотри, Шурш! Она думает, что я цветок!

— Ты и есть цветок, — сказал Ежик. — Самый маленький и самый яркий цветок в этом лесу. Желтый, как солнце.

Пип счастливо зажмурился. Ему очень понравилось такое сравнение. А Ежик стоял рядом и чувствовал, как в его груди распускается что-то новое. Он всегда думал, что колючки нужны ему, чтобы защищаться от врагов. Но сейчас он понял, что колючки — это просто одежда. А настоящая защита — это тепло, которое он почувствовал внутри. Если внутри тепло, то никакой холодный мир не страшен.

Он оглянулся на свой лес. Раньше он видел только препятствия: корни, чтобы споткнуться, камни, чтобы поранить лапы, ветки, чтобы поцарапать нос. Теперь же он видел лес как большой дом. Дом, в котором живут его друзья. Его соседи.

— Знаешь, Пип, — начал Ежик задумчиво, — а ведь я всю свою жизнь искал идеальный мир. Чтобы не было мокро, чтобы солнце не светило в глаза, чтобы грибы росли толпами. Но идеального мира нет. Есть мир, который мы выбираем. Можно смотреть на мокрую траву и ругаться, что она мокрая. А можно смотреть и видеть, как в каждой капле росы отражается небо. Это ведь почти волшебство.

Пип, который как раз поймал клювом комара, проглотил его и сказал с набитым ртом:

— Ты стал мудрым, Шурш. Раньше ты был просто колючим. А теперь ты колючий снаружи и мягкий внутри. Как каштан!

Ежик фыркнул от такого сравнения, но уже беззлобно.

Их дружба длилась несколько дней. Пип так и не нашел свою маму, но он, кажется, перестал ее искать. Он нашел друга. А Ежик нашел смысл. Он вставал каждое утро не для того, чтобы поругать солнце, а для того, чтобы разбудить Пипа, накормить его ягодами, показать ему новые тропы.

Но сказка есть сказка. Однажды утром Ежик вышел из дуба, чтобы, как обычно, проверить свои грибные места (теперь он проверял их с радостью, а не с раздражением), и увидел, что на тропинке стоит большая рыжая курица. Она нервно перебирала лапами и хлопала крыльями.

— Вы не видели моего малыша? — спросила она тревожно. — Желтого, пушистого, с тонким голоском?

Ежик понял, что это мама Пипа. Его сердце кольнуло холодом. Ему не хотелось отдавать Пипа. За эти дни цыпленок стал для него как отражение солнечного луча, как его собственное внутреннее солнце. Но он посмотрел на Пипа, который выбежал из дуба и, завидев курицу, взволнованно замахал крылышками.

— Мама! — закричал Пип. — Мама!

Курица бросилась к нему, и они обнялись крыльями так крепко, что Ежику стало и радостно, и немного грустно. Он смотрел на эту картину и улыбался. Он понял, что настоящее счастье — это когда кого-то любят и ждут.

Курица подошла к Ежику и низко поклонилась.

— Спасибо тебе, колючий друг, — сказала она. — Мой малыш рассказывал про тебя. Он говорит, что ты согрел его и научил видеть солнце. Ты спас моего цыпленка.

Ежик смутился. Его иголки порозовели от смущения.

— Пустяки, — пробормотал он. — Просто… просто трава была мокрая, и он замерз… А я… я случайно оказался рядом.

Но Пип подбежал к нему и потерся своим пушистым боком о его колючую щеку.

— Не «случайно», Шурш. Ты пришел специально. Ты мой самый лучший колючий друг. Я приду к тебе завтра. Мы будем смотреть на бабочек. Но только я больше ни за кем не побегу, я буду сидеть на твоей спине и петь.

Они распрощались. Курица увела Пипа домой, в деревню, за лес.

Глава 6. Новое утро Старого Дуба

Ежик остался один. Ночь опустилась на Заветный лес. Луна светила сквозь листву дуба, и впервые Ежик слышал, как поют сверчки. Их песня не казалась ему шумом, она казалась ему музыкой, сонатой для маленького лесного оркестра.

Он забрался в свое гнездо. Раньше ему казалось, что ему там тесно и одиноко. Теперь он ощущал покой. Он взял перышко, которое осталось от Пипа, и положил его под бок, на самую мягкую часть мха.

— Завтра я встану рано, — сказал он себе. — И первым делом скажу… скажу что-то важное.

Он закрыл глаза, и сны его были светлыми. Он видел огромное поле подсолнухов, которые все кланялись солнцу, и он кланялся вместе с ними, ощущая себя частью этой великой красоты.

Наступило утро. Солнце встало точно так же, как и сотни дней до этого. Оно выглянуло из-за горизонта, разливая по лесу золотой мед. Трава, как всегда, была покрыта росой. Грибы прятались во мху.

Ежик проснулся. Он не поморщился. Он медленно, с достоинством, вышел из дуба. Поднял голову к небу. Солнце смотрело на него своим добрым, теплым глазом. И оно не слепило его. Потому что теперь внутри Ежика жила целая вселенная тепла, которую ему подарил маленький потерянный Цыпленок.

Он глубоко вздохнул, набрал в легкие свежего утреннего воздуха и громко, на весь лес, крикнул то, чего никогда не говорил раньше:

— СПАСИБО!

Это слово разнеслось по опушке, отразилось от сосен, покатилось по ручью, поднялось к облакам. Ворона на ели удивленно каркнула, но карканье ее звучало одобрительно. Белка выскочила из дупла с орешком и улыбнулась. Филин, который еще не спал, одобрительно ухнул из глубины дупла.

Ежик посмотрел на свои лапы. Они стояли на мокрой траве. Но он не сказал: «Какая противная сырость». Он сказал:

— Какое чистое зеркало! Посмотрите, в каждой капельке отражается небо.

Он прошелся по своей старой тропинке, по той самой, где встретил Пипа. Там, под лопухом, все еще лежал мокрый лист, который он сорвал, чтобы укрыть малыша. Ежик поднял этот лист, аккуратно сложил его и принес к своему дубу. Он положил его в самый дальний угол гнезда как талисман.

С этого дня лес изменился. Нет, он был тем же самым. Те же деревья, те же тропы. Но Ежик стал другим. К нему стали приходить звери. Раньше они боялись его ворчания, а теперь слышали, как он разговаривает с цветами.

Белка однажды спросила его:

— Шурш, а как тебе удается не злиться на дождь? Ведь он мочит твои иголки!

— Так ведь дождь не просто мочит, — ответил Ежик. — Он умывает лес. Он делает воздух свежим. А после дождя всегда появляется радуга. Если бы я злился на дождь, я бы никогда не увидел радугу. А она — как мост в небо. Это красиво. Разве можно злиться на красоту?

Даже старый мудрый филин однажды прилетел на дуб Ежика и просидел с ним до самого рассвета, слушая его истории о маленьком Цыпленке. Филин качал головой:

— Удивительная история, Шурш. Спасибо тебе за нее. Ты изменил целый лес. Теперь здесь перестали ссориться, потому что все поняли: колючки — это не злость. Это просто броня. А под броней у каждого есть сердце. И если оно тёплое, даже самая толстая броня становится прозрачной.

Эпилог. Вечная весна

Прошло много времени. Пип вырос. Он уже не был тем беспомощным мокрым комочком. Он стал молодым петушком — голосистым, гордым, но всегда, каждое утро, он взлетал на забор и смотрел в сторону Заветного леса. Он пел свою знаменитую «Ку-ка-ре-ку!», но внутри этой песни, если прислушаться, можно было разобрать слова: «Спасибо, спасибо, спасибо!».

А в лесу жил старый, но бодрый Ежик Шурш. Его иголки местами поседели, но глаза стали еще ярче. Он уже не ворчал. Он встречал каждый новый день как праздник. Он ходил по мокрой траве и собирал мокрые грибы, радуясь каждой капле.

Он стал главным хранителем лесной мудрости. К нему приводили маленьких ежат, которые начинали ворчать (это у них в крови), и он учил их.

— Посмотрите на солнце, — говорил он. — Что вы видите?

— Оно слепит, — пищали ежата.

— Нет, — улыбался Шурш. — Вы видите свет. Свет, который согревает весь мир. Если вам покажется, что трава слишком мокрая, вспомните того, кому еще мокрее. Помогите ему. Прижмите его к своему животу. И тогда вы увидите, что солнце перестанет слепить. Потому что ваше внутреннее солнце станет ярче большого лесного солнца.

И ежата слушали, открыв рты. Они еще не понимали всей глубины слов старого Шурша, но они чувствовали его тепло. Они видели, как его глаза улыбаются. И они тоже начинали улыбаться.

Однажды на лес опустилась поздняя осень. Шли холодные дожди, листья облетели, и солнце почти не показывалось из-за тяжелых туч. Вся поляна, где жил Ежик, превратилась в болото.

Но Ежик сидел у входа в дупло и не ворчал. Он смотрел на дождь и думал о том, как этот дождь напоит корни, чтобы весной расцвели новые цветы.

— Эй, Шурш! — раздался вдруг знакомый голос. — Ты тут?

Из-за поворота тропы выбежал… Петух Пип. Он был мокрый с головы до ног, но держал под крылом сухой лист, а в клюве — яркую красную рябину.

— Я пришел к тебе, — сказал Пип. — Помнишь, как ты меня когда-то согрел? Теперь я согрею тебя. Садись ко мне под крыло, я большой, и я принес тебе ягод, чтобы ты не грустил в такую погоду.

Ежик рассмеялся. Его старые колючки задребезжали от смеха.

— Я не грущу, Пип. Я просто жду весну. Но раз ты здесь, весна пришла раньше.

Он прижался к своему старому другу. Петух прикрыл его крылом, и вместе они сидели под дождем, смотрели на серое небо, но видели в нем тысячи оттенков серебра. Они видели красоту.