Основы индийской культуры

Как ни ужасна была мировая война, которую мы пережили и еще переживаем, она дала нам несомненное и неопровержимое доказательство того, что современное человечество составляет одно целое, глубоко объединенное, несмотря на все то, что его разделяет, несмотря на пролитую и проливаемую кровь. Длинен и сложен был путь, которым человечество шло к этому объединению, почти всегда бессознательно, ибо сознательно оно обыкновенно гораздо больше искало элементов разъединения, чем объединения.

На этом длинном пути уже с давних пор обозначилось два резких разделения человечества – Запад и Восток. Из всех разделений это было самое глубокое; условия географические, этнические, а затем и экономические провели глубокую, борозду между этими двумя мирами, углубленную еще пагубным стремлением человека искать то, что обособляет его от других. Конечно, в действительности с незапамятных уже времен тысячи невидимых нитей тянулись с Востока на Запад и с Запада на Восток, но человечество упорно их не замечало, замыкаясь в ряд отдельных кругов, сознававших лишь свое внутреннее единство и искавших его. И потому приходится, несомненно, признать, что на всем протяжении истории человечества, поскольку она нам известна, Запад и Восток жили, в общем, не одною жизнью и выработали пока не одну общую культуру, а дали нам культуру Востока и цивилизацию Запада.

Но под Востоком я разумею здесь не то понятие, которое мы находим в наших школьных учебниках и которое примерно совпадает с понятием Азия; я имею в виду Индию и Дальний Восток с прилегающими частями Средней Азии, ибо Передний Восток, входящий в круг стран Средиземного моря, во многом гораздо ближе к Западу, чем к тому Востоку, о котором я говорил. Когда вспомните учебники, по которым вы знакомились с прошлыми судьбами человечества, вы, вероятно, признаете, что в них ничего или почти ничего не говорилось о том Востоке, о котором я только что упомянул; оно и понятно, ибо не только в школьных учебниках, но даже и в специальных трудах историков этого Востока обходился как-то молчанием. Говорилось о так называемом древнем Востоке, т. е. об Египте, Ассирии, Вавилонии, всех вообще странах Передней Азии, хотя и то больше: в той мере, в какой они соприкасались со странами Европы; говорилось и об исламе, потому что он проник в Испанию и Италию и во время крестовых походов влиял непосредственно, на ход европейской жизни, но умалчивалось об Индии и Китае, как будто эти две страны лежали за пределами человечества, вне связи с тем человечеством, судьбы которого интересовали историков Запада.

Правда, что было и в жизни этих стран одно явление, которое обращало на себя общее внимание, это буддизм, но это внимание к одному любопытному явлению в жизни Востока только подчеркивало упорное невнимание к Востоку вообще, ко всей его сложной и своеобразной культуре. И только в самое последнее время, может быть даже бессознательно, под влиянием страшной войны народов, раскрывшей с несомненной уже для всех очевидностью на полях битв единство человечества, только теперь начинает пробуждаться интерес к Востоку.

Глубокое разочарование в путях нашей западной цивилизации, столь великой по материальной культуре и столь жалкой во многом по культуре духовной – мы это жестоко познали среди бойни народов и в кровавой разрухе, сопровождавшей и последовавшей за войною, – это разочарование обратило, может быть невольно, наши глаза на Восток, где многое ставилось и решалось по-другому.

И тут западному человеку приходится убеждаться, что он Востока не знает, что та школа, которая его столькому учила, не научила его ничему о Востоке, кроме нескольких бессодержательных для него имен и цифр. Единственно поэтому, что он ставит себе вопрос: что же такое этот Восток – мертвое царство мертвых культур, которыми только для очень специальных целей интересуется узкий специалист, или же это мир живых мировых культурных ценностей, приобщаться к которым необходимо каждому просвещенному человеку? Мои товарищи-востоковеды и я попытаемся в меру наших сил и знаний дать ответ на этот вопрос. Непосредственная задача, падающая на мою долю, – сказать вам об основах индийской культуры.

Географическое положение Индии, с трех сторон окруженной морем, а с четвертой труднопроходимыми высокими горами, как бы предопределило ее значительную обособленность от других стран на долгое время, пока улучшение средств и путей сообщения не покончило в значительной мере с этою обособленностью. Но к тому времени основные черты народного характера и основы его культуры уже сложились настолько прочно, дали уже нечто настолько самостоятельное и своеобразное, что иноземные влияния на Индию сказывались на внешностях, не проникая в глубину народной души. Я уже не раз употреблял выражение «индийская культура» и должен поэтому объяснить, почему мы, несмотря на то что Индия – страна, населенная самыми разными племенами и народами, несравненно более различными между собою, чем народы Европы, говорящими на сотнях языков и наречий, из которых многие даже по строению своему ничего общего друг с другом не имеют, почему мы все же вправе говорить об единой индийской культуре. Те пришельцы с северо-запада, которые являются родственными нам арийцами и которые завоевали страну, населенную до них многочисленными и разнообразными племенами, совершили завоевание главным образом не военное, а культурное, ибо основы их культуры, их язык стали господствующими в Индии и создали то, что мы вправе называть единой индийской культурой. В чем же состоят эти основы? Отвечу возможно кратко, чтобы затем подробно и систематически развить каждую отдельную часть: деревня, каста, брахманство, санскритский язык со всей громадной литературой, написанной на этом языке.

Начнем с некоторых цифр: в Индии примерно 300 миллионов жителей (я всюду буду округлять цифры, чтобы напрасно не обременять вашей памяти мелочами), примерно 90 % этого населения живет в 700 тыс. с лишним деревень, и только около 10 % живет в 2100 городах; чтобы вам еще яснее стало значение этих цифр, я укажу, что в Англии с Уэльсом 78 % городского населения и 22 % сельского, т. е. приблизительно обратное отношение, во Франции примерно в то же время на 17,5 млн. городского населения приходилось 22 млн. сельского, и только когда мы переходим на Восток Европы, в Россию, мы получаем на европейскую Россию в конце XIX в. примерно 110 млн. населения деревни при 19 миллионах населения городов, т. е. и в России, стране по преимуществу сельской, городское население относительно индийского больше в полтора с лишним раза. Отсутствие надежных цифр в прошлом мешает нам сказать, каково именно было отношение города и деревни в средневековой и древней Индии, но все, что мы знаем об истории страны, заставляет нас предположить, что деревня занимала тогда еще большее место в жизни страны, чем теперь.

Исключительное значение деревенских общин Индии было удивительно верно указано еще в первой половине XIX в. одним из ее английских администраторов, и раньше, чем разъяснить точное построение индийской деревни, я приведу его характерные слова: «Там, где ничто не вечно, эти общины как будто вечны. Династия за династией падает; индийцы, афганцы, монголы, маратты, сикки, англичане – все по очереди становятся господами Индии, а деревенские общины остаются без перемен. Во времена волнений они вооружаются и укрепляются: вражеское войско проходит мимо, деревни собирают скот, загоняют его внутрь своих ограждений и пропускают неприятеля, не трогая его. Если их начинают грабить и разорять и сила противника неодолима, деревня разбегается по дружественным деревням; когда пронеслась военная буря, все возвращаются на место и принимаются за прежние занятия. Даже если в течение ряда лет страна подвергается разорению, так что деревни делаются необитаемыми, крестьяне все же в конце концов, как только опять водворяется безопасность, возвращаются на старое место. Может быть, даже целое поколение проживает в изгнании, но следующее поколение непременно вернется. Сыновья займут места отцов; вновь будут заняты те же места для деревень, те же места для домов, те же земли будут заняты потомками тех, кто должен был уйти при разорении; а уходят крестьяне индийской деревни только в крайности, ибо часто они остаются на месте, несмотря на грабеж и насилие, и в достаточной мере собираются с силами, чтобы противиться грабежу и разору. Это единение деревень Индии, из которых каждая представляет собою как бы особое маленькое государство, больше, чем что-либо другое, способствовало тому, чтобы сохранить индийский народ среди всех глубочайших волнений и перемен, которые он пережил; оно в высокой мере способствовало тому, чтобы сделать жизнь его счастливой, и дало ему в высокой мере свободу и независимость».

Эта индийская деревня, которая, как вы видите, столь поразительно живуча, не просто земельная единица, населенная людьми, а своего рода специальная социальная организация, основной элемент которой, естественно, земледельцы; они живут в домах, среди которых обыкновенно есть пруд и священное дерево деревни; непосредственно к домам примыкают обыкновенно выгоны, за которыми начинаются поля. Деревня вполне самодовлеюща, образовавшись сначала как земледельческая община в целях самосохранения. По всей вероятности, в отдаленнейшем прошлом объединение было родственное или племенное, но с течением времени к этому основному ядру присоединились пришлые элементы. Основа общины – земледелец-кормилец, тот, кто заставляет землю давать пищу человеку; недаром индийская народная поговорка говорит: «для земледельца нет голода».

Но как ни прост был обиход земледельца, он не мог во всем удовлетворять свои потребности, и мы видим, что деревня обзаводится своими ремесленниками, которых она кормит за то, что они производят все необходимое в сельском быту; к этим ремесленникам придется прибавить и тех, кто печется о духовных нуждах деревни, и здесь на первом месте стоит жрец, посредник между людьми и богами, кто знает, как их надо умилостивлять или укреплять жертвами, ибо индиец всегда верил, что его жертвы укрепляют, питают богов, которые без жертв человека стали бы бессильны. Боги окружают деревню, ими полны поля, леса, воздух, воды стоячие и текущие, и вполне потому понятно, как велико значение, жреца, который толкует волю богов и знает обращение с ними и к ним. Он был в деревне и сорок, и пятьдесят веков назад, сохранил значение и теперь.

Деревенский жизненный обиход обслуживает в первую голову следующая пятерка ремесленников (пять, как вы увидите, играет немалую роль в индийской, специально даже в деревенской, жизни). Эти 5 золотых или серебряных дел мастер, медник, столяр, кузнец, каменотес. Первый вместе с тем часто ростовщик, маленький деревенский капиталист, изготовляющий для крестьянина и его жены те золотые и серебряные украшения, которые являются наиболее надежной в первобытной жизни или вообще в простом жизненном обиходе формою помещения сбережений благодаря легкости скрыть золото и серебро в случае каких-либо осложнений или вообще благодаря слабым колебаниям цены на драгоценные металлы. Медник необходим для посуды в домашнем обиходе, столяр и каменотес – для построек домов и храмов, а первый – для разных поделок; значение кузнеца в деревне само собою понятно.

За этой основной ремесленной пятеркой, труд которой оплачивается почти исключительно пищевыми продуктами, идет еще ряд ремесленников и других лиц, обслуживающих деревню. В первую голову ткач: Индия с незапамятных времен славилась своими тканями, которые только в XIX в. стали вытесняться худшими, но еще более дешевыми английскими мануфактурными произведениями. В деревне, в значительной мере вегетарианской, важную роль играет выжимальщик растительных масел; важен и горшечник, который в Индии часто на своем первобытном круге выделывает удивительную посуду, самую разнообразную; недаром «горшечником» пользуются проповедники как символом божества, творящего из глины-праха людей, любимое сравнение восточных поэтов. Кожевник и человек, для которого в нашем языке мы можем найти только женское название, потому что его работу у нас производят обыкновенно женщины, – «прачка». Брадобрей, которому много дела, так как индиец рад всегда побриться и побрить голову; но у брадобрея много еще других занятий: он и деревенская газета, он и сваха, он и участник всевозможных церемоний, в которых особенно знает толк. За ним тянется еще ряд ремесленников, которые, однако, представлены не в каждой деревне. На этом не кончается перечень лиц, живущих на пользу и благо земледельца в деревне, – мы видим школьного учителя, врача – полузнахаря-полуученого, так как в Индии медицина и фармакология достигли значительной степени развития; встречаем часто звездочета, который составляет гороскопы и определяет счастливые и несчастные дни и часы; часты и музыканты, и плясуны, и плясуньи, столь необходимые при празднествах и церемониях; наконец, видны и поэты: Индия – страна стиха, ибо почти все может здесь излагаться стихами, даже медицинские трактаты. Поэт не только пишет сам стихи, но часто читает или излагает знаменитые эпические поэмы Индии, имена которых вам известны, – это Рамаяна и Махабхарата; герои их близки и дороги индийскому сердцу. Вы часто видите, как деревенский поэт или публичный чтец начинает чтение великой поэмы в час, когда спадает страшный дневной жар, около восьми вечера, и продолжает часто до двух и трех утра. И значительная часть деревни слушает его, и редко кто засыпает. И такие деревенские чтения продолжаются иногда месяцами, пока Махабхарата, с ее 200 тысячами стихов, не прочитана до конца. В конце чтения поэта часто щедро одаряют. Иногда в больших деревнях он учит детей поэмам и стихам, часто обстоятельно истолковывая художественные произведения, которыми сам наслаждается.

Чтобы дополнить картину самодовлеющей деревни, надо упомянуть об ее постоянном базаре, где продается более или менее все, что нужно нетребовательному деревенскому жителю; надо сказать и о периодических ярмарках, куда стекается народ нескольких деревень и где идет торговля меновая и на деньги. Здесь, кроме того, и веселятся: в деревне живут люди, а людям необходимо веселье. Мы видим в Индии деревенский театр с актерами и знакомого нам Петрушку, который, может быть, ведет свое начало из Индии, мы видим и бои быков, и петушиные бои, и бои баранов; нередка охота, любима и борьба, в ходу разные игры, наконец, в большом ходу рассказывание сказок, в котором часто большие мастера – деревенские мальчики.

Ни одна страна в мире не может поспорить с Индией в красоте и разнообразии ее сказок, так же как, может быть, редкая страна знает в своем искусстве такое разнообразие орнамента, как Индия, особенно растительного и животного, в котором изящество исполнения часто сочетается с поразительным реализмом. И этим опять Индия обязана деревне, в которой большею частью всю жизнь живут мастера в тесном общении с природой, которую они выучиваются видеть и слышать и подражание которой, с точной передачей всего ее удивительного разнообразия, составляет для них наслаждение. Вы чувствуете постоянно, что для индийца природа живет; потому так хороши эти деревенские индийские сказки, что для тех, кто их рассказывает, нет, собственно, границы между жизнью и сказкою. Я не хочу, конечно, сказать, что вся деревня и всякая деревня в Индии полна этого глубокого и поэтического чувства природы; разумеется, что и здесь в большой мере есть и грубость, и тупость, и непонимание, но рядом с этим вы видите в деревне такое глубокое чуткое отношение к красоте, что вы, на Западе привыкшие смотреть с высоты цивилизованного города на дикую деревню, поражаетесь тем, что слышите. Мне кажется, что я не злоупотреблю вашим вниманием, если перескажу североиндийскую сказку, в которой вы почувствуете интерес и любовь горца к его горам.

«Это было давно, и мир тогда был еще юн, тот мир, который теперь уже стар. И все было не так, как теперь, и великий Вестарван был царем над горами. Высоко, высоко поднимался он над всем, что было вокруг него. И тучи ложились плащом на его плечи, а голова стояла гордо и одиноко в синем небе. Надменный, он взирал только на солнце и звезды. И темною ночью звезды сияли венцом вокруг его головы. Зависть и злоба закрались в сердце окрестных гор: Харамука и Нангапарбат гневались и негодовали на презрение Вестарвана. Одна дивная Гвашбрари, холодная и сияющая среди льдов, молчала, наслаждаясь своей красотой. Однажды, когда Вестарван окутался тучами и скрылся из глаз, окрестные горы повели опять свои злобные речи. И с презрением сказала им красавица Гвашбрари: чего вы только спорите и негодуете? Горд великий Вестарван, и главу его венчают звезды, но сам он, ноги его, здесь, в земле, из земли, как и мы. В нем только немного больше земли, вот и все.

– Так что же он гордится? Кто сделал его царем среди нас? – улыбнулась красавица Гвашбрари, улыбнулась нехорошей улыбкой. – Кто сделал его царем? А вы сами. Для меня он не царь, даже в венце из звезд. Я его царица.

И горы кругом засмеялись, ибо ниже их всех была красавица Гвашбрари.

– Подождите ж, встанет еще завтра солнце, и у ног моих ляжет Вестарван.

И вновь засмеялись насмешливые горы, но красавица Гвашбрари не смеялась и не говорила. И весь летний день она сияла и улыбалась. Солнце стало заходить, и, как чары, розовые чары, легли лучи его на весь мир. И бледная Гвашбрари вспыхнула, словно блестела красотою и любовью. И увидел высокий Вестарван это сияние, и обернул он свой надменный взор туда, вниз, в долины, и глядел, глядел в немом изумлении на дивную красоту. Ниже опустилось солнце, и еще ярче зарделась красавица Гвашбрари, будто от взора великого царя его. И по долинам пронесся крик:

– Гвашбрари, поцелуй меня или я умру.

Пораженные стояли горы кругом и молчали, а отзвук переносил слова из долины в долину. И улыбнулась Гвашбрари и ответила:

– Как быть тому? Ты высок бесконечно, царь, а я так низка. Как мне достичь твоей венчанной звездами главы?

И вновь раздался тот же крик Вестарвана. И красавица с ледяным сердцем Гвашбрари чарующим шепотом дала свой ответ:

– Если ты любишь меня, наклонись ко мне, поцелуй меня.

Ниже и ниже наклонялся Вестарван, пока не лег к ногам красавицы Гвашбрари. Но солнце село, и по-прежнему, как всегда холодная и надменная, стояла красавица Гвашбрари – и у ног ее лежал развенчанный навсегда великий Вестарван, а на небе сиял его звездный венец».

Я не побоялся сделать столь значительное отступление в ходе изложения жизни деревни, потому что ничто не дает нам такой возможности проникнуть в содержание жизни известной человеческой среды, как ее отношение к природе, притом отношение не только бессознательное, непосредственное, а сознательное и умеющее найти выражение своему сознанию. Вы не откажете, конечно, в признании того, что та среда, в которой возникла и передавалась из уст в уста только что рассказанная легенда, чувствует глубоко природу, сознает это и находит истинно художественные формы для выражения этого сознания. Необходимо было это установить для того, чтобы понять, почему и крупные религиозные движения, такие, например, как буддизм, находили столь благодарную почву в деревне, открытой для восприятия тех сложных душевных и духовных переживаний, которые часто влечет за собою религия. Мне не раз еще и дальше, когда я буду говорить о других сторонах индийской жизни, придется возвращаться к ее основе – деревне как элементу индийской культуры, теперь же я еще только закончу картину ее внешнего устройства.

Для цели, которую мы преследуем сегодня, – выяснить основы индийской культуры – не имеют особенного значения многообразные формы землеустройства и землепользования, какие мы встречаем в Индии, нас интересует не то, что разделяет народы Индии, а то, что их объединяет в одну культуру. Деревня управляется обыкновенно пятеркою «панчаят», от числительного панч – пять, причем эта цифра получила со временем символическое значение, так как «пятерки» и в деревне, и в городе часто состояли и состоят из большего числа людей. С течением времени во многих местах к «пятерке» прибавился старшина или старшины для сношений деревни с администрацией при сборе податей или вообще при других необходимых сношениях. Картина, очерченная мною беглыми чертами, была почти такою же несколько тысячелетий до нашей эры и сохранилась с незначительными изменениями и до сих пор: современная индийская деревня помогает нам понять древнейшие памятники духовного творчества Индии, старые надписи, старинное законодательство.

Но какое бы значение ни имела деревня, как бы ни была самодовлеющею ее жизнь, все же жизнь большой и культурной страны не может, как показывает история, обходиться без больших человеческих объединений и сожительств и потому, естественно, в Индии появился и город. К сожалению, мы до сих пор очень мало знаем историю индийских городов, и потому приходится говорить о них с большою осторожностью. В общем, мы можем сказать, что города возникали в Индии по четырем основаниям: во-первых, нужны были большие центры защиты страны, крепости, около которых, естественно, скоплялось население, жаждавшее в местностях, подвергнутых набегам или вторжениям, найти надежную защиту; во-вторых, при постоянном образовании государств необходимы были административные центры; в-третьих, как ни слаба была относительно внешняя торговля Индии и даже ее крупная внутренняя торговля, чувствовалась все же потребность и в более значительных торговых центрах, и, наконец, в-четвертых, интенсивная религиозная жизнь создавала около великих народных святынь крупные городские поселения.

Чрезвычайная устойчивость форм индийской жизни позволяет нам, несмотря на невыясненность во многих отношениях истории индийских городов, составить себе все-таки некоторое, вероятно, даже довольно близкое к истине представление о том, чем был индийский город в древности, в средние века и чем остался в значительной мере теперь, если исключить новейшие перемены, создавшие англо-индийские города. Счастливая случайность сохранила нам картину индийского города, особенно его управления, в IV в. до н. э. в донесении посланника одного из преемников Александра Великого к индийскому государю Чандра Гупте, явившемуся первым собирателем индийской земли и положившему основание царству, охватившему большую часть Индии. Столица индийского царя находилась на Ганге, в северо-восточной Индии, и представляла собою, по-видимому, укрепленный город, окруженный высокими и крепкими палисадами; царский дворец из дерева с золочеными колоннами был окружен садами с розами и прудами, город был, видимо, значительный и по занимаемому месту, и по населению, имел главное значение как административный центр, но имел и торговое и промышленное значение.

Город управлялся коллегиею в 30 человек, которые распределялись, по указанию греческого очевидца, следующим образом (привожу перевод подлинных слов источника): «Управляющие городом делятся на 6 отделов, по 5 в каждом. Члены первого отдела надзирают за всем, что относится к ремеслам. Члены второго касаются призора за иностранцами: они определяют им жилища, присматривают за их жизнью при помощи лиц, которым поручается оказывать содействие иностранцам. Они сопровождают иностранцев, когда те покидают страну, а в случае их смерти передают их имущество их родным. Они заботятся об иностранцах в случае болезни, а если те умирают, они их хоронят. Третий отдел составляют те, кто расследуют рождения и смерти, и делают это они не только в целях взыскания податей, но также и для того, чтобы случаи рождения и смерти среди низших и высших не оставались вне ведения правительства. Четвертый отдел надзирает за торговлей и продажей. Члены его имеют попечение о мерах и весах и надзирают за тем, чтобы разные произведения продавались в соответствующее время с казенным клеймом. Никому не разрешается торговать двоякого рода товаром, разве что он заплатит двойной налог. Пятый отдел заведует произведениями ремесел, которые продаются с казенными клеймами. Новое продается отдельно от старого, и за смешение того и другого налагается пеня. Шестой и последний отдел состоит из тех, кто собирает десятую долю со стоимости проданного». В этом описании, которое, в общем, подходит и к современному индийскому городу, нет указаний на один очень важный элемент, чрезвычайно рано и широко развившийся не только в городе, но в значительной мере даже и в деревне, – это цехи и гильдии, промышленные и торговые объединения, устрояющие и регулирующие промышленность и торговлю. Эти объединения уже давно во многом предвосхитили современные идеи регулировки труда, борясь, например, чрезвычайно решительно со сверхурочною работою, устанавливая пределы рабочего времени и рабочие нормы. Мы видим вообще, что уже с довольно раннего времени регулируются права и обязанности в области производства и торговли. Мы читаем, например, в законнике IV в. н. э.: «Для людей, которые по сговору назначают цену в ущерб рабочим и ремесленникам, хотя они знают падение и рост цен, полагается высшая пеня. Для купцов, которые по оговору устраняют товар неверною ценою или продают его по неверной цене, назначается высшая пеня». И еще за четыре примерно века до этого законы Ману вменяют в обязанность царю назначать цены для покупки и продажи товаров, сообразуясь с тем, откуда идет товар, куда направляется, как долго хранится, какая вероятная прибыточность и какие вероятные издержки. Все это относится в равной мере и к городу, и к деревне.