Сказки Бабушкиного Сундука

Глава

Сказка о том, как Эмили спасла «плачущий» лес

**Часть первая. Утро в Старом Дубовом лесу**

Эмили проснулась от того, что в окно стучал ветер. Но это был не обычный ветер — он пах мятой и влажной корой, и в его порывах слышался тихий, настойчивый шепот. Эмили жила на самом краю города, в маленьком домике с красной черепичной крышей, за которым сразу начинался Старый Дубовый лес. Этот лес был особенным. Взрослые говорили, что он «дремучий» и «небезопасный», но для Эмили он был самым лучшим местом на земле.

Она натянула свои любимые резиновые сапоги, которые когда-то были ярко-желтыми, а теперь выцвели до цвета спелого лимона, накинула легкую куртку и выскользнула из дома, пока мама возилась с завтраком. Эмили знала: если она скажет, куда идет, ей обязательно дадут с собой термос с чаем, шерстяной шарф и тысячу наставлений. А сегодня ей хотелось просто идти, слушая утреннюю тишину.

Тропинка в лес начиналась сразу за старой покосившейся калиткой. Она была едва заметна — узкая, заросшая полевым вьюнком и земляникой. Первые сто метров Эмили прошла с закрытыми глазами, как она делала всегда. Она знала этот путь наизусть: здесь коряга, торчащая из земли похожая на пальцы великана, здесь камень с углублением, в котором всегда лежит дождевая вода, здесь куст шиповника, который осенью кажется огненным шаром.

Но сегодня все было по-другому. Лес молчал. Точнее, он молчал не совсем: птицы, как обычно, пересвистывались в кронах, где-то жужжал шмель, но сама суть леса, его дыхание, казалось, затаилось. Эмили остановилась и прислушалась. Обычно под ногами чавкала влажная земля, пахло прелыми листьями и грибами, а воздух был плотным, как кисель. Сегодня же земля под сапогами была сухой и жесткой, а воздух казался пустым.

Она прошла глубже, туда, где начинались настоящие великаны — старые дубы, чьи стволы были такими широкими, что трое детей, взявшись за руки, едва могли обхватить их. Эмили любила этих молчаливых стражей. Она часто садилась под самым большим дубом, которого называла просто «Дедушка», и читала ему книги вслух. Ей казалось, что он слушает — шевелит листьями на макушке и роняет на ее плечи крошечные желуди, как будто одобряя.

Именно здесь она впервые услышала странный звук.

Сначала Эмили подумала, что это ветер. Но ветра не было. Потом она решила, что это где-то плачет ребенок, но, присмотревшись, поняла, что звук идет отовсюду сразу. Это был не вой и не стон, а тонкая, пронзительная вибрация, похожая на стон умирающей скрипки. Это был звук корней. Деревья плакали.

Эмили подошла к «Дедушке» и положила ладонь на его кору. Кора была горячей — неестественно, тревожно горячей, будто у человека с жаром. Ветки дуба опустились так низко, что касались ее плеч, и она отчетливо почувствовала, как по ним пробегает дрожь. Тонкая, едва заметная, но дрожь.

— Что с тобой? — прошептала Эмили, прижимаясь щекой к стволу. — Ты заболел?

В ответ она услышала тот самый плач, но теперь он был отчетливее. Она поняла, что это не один голос. Это были голоса сотен деревьев, кустарников, мхов и лишайников. Весь лес стонал.

Эмили никогда не слышала язык леса в таких четких тонах, но сейчас интуиция, жившая где-то глубоко в ее сердце, переводила эти звуки, как переводят книгу с иностранного языка.

«Воды... Воды нет... Нам сухо... Наши ноги горят...»

Она оторвалась от ствола и огляделась. Теперь она заметила то, что не замечала раньше из-за утреннего полумрака: листья на кустах скрутились в трубочки, мох под ногами напоминал ломкие сухари, а в низинах, где всегда стояли лужи, была только потрескавшаяся земля, похожая на пазл, который кто-то злобно разбросал.

Эмили побежала. Она срывалась с места и бежала по сухой, звенящей под ногами траве к тому месту, которое в лесу называли «Стеклянной жилой». Так она прозвала маленький ручей, протекавший в самой глубине чащи. Он был неглубоким, но удивительно чистым — его воды, падая с небольших каменных уступов, играли на солнце так, будто по дну текли не капли, а расплавленное стекло. Здесь всегда было влажно, здесь цвели папоротники, и здесь любили собираться белки, которые пили воду, смешно складывая лапки лодочкой.

Но когда Эмили добежала до «Стеклянной жилы», она остановилась как вкопанная.

Ручей... исчез.

Нет, он не пересох полностью — на дне еще блестела влажная грязь, несколько жалких лужиц и мелких камешков. Но главная вода, та, что бежала и журчала, та, что создавала в лесу его особый, влажный микроклимат, ушла. И причина была очевидна.

Чуть выше по течению, там, где ручей сворачивал и огибал огромный валун, покрытый рыжим мхом, зияли следы человеческих рук. Кто-то разбил русло. Кто-то пришел сюда с лопатами, а может быть, просто с тяжелыми сапогами и злым сердцем, и выломал камни, служившие естественными запрудами. Там, где земля держала влагу, теперь была глубокая, уродливая траншея, уходящая куда-то вбок, в песчаный овраг, где вода бесполезно уходила вглубь, исчезая в песках, как в прорванном мешке.

Эмили опустилась на колени. Сухой песок больно впился в ладони. Она провела пальцем по трещине на дне пересохшего русла. Трещины уходили глубоко, как морщины на лице старого человека.

— Зачем? — прошептала она. — Кто это сделал?

В ответ ей не ответил никто. Только где-то высоко в ветвях, на краю огромного дуба, сидел филин и хлопал глазами, словно говоря: «Ты спроси, а кто ответит? Люди не дают ответов, Эмили».

Но деревья продолжали плакать. И этот плач был настолько пронзительным, что у Эмили сжалось сердце. Она знала, что лес не выживет без воды. Корни пересохнут. Сначала упадут старые дубы, потому что их корневая система слишком тяжела и не удержится в сухой, рассыпчатой земле. Потом засохнут кусты. Потом травы. А потом исчезнут звери, птицы и насекомые. И вместо леса останется пустошь, голая и мертвая, где будет дуть только ветер да скрипеть сухой бурьян.

Эмили не могла этого допустить. Она знала, что взрослые в городе слишком заняты своими делами. Они скажут: «Это просто природа, она сама восстановится», или «Нужно вызвать лесничего», но лесничий приедет через неделю, а за неделю корни окончательно умрут. Ждать было некогда.

Она поднялась, стряхивая песок с коленок, и огляделась вокруг. Ей нужны были помощники. Одними руками, даже самыми маленькими и умелыми, сдвинуть камни обратно в русло, залепить трещины и вернуть воду было невозможно.

— Эй! — крикнула она вверх, в кроны. — Эй, рыжие! Вы где?

Тишина. Птицы перестали петь. Но Эмили знала, что за ней наблюдают. Она достала из кармана маленькое зеркальце (она всегда носила его с собой, чтобы пускать солнечных зайчиков) и направила луч на самый большой дуб. Один блеск, второй.

И вдруг с верхней ветки сорвалась тень. Маленькая, рыжая, стремительная. Белка. За ней — вторая, третья... Их была целая дюжина. Это были друзья Эмили — белки из Старого Дубового леса. Самая старая, с кисточками на ушах, которую Эмили звала Барни, прыгнула прямо ей на плечо.

— Барни! — воскликнула Эмили. — Ты видел, что они сделали? Они убили ручей!

Барни тревожно дернула хвостом и что-то прощебетала. Она понимала Эмили? Может быть, не слова, но интонацию. Белка потерлась носом о щеку девочки, а потом спрыгнула на землю и побежала к краю траншеи, показывая своими лапками, куда надо смотреть.

Эмили подошла ближе. Оказалось, что злодеи не просто разломали камни, они вынули целый слой глины из одного берега, и теперь вода, если бы она даже пошла, просто утекала сквозь песчаную прослойку, как сквозь сито. Нужно было восстановить берега. Нужна была глина, мох и тяжелые камни, чтобы русло стало герметичным и вода пошла по привычному пути.

— Нам нужен мох, — сказала Эмили вслух, обращаясь ко всем белкам сразу. — Много мха. Того, что растет на северной стороне валунов, влажного и плотного. Он как губка, но он задержит воду. Бегите!

И белки поняли. Эмили даже не пришлось показывать жестом. Барни издал короткий, отрывистый писк, и вся стая, как рыжие молнии, метнулась в разные стороны, исчезая в зарослях и валежнике. Они знали лес лучше любого человека, и Эмили доверяла им, как никому.

Пока белки собирали мох, Эмили принялась за самое трудное. Она подошла к краю русла и начала руками вытаскивать крупные камни, которые завалили вход в то место, где вода должна была течь. Камни были тяжелыми, мокрыми (хоть вода и ушла, грязь еще сохранилась), и они скользили в руках. Она надрывала спину, сбивала пальцы, но в какой-то момент ей показалось, что земля под ее ногами одобрительно гудит. Дуб рядом с ней чуть наклонил одну из веток, создавая для нее тень, чтобы солнце не напекло голову.

— Спасибо, Дедушка, — выдохнула Эмили.

Она работала как одержимая. Вытащив большие камни, она начала собирать мелкую гальку и плотно забивать ею щели между валунами на дне. Каждый камешек она проверяла — не просочится ли сквозь него вода. Она вспоминала, как однажды видела, как бобры строят плотину. У них это получается грубо, но надежно. Эмили пыталась делать так же. Она сплетала гибкие прутья ивы в решетку и укладывала их поперек русла, а сверху засыпала песком и глиной, которую наскребла ногтями на дне высохшего оврага. Глина была липкой, вязкой, и пахла сыростью — самым прекрасным запахом в мире.

Через час вернулись белки. Они тащили мох. Не просто клочья, а целые маты, большие, тяжелые. Барни нес самый крупный кусок, волоча его по земле, как корабль, тащащий парус. Остальные тащили поменьше. Эмили улыбнулась до ушей.

— Отлично! Сюда, сюда, укладывайте их на берег, прямо как ковер!

Она показала руками, и белки, понятливые создания, начали выстилать мхом внутреннюю стену русла. Это была кропотливая работа. Эмили прижимала мох к глине, примазывала его, чтобы он держался, а белки подносили новые куски. Одна белка, совсем маленькая, с пушистым хвостом, упала в грязь и перепачкалась с головы до ног, но даже не пискнула — она встряхнулась и побежала за новой порцией.

Время летело незаметно. Солнце поднялось высоко, и лес наполнился полуденным зноем, но внутри чащи, там, где они работали, было сумрачно и прохладно благодаря тяжелым кронам. Эмили сбила руки в кровь, но не чувствовала боли. Она видела, как медленно, но верно восстанавливается русло. Ложе ручья снова обрело форму — неглубокий желоб с высокими, укрепленными мхом берегами.

Но оставалась одна проблема. Воды не было. Даже если русло восстановлено, откуда взять воду, чтобы наполнить его? Вода ушла глубоко в песок, в тот самый овраг, куда ее отвели люди. Обратно она не вернется сама.

— Нам нужно принести воду, — сказала Эмили. — Иначе ручей так и останется пустым руслом. Это как чайник без чая.

Она огляделась. Как перенести воду? Они далеко от города, нет ведер, нет бутылок. Эмили сняла свою куртку. Она могла бы намочить ее и выжимать, но это капля в море. Белки беспокойно бегали вокруг, показывая на что-то. Барни запрыгал на ближайшее дерево и указал лапкой на большую раковину, которую когда-то притащила сорока — огромную, размером с две ладони, раковину речного моллюска. Она лежала в развилке веток и была пустой внутри, как чаша.

— Ракушка! — ахнула Эмили. — Да! У нас же есть ракушки!

Она начала шарить по земле. В лесу, особенно рядом с пересохшим водоемом, всегда лежат старые раковины. Эмили собрала все, что нашла: пять больших, похожих на пиалы, и десяток маленьких, с грецкий орех. Белки смотрели с любопытством.

— Я буду носить воду в этих раковинах, — объяснила она им. — Там, внизу, в овраге, есть еще влажный песок. Если я копну глубже, я найду воду. Она будет мутной, но это вода. Я буду носить ее отсюда до верховья и выливать в новое русло. Так, по капле, я заполню его.

Барни склонил голову набок, оценивая масштаб безумия этой идеи. Это было невероятно долго. Носить воду в раковинах — это как носить море в наперстке. Но девочка не шутила. Она подняла самую большую раковину и решительно направилась вниз по оврагу, туда, где еще блестела влажная грязь.

Овраг был глубокий и крутой. Эмили спускалась, цепляясь за корни деревьев, которые торчали из земли, словно канаты. Добравшись до дна, она нашла место, где земля была особенно влажной, и начала копать. Она копала голыми руками, разгребая песок, пока на дне ямки не начала собираться темная, холодная вода. Это была не та вода, что бежала по ручью, не прозрачная и звонкая. Она была мутная, с песком, с запахом железа и тины. Но она была водой.

Эмили зачерпнула раковину, полную до краев, и, стараясь не расплескать, стала карабкаться обратно наверх. Это было безумно трудно. Ноги скользили по мокрому песку, раковина обжигала холодом ладони, вода плескалась и проливалась через край. Добравшись до верха, она торжественно вылила эту мутную жижу в новое русло.

Вода с чавканьем впиталась в мох, ушла в глину, и... ничего не произошло. Капля в море. Но Эмили не остановилась. Она спустилась снова. И снова. И снова.

Белки смотрели на это действо сначала с недоумением, а потом, кажется, поняли ее замысел. Они не могли таскать большие раковины, но они могли помочь по-другому. Они начали приносить ей маленькие, более удобные ракушки, гладкие, чтобы легче было держать. Барни научился брать раковину зубами за край, хотя это было неудобно, и он проливал больше, чем приносил, но его усердие было заразительным.

И так, час за часом, они таскали воду. Эмили поднималась и спускалась. Ее коленки покрылись ссадинами, руки натрудились, спина затекла. Она устала до такой степени, что мир перед глазами начал двоиться. Но она не останавливалась. Она знала: если она остановится, лес умрет.

В какой-то момент она услышала, как старый дуб, Дедушка, скрипнул ветвями. И ей показалось, что в этом скрипе были слова:

«Ты не одна, Эмили...»

Она подняла голову. К работе подключились лесные мыши. Они не тащили раковины, но они рыли маленькие канавки от ямки с водой, чтобы вода сама текла в нужную сторону. Кроты, которых она никогда не видела днем, вылезли из-под земли и начали рыхлить плотный грунт на дне оврага, помогая воде просачиваться быстрее. Даже старый филин, который всегда казался ей ворчливым, слетел с ветки и, ухнув, принес в клюве мокрый лист лопуха — плоский, как тарелка, из которого тоже можно было черпать.

Лес объединился вокруг своей спасительницы. Это было похоже на древний обряд, на сказку, которую рассказывали у костра, но это было реальностью. Эмили чувствовала, как земля под ее ногами пульсирует — сильнее, увереннее.

К вечеру, когда солнце уже касалось макушек самых высоких сосен, а тени вытянулись до бесконечности, произошло чудо. Эмили вылила очередную раковину воды в русло, и вдруг вода не ушла в песок. Она остановилась. Маленькая лужица. Потом она стала растекаться, набирать силу. Она затекла под камешки, смочила мох. И откуда-то сверху, от верховья, донесся звук. Это был не ветер. Это был... звон. Робкий, неуверенный, похожий на детский смех.

Вода возвращалась.

Та вода, которую Эмили выливала весь день, скопилась, пропитала землю, создала давление. И теперь, нащупав путь, она побежала. Сначала тонкой струйкой, шириной с палец. Потом струйка стала толще. Эмили замерла, боясь дышать. Она смотрела, как по дну, по выложенному мхом и глиной желобу, течет долгожданная влага. Вода пробегала по камешкам, облизывала корни, собиралась в маленькие водовороты.

— Бежит! — закричала Эмили. — Смотрите, она бежит!

Белки запрыгали на ветках, как сумасшедшие. Мыши запищали, кроты зашуршали. Даже дуб, казалось, вздохнул с облегчением, расправив свои столетние плечи.

Вода добежала до того места, где русло было перекрыто ее плотиной из прутьев и глины, обошла ее, перелилась через край и помчалась дальше, наполняя собой старые, уже забывшие влагу углубления. Ручей оживал. С каждой секундой он журчал все громче, все увереннее. Это была музыка — настоящая симфония исцеления.

Эмили опустилась на колени прямо в воду, которая теперь достигала ее щиколоток, и заплакала. Она плакала от усталости, от счастья, от осознания того, что она смогла. Ее маленькие руки, такие грязные и исцарапанные, сделали то, что казалось невозможным.

Вода постепенно светлела. Песок уносило, муть оседала, и через полчаса ручей снова зазвенел хрустально. Он бежал по своему старому пути, огибая камень, подмывая корни дуба, наполняя живительной силой все вокруг. И лес начал преображаться на глазах.

Листья, скрученные в трубочки, разворачивались, напитываясь влагой. Мох набухал, становясь упругим и ярко-зеленым. Цветы, которые поникли к полудню, подняли свои головки. И воздух наполнился запахом жизни — влажной земли, травы, свежести. Тот самый запах, который Эмили так любила, вернулся.

Она сидела на берегу, обняв колени, и смотрела, как вода играет в лучах закатного солнца. Она отражала оранжевый свет, становясь похожей на жидкое золото. Белки устало, но довольно сидели рядом с ней. Барни положил свою голову ей на ногу и закрыл глаза. Они сделали это. Все вместе.

Но самое удивительное произошло позже. Когда солнце почти село, и на землю опустились сумерки, Эмили почувствовала легкое прикосновение к плечу. Она обернулась. Перед ней стоял старый дуб. Нет, он не превратился в человека, но его тень, падающая на землю, казалась очертанием старца. Из его могучего ствола, прямо на уровне глаз Эмили, выделилась небольшая веточка, на которой висел единственный желудь. Он был больше, чем все желуди, которые Эмили видела раньше, — он был размером с ее кулак.

— Это мне? — тихо спросила она.

Ветка наклонилась, и желудь упал прямо в ее раскрытые ладони. Он был теплым, как живое существо, и тяжелым. Эмили сжала его в кулаке, и вдруг ощутила, что желудь начал меняться. Он стал гладким, округлился, стал блестеть. Она разжала ладонь и ахнула.

Вместо желудя у нее в руке лежал кулон. Золотой, искусно сделанный, в форме желудя. Он был украшен тончайшей резьбой, которая повторяла прожилки листьев дуба, и внутри него, словно в сердцевине, тускло мерцала крошечная капелька изумрудного света. Это была не просто драгоценность. Это была память. Это было обещание.

И тут голос — глубокий, низкий, как ветер в печной трубе — разнесся у нее в голове. Это не был человеческий язык, но она поняла его каждое слово:

«Ты слышала наш плач, Эмили. Ты не побоялась грязи и труда. Ты не ждала, пока кто-то придет и решит все за тебя. Ты взяла в руки глину и камень и вернула нам жизнь. Запомни, маленькая: даже самые маленькие руки способны исцелить самую глубокую рану. Если ты когда-нибудь усомнишься в своей силе, посмотри на этот кулон. В нем — вода нашего ручья, свет нашего солнца и благодарность наших корней. Ты всегда будешь частью Старого Дубового леса, и лес всегда будет частью тебя».

Эмили не плакала. Она просто сидела на влажной траве, сжимая в ладони теплый золотой желудь, и улыбалась. Она чувствовала, как по всему лесу пробегает волна облегчения. Деревья выпрямились, кусты зашелестели, трава заколыхалась. Лес был здоров. Лес был жив.

Ночью, когда она уже вернулась домой (мама, конечно, устроила скандал из-за грязной одежды, но потом, увидев усталые и счастливые глаза дочери, лишь покачала головой и налила горячего молока), Эмили долго сидела у окна, глядя на черную стену леса за калиткой. Там, в глубине, светился едва заметный зеленый огонек — свет, который излучал ее кулон, когда она держала его в руках.

Она знала, что утром снова побежит туда. Проверить, все ли в порядке. Погладить кору Дедушки. Послушать, как журчит Стеклянная жила. Она знала, что белки будут ждать ее, а Барни принесет ей самую спелую землянику, найденную на поляне.

Но самое главное, она поняла одну простую вещь. Взрослые часто говорят: «Ты маленькая, ты ничего не можешь сделать. Подожди, вырасти». Но это неправда. Ждать — это значит позволять ручью пересыхать. Ждать — это позволять лесу умирать. Иногда нужно просто встать и пойти. Не важно, сколько тебе лет, и есть ли у тебя инструменты. Если у тебя есть сердце, которое слышит плач, и руки, которые не боятся работы, ты можешь все.

Эмили повесила кулон на шею. Он был теплым, как маленькое солнышко у ее груди. Она закрыла глаза и заснула. И ей приснился лес. Не страшный и сухой, а зеленый, влажный, дышащий, где каждая травинка здоровалась с ней, где ручей пел ей песни, а старый дуб шептал ей сказки, которые будут помнить еще много-много лет.

С тех пор прошло много дней. Эмили выросла, но кулон всегда был с ней. И каждый раз, когда она видела засохший цветок, грязный пруд или сломанное дерево, она вспоминала тот день, когда она, маленькая девочка с выцветшими желтыми сапогами, починила целый мир. И она бралась за дело. Она научила этому своих друзей, а друзья — своих. И говорят, что Старый Дубовый лес стал самым зеленым и самым счастливым лесом во всей округе, потому что там живет девочка, которая умеет слушать сердце природы.

А ручей... Он до сих пор бежит. Он стал шире и глубже. И в ясные ночи, когда луна светит ярко, можно увидеть, как в его струях отражается не только небо, но и золотой огонек, похожий на желудь, — это сама Эмили, уже взрослая и мудрая, стоит на берегу и улыбается воде. Потому что она знает: чудеса случаются не по волшебству. Они случаются, когда кто-то решает не проходить мимо.

И, если вы когда-нибудь окажетесь в Старом Дубовом лесу и услышите странный журчащий звук, знайте: это ручей смеется. Он помнит, как однажды маленькая девочка спасла его от гибели. И он всегда будет бежать — до тех пор, пока в мире есть такие, как Эмили. Те, кто слышит. Те, кто не боится. Те, чьи руки способны исцелить даже самое большое горе.

Так заканчивается эта долгая история. Но на самом деле она только начинается — в сердце каждого, кто прочитает ее и поверит, что одна маленькая искра добра может зажечь целый лесной пожар, но не разрушительный, а созидательный. Пожар жизни. И он никогда не погаснет.

А теперь закройте глаза и прислушайтесь. Слышите? Где-то далеко, за окном, журчит вода. Это он, ваш ручей. Ваш личный. Он ждет, когда вы выйдете и почините его. Или просто сядете рядом и скажете: «Ты не один, лес. Я с тобой».

И золотой желудь на вашей груди засветится теплом, даже если его там нет. Потому что этот свет — внутри вас. Он всегда был там. Вы просто не знали. А теперь знаете.

И это самая главная сказка, которую можно было рассказать.

Лео и потерянное пение ручья

**Часть первая. Тот, кто пел по ночам**

В самой густой, самой тенистой части Старого Дубового леса, там, где даже днём царил изумрудный полумрак, а солнце пробивалось сквозь кроны только золотыми монетками, жил Ручей. Но он был не простым ручьём. Взрослые, если и заходили в эту чащу (что случалось редко), называли его просто «водой», но дети, звери и сам лес знали тайну: по ночам Ручей пел.

Он начинал свой концерт с первыми сумерками, когда синева сгущалась между стволами, а на небе загоралась первая робкая звезда. Сначала его голос был едва слышен — лёгкое журчание, похожее на шепот матери, склонившейся над колыбелью. Потом он набирал силу, и вода, переливаясь через гладкие голыши, издавала переливчатые звуки, напоминающие арфу или далёкую флейту. Это была колыбельная. Нежная, убаюкивающая, она опускалась на лес, как одеяло из лунного света.

Каждую ночь под эту музыку засыпали белки в своих дуплах, свернувшись калачиком и прикрыв носы пушистыми хвостами. Под неё засыпали зайцы, прижав длинные уши к траве, и даже старый филин, который обычно бодрствовал до рассвета, на пару часов закрывал свои жёлтые глаза, слушая, как вода переговаривается с камнями. А в маленькой деревушке, что приютилась на краю леса, дети открывали окна, чтобы хоть краешком уха уловить этот далёкий, но такой родной звук. Он обещал им сладкие сны, где они летали над лесом на крыльях ветра.

Больше всех этот ручей любил мальчик по имени Лео.

Лео было десять лет, и он был тем ребёнком, который слышал то, что другие пропускали мимо ушей. У него были вихрастые тёмные волосы, вечно растрёпанные, будто он только что выбрался из кустов, и большие серые глаза, которые умели замечать мельчайшие движения в траве. Лео жил на самой окраине деревни, в доме с покосившимся забором, откуда до ручья было рукой подать — нужно было только пройти через старую березовую рощу и спуститься в овражек.