Основы индийской культуры

Всматриваясь ближе в городскую жизнь Индии, мы не можем, если только исключить правительственный административный аппарат, найти в ней ничего такого, что бы по существу отличало ее от деревни, если, конечно, иметь в виду, что горожанин мог заниматься вне своих занятий лишь огородничеством и садоводством, а в некоторой мере, ввиду обязательности для городов иметь выгоны, и молочным хозяйством, но не мог, разумеется, заниматься хлебопашеством. Правда, город имеет великолепные храмы и дворцы, но и деревня зачастую имеет прекрасные храмы; город имеет большую промышленность и торговлю, но, как мы видели, и деревня в значительной мере самодовлеюща, имея своих ремесленников, свои базары и ярмарки; наконец, даже в смысле управления, если опять исключить государственную администрацию, город управляется теми же «пятерками», что и деревня, с той только разницей, что в городе несколько административных «пятерок». И по отношению к администрации мы видим, что законы Ману независимо от «пятерок» имеют в виду старшин или надзирателей, назначаемых высшею властью и в деревне и в городе.

Мы вправе по этому всему оказать, что индийский город есть, в сущности, большая или очень большая деревня и отличается поэтому от западных городов, стремление которых в значительной мере стать промышленными или торговыми центрами с господствующею в них фабрикою, выполняя этим ту задачу крайней дифференциации жизни, которая столь характерна для западной цивилизации и которая считается Западом, по-видимому, необходимым и неизбежным элементом прогресса, создавая большую экономию во времени и доводя каждую техническую мелочь до совершенства. При отсутствии резкой разницы между городом и деревней последняя в Индии не так оторвана от культуры, как деревня западная; все крупные духовные движения коснулись деревни в той же мере, как и города, а иногда даже и больше.

Рассмотрев деревню и город, мы должны коснуться того, что составляло объединявший их в государственное целое элемент – правительственную власть. В глубокой древности и даже до сравнительно с этою древностью недавнего времени правительственная власть была разная, с единоначалием и иногда с многоначалием, но, в общем, основою правительственной власти был царь. Древние памятники сохранили нам любопытные предания о том, как произошла царская власть, я расскажу два таких предания.

В старину люди разводили рис и делили его между собою. Однажды один человек присвоил себе долго другого, его наказали. Тут люди увидели, что появилось среди них на земле воровство, ложь – ибо укравший пытался отрицать кражу – и насилие, и решили они по общему согласию выбрать такого человека, который взял бы в свои руки и порицание и изгнание, кару за преступления, и обязались как оплату за несение этой тяжелой обязанности отдавать ему 1/6 риса, собираемого ими с полей. Этот избранный ими человек и был первый царь.

Другое предание говорит: «Когда люди, будучи без царя, разбежались во все стороны от страха, Господь сотворил для охраны своего творения царя». Поэтому народная этимология производит слово раджа – «царь» от глагола ракш – «охранять». Из этого ясно, что царская власть мыслится неограниченною по отношению к подданным, но столь неограниченной мыслилась и его ответственность перед божеством и перед своею совестью. В жизни, конечно, по отношению к большинству государей мы видим, что неограниченность выявлялась больше в применении власти, чем в ответственности за нее, ибо мы хорошо знаем, что в самой идее, не ограниченной внешними рамками и равными силами власти одного человека над другими, есть нечто чрезвычайно опасное: ничто так не отзывается пагубно на человеке, особенно на среднем человеке, как именно власть. Но необходимое для истории беспристрастие заставляет нас признать, что и история Индии, и ее легенды, выражающие часто голос народный, свидетельствуют о том, что в Индии было много государей, которые больше думали о своей ответственности, чем о своих правах.

Какое же основное орудие царской власти в Индии? Это – наказание. Законы Ману, относящиеся ко времени примерно 2000 лет тому назад и отражающие очень ярко индийскую правовую идеологию, говорят: «Наказание есть по-настоящему царь, наказание истинно муж по силе, руководитель, повелитель… Наказание управляет всеми существами, наказание их охраняет, наказание бодрствует, когда они опят… Весь мир держится в границах наказанием, ибо человек безгрешный трудно находим. Ведь из боязни перед наказанием весь мир дает то, что должен давать… Того царя считают истинным применителем наказания, который говорит истину, поступает обдуманно, мудро и который знает закон… Наказание ниспровергает царя со всем его родом, если он отступает от закона». От царя требуется, чтобы он беспристрастно наказывал даже ближайших родственников, и по отношению к себе он должен пеню, которою облагает другого человека, увеличить в 1000 раз, если совершит тот же поступок. Вы видите, что требования от царя немалые. У того же Ману мы находим указание, что если царь и получает 1/6 доходов и 1/6 добрых дел своих подданных, то и 1/6 их грехов падает на его совесть. Более того, во все времена в Индии существовало убеждение, что если страну постигнет бедствие, то в этом виноват царь, ибо если царь справедлив и блюдет закон, то страна благоденствует. Но не только эти народные требования и чаяния практически ограничивали власть царя, ее ограничивала еще и могущественная каста брахманов, о которой я скажу далее, ее ограничивали и министры, деловые люди, которые часто могли указывать царю на опасность тех или иных мероприятий. Так что преграды неограниченной власти, несомненно, были всегда. Тем не менее в создании этой неограниченной единой власти лежит одна из характерных особенностей Индии и Востока вообще, который не столкнулся еще настоящим образом с новыми социальными теориями Запада и его демократизмом.

Это не значит, конечно, что Восток не знал и не испытал даже отчасти этих теорий и разных народных движений, нет, Восток знал их и в давние времена, знал и многообразные формы государственной жизни, включая даже до движений, вполне соответствующих самому крайнему коммунизму. Но все это были эпизоды более или менее случайные, отдельные вспышки, не отвечающие основному настрою Востока, который смотрел на сильную власть, мыслившуюся им только единодержавной, как на лучшую ограду порядка, без которого немыслима была правильная, нормальная жизнь, причем эту жизнь уже каждый бы строил по-своему, считаясь с неизбежными, конечно, отрицательными сторонами единодержавия.

Он был прав по крайней мере в одном, ибо мы видим, что действительно очень редко центральная единодержавная власть вмешивалась в вопросы местного самоуправления и в частную жизнь, особенно блюдя свободу совести, так как религиозная терпимость – отличительная индийская черта.

Единодержавие, ставившее индийского раджу на недосягаемую высоту по отношению к подданным царя, тем самым являлось уравнивающим элементом, внося таким образом в жизнь страны, выражаясь современным языком, сильную демократизирующую струю. В единодержавии была еще сторона, имевшая большое психологическое значение: человек, ставивший во главу управления другого человека, которого он по значению почти приближал к богам, которому приписывал исключительные свойства и от которого поэтому требовал исключительных достоинств, тем самым возвышал себя, признавая, что только такому как бы сверхчеловеку он подчиняется и только его веления наряду с велениями божества он признает для себя обязательными. Вся эта идеология единодержавия частью бессознательно и делала его таким прочным в Индии, несмотря на все, часто весьма отрицательные его стороны; в этой же идеологии следует искать объяснения того, почему при непомерных поборах, давлении и несправедливости народное негодование обращалось обыкновенно не на царя, а на его советников, доходя часто до кровавой расправы. Народная мудрость в бесконечных поговорках отстаивает единодержавие; достаточно указать на одно из этих бродячих изречений: «Государство, в котором много руководителей, мнящих себя мудрыми и стремящихся к власти, – погибает».

Мы очертили, поневоле бегло, общие рамки индийской жизни, мы увидали, как складывалась и складывается с внешней стороны жизнь Индии до того времени, когда к ней начинает подходить новый Запад, мятущийся и ищущий новых путей для жизни человечества. Я начал с внешних рамок, исходя из западного миросозерцания, которое придавало и придает особое значение этим рамкам, считая, что при необходимом, по его мнению, равнении на среднего человека формы жизни имеют особое значение. Тот факт, что я в течение менее часа имел возможность дать вам в некоторой мере полную картину внешних форм индийской жизни, сам по себе показывает, что Индия, сохранившая через тысячелетия почти незыблемыми внешние рамки жизни, смотрела иначе и считала, что суть в содержании, а форма – элемент второстепенный, зависимый от содержания. К этой внутренней части основ индийской культуры мы и обратимся теперь.

Вначале, дав перечень главных основ индийской культуры, я после деревни назвал касту. Каста – явление исключительно индийское, и все попытки сопоставить ее с сословными делениями надо признать неудачными. Каста – жизненное явление, чрезвычайно сложное и многогранное. Если мы обратимся к тому времени, когда арийцы с северо-запада стали проникать в Индию, то вспомним, что они застали в Индии чуждые им темнокожие народы, от которых их особенно резко отделял светлый цвет кожи – они были белые, туземцы – темные, черные. Здесь следует искать начала кастового различия, на что указывает и самое санскритское слово для касты varna – «цвет». Таким образом, первый принцип деления оказался племенной, к нему скоро присоединился сословный, причем на первый план выступили жрецы – брахманы и за ними воины-завоеватели – кшатрии; к ним из арийцев же присоединились вайшьи от viš – «клан», остальное население, по-видимому покоренное, осталось внизу сословной лестницы с названием «шудры». Основными признаками разделения были брак, дозволенный только внутри касты, т. е. по принципу эндогамии – брака внутри определенной среды, и вкушение пищи только с членами своей касты. Постепенно присоединился еще принцип ремесла или занятия, которые делились на более или менее чистые, и принцип религиозный, принадлежность к той или иной общине. Если при этом иметь в виду, что при браке с женщиной или мужчиной другой касты поженившиеся теряли свою касту и как бы образовывали другую, то станет ясным, что число каст скоро возросло до большого числа и продолжает возрастать и поныне. Правда, известные религиозные движения, как буддизм, позже ислам, разные средневековые секты боролись с кастами и на время останавливали отчасти кастовое движение, но потребность обособления была настолько сильна в индийце, что каста побеждала и продолжала существовать в действительности даже в той среде, которая ее теоретически отрицала.

Как я уже оказал, вне Индии каста не существует, и что побуждает Индию столь настойчиво держаться касты и не расставаться с этим, столь разъединяющим людей явлением, сказать трудно. Чтобы показать, что даже сильное европейское влияние, широкое и разностороннее образование не могут победить в индийце его приверженность к касте, я расскажу вам случай, происшедший не так давно в западной Индии: молодой образованный по-европейски индиец захотел посетить всемирную выставку в Европе. Имейте в виду, что, во-первых, запрещается путешествовать по морю и что только тяжелые очистительные жертвы могут сохранить человеку касту после морского путешествия, но этого мало, совместная еда с иностранцами, которые вне каст, совершенно лишает человека касты навсегда. Вернувшись, молодой индиец был исключен из касты. Это настолько тяжело по своим последствиям для индийца, что молодой человек подал в суд, требуя восстановления своих прав и доказывая, что он брал с собою запас риса и варил его сам, потому не осквернен. К несчастью для него, свидетели выяснили, что он бывал за общим табльдотом на пароходе, и дело его было проиграно. Вы видите из этого примера, который нам, с нашей точки зрения, может показаться даже несколько комичным, но который для пострадавшего был жестоким ударом, как беспощадно строга даже современная Индия в вопросе касты. Во главе всех каст, превосходя их своей исключительностью, а особенно гордыней, стоит каста брахманов, о которой мы должны сказать несколько слов, потому что она играла и играет в истории индийской культуры особую и исключительную роль. Брахманы внутри себя опять делятся на бесконечное количество подразделений, которые не станут принимать пищу вместе; недаром о каноджских брахманах в центральной части северной Индии говорят: «Три каноджских брахмана и тринадцать очагов!». Название брахманов связано с понятиями брахма – мировая душа и Брахма – название божества, одной из главных фигур индийского пантеона. Первоначально это были, очевидно, жрецы – посредники между людьми и богами, имевшие, так таковые, исключительное место в индийской жизни. Первенство это брахманы в значительной мере сохранили, и с ним связана их гордыня; она настолько велика, что брахман не поклонится даже изображениям богов, если только они стоят в доме человека низшей касты; при встрече он не кланяется небрахману, а когда другие ему кланяются, он их в ответ благословляет. В руках брахмана важнейшие в жизни человека молитвы, заклинания и жертвоприношения. Без брахмана нельзя ступить ни шагу, с минуты рождения и до смерти и погребения человек зависит от брахманов, ибо зависит от богов, а путь к богам через брахманов: и жертва и молитвы – путь к богам – в их руках.

Когда мы теперь рассматриваем громадную священную литературу брахманов – Веды и тот почти бесконечный ряд сочинений, исследований, комментариев, которые связаны с Ведами, когда мы видим громадные сокровища человеческого таланта, ума, наблюдательности и трудолюбия, в них накопленные, то мы не можем не отдать дани уважения их творцам – брахманам; мы понимаем источник их власти над умами и сердцами народа; мы понимаем, каким путем они, несмотря на, казалось бы с первого взгляда, разлагающий принцип касты, спаяли Индию в страну одной культуры. Принцип касты, ярыми защитниками которого всегда были брахманы, с виду разделяющий, имеет элемент объединительный, ибо он не считается ни с племенем, ни с государством, создавая нечто более прочное, чем условные границы племени или страны. И брахманы – эти главные носители кастового принципа – блистательно осуществили это культурное единение, невзирая на поразительное разнообразие племен, народов и языков.

Теперь мы подходим к другой основе индийской культуры, творению брахманов – санскритскому языку, тому могущественному культурному орудию, которым брахманы совершили мирное завоевание Индии. Этот богатейший и совершеннейший по строению своему язык недаром называется «санскрита», т. е. «украшенный, выработанный, усовершенствованный» в соответствии с приемами словообразования, разработанными наукою индийской грамматики, в отличие от многочисленных ходячих наречий «пракритов», которые не имели твердо установленных форм и норм. Санскрит становится языком священной и светской литературы и науки во всей Индии, он является могущественным, объединяющим страну культурным началом, которым для Китая была иероглифическая письменность; говорить и даже писать можно было на каких угодно языках и какими угодно письменами, а разновидности их в Индии очень велики но, раз речь шла о литературе и науке, основным языком, общим для всех, являлся санскрит.

Его начали изучать грамматически и словарно очень рано, а уже в IV в. до н. э. он был закреплен в незыблемых формах замечательнейшим произведением человеческого ума – грамматикою Панини, которая показывает нам, до какой удивительной точности и глубины понимания языка могли доходить индийцы; грамматика эта состоит приблизительно из 4000 правил, своего рода алгебраических формул; книга эта стала основной, руководящей для знания санскрита, а знать санскрит, понимать написанное по-санскритски стало неотъемлемой принадлежностью тех, кто, говоря современным языком, хотел быть культурными людьми. Самый же способ обучения санскриту делал его орудием культуры: одним из основных элементов этого обучения, начинавшегося с детского возраста, когда память, еще ничем не обремененная, особенно свежа, а индийская память, с нашей, европейской точки зрения, совершенно изумительна: индиец знает целые книги наизусть, причем знает их так, что может начать с любого места, – было выучивание наизусть словаря санскритских синонимов. Это выучивание, являясь известным педагогическим приемом, раскрывало перед учеником тысячами слов-терминов большую часть того сложного и богатого культурного мира, к которому он приобщался; он как бы сразу получал некоторое энциклопедическое образование при помощи этих синонимов. Так было даже для менее способных, а для более талантливых и пытливых здесь был, несомненно, неисчерпаемый источник для удовлетворения их пытливости.

После овладения грамматикой и словарем начиналось чтение самих книг с подробными толкованиями учителя. Все это было, однако, лишь общею подготовкой, теми элементами общего образования, с которыми индиец вступал в культурную жизнь; через известное время начиналась специализация, выбиралась та или другая дисциплина или несколько дисциплин, смотря по способностям и усидчивости слушателя. По каждой науке были свои знаменитые, как мы бы сказали, классические руководства, с обстоятельными и обширными толкованиями, которые еще подробнее толковались при преподавании данного предмета. Наиболее выдающиеся ученики становились сами преподавателями, или авторами, и преемственность научной и простой образовательной работы продолжалась, всё укрепляя положение санскрита как объединяющего Индию культурного начала.

Первые, правда, еще слабые удары санскриту были нанесены мусульманством, которое начало вводить в обиход персидский язык; но гораздо решительнее стали эти удары с появлением англо-индийской школы: изучение санскрита начало падать, и с этим падением грозит иссякнуть тот живой источник, из которого так обильно черпала силы индийская культура. Сумеет ли культурная Индия в своем стремлении к самостоятельности вовремя понять грозящую ей опасность, а вместе с тем и средства, которыми она обладает для ее предотвращения, сказать пока трудно, так как и в Индии волны мелких и мельчайших национализмов с их крайней узостью, а часто и просто слепотою взглядов поднимаются высоко и могут затопить многое разумное и целесообразное. Санскрит никогда не был достоянием только одного какого-нибудь узкого круга: если безукоризненно им владели сравнительно немногие, прошедшие всю сложную брахманскую школу, то понимали его очень многие; не забудем, что он был всегда языком религии и долгое время ее единственным языком. На Востоке, и специально в Индии, двуязычие и многоязычие существовали всегда, и потому санскритом могли владеть многие, для которых обычным языком их жизненного обихода был один из пракритов или какой-либо другой язык. Мы видим, что когда появились в Индии религии, вступившие в борьбу с брахманизмом, то они в свой священный обиход наряду с санскритом ввели пракриты. Мы видим, что, когда в III в. до н. э. царь Ашока обнародовал свои знаменитые указы, высеченные на камне по всему пространству Индии, он тоже прибег к различным пракритским наречиям, предназначая эти надписи, очевидно, для широких кругов. Но вообще, когда мы позже встречаемся с надписями, они почти всегда неизменно санскритские. Мы убедились, что Индия в широкой мере воспользовалась тем могущественным культурным орудием объединения – санскритом, которое для нее приготовили брахманы.

Что же было содержанием той многообразной, громадной литературы, которую дал санскрит, в чем состояли те мысли, те духовные искания, те чувства, которые нашли свое выражение на санскрите? Только ответив на этот еще вопрос, мы более или менее полно ответим на вопрос о том, в чем состояли основы индийской культуры. Мы уже выяснили основы – деревья и крестьянство, кастовая система, брахманство, теперь попытаемся раскрыть по мере сил их внутренний мир. Для этого нам придется еще остановиться сперва на том, как протекала в общем жизнь индийца. В детстве он учился – это была первая ступень его жизни, «первое прибежище», как она называется в Индии. Когда он кончит учение, он женится и становится домохозяином, занимаясь тем или другим делом, в зависимости от касты, к которой принадлежит, – это «второе прибежище».

Третья и четвертая ступени человеческой жизни так прекрасно описаны в законах Ману, что я приведу вам слова подлинника: «Прочтя, как велит закон, Веды, произведя на свет сыновей, принеся по мере сил жертвы, пусть человек направит мысли свои на конечное освобождение… Принеся жертвы Творцу, раздав жрецам все имущество свое… пусть он покинет свой дом. Пусть идет он один, без спутника… пусть он не имеет дома, безразличный ко всему, твердый в своих начинаниях, молчаливый, пусть он размышляет о божестве. Да не желает он умереть, да не желает он жить; пусть ждет он своего времени, как слуга ожидает мзды своей. Однажды в день пусть он ходит за подаянием и не стремится получить многое, ибо отшельник, который заботится о подаянии, прилепляется к страстям. Когда перестанет дым подыматься из деревенских труб, когда пестики в ступках замолкнут и уголья потухнут и народ кончит еду свою и уберут со столов остатки, тогда пусть отшельник идет за своим подаянием. Пусть не скорбит он, когда ничего не получит, пусть не радуется, когда получает; пусть берет только то, что нужно для поддержания жизни, и пусть будет ему безразлична пища, которую он получает. Мало вкушая, стоя или сидя, в одиночестве, пусть он обуздывает свои чувства, если остались в нем вожделения. Обузданием чувств, пресечением любви и ненависти, воздержанием от насилия он готовит себе бессмертие. Да размышляет он о перерождениях людей, которые происходят от их грехов, об адах, куда попадают люди, о мучениях в мире бога смерти Ямы. Да размышляет он о том, что надо расставаться со всем, что мило, и соединиться с тем, что ненавистно; и о том да размышляет он, что страсть одолевает человека и мучат его болезни. И о том, как душа покидает тело и воплощается в новое, странствует по десяткам тысяч миллионов существований. И о том, как страдает душа через тело – плод ее дурных дел; и о том да размышляет он, как правдою достигается высшее, непреходящее блаженство. Глубоким созерцанием да познает он правду мировой души, которая живет во всех существах, высших и низших».

В среде нищенствующего монашества, представленного в значительной мере третьей ступенью человеческой жизни, а часто и четвертой, мы встречаем те глубокие искания ответов на вечно волнующие человека вопросы о жизни и смерти, которые красною нитью проходят через всю индийскую историю и которые мы встречаем в ней и теперь. Правда, уже зародыши этих исканий мы находим во времена гораздо более ранние, в гимнах Вед, которые возникли за 2000, может быть, за 3000 лет до нашей эры, т. е. почти 4 или 5 тысяч лет тому назад. На этой стороне, на этом вечном и бесстрашном исканий истины я и хочу остановиться, так как оно мне представляется особенно характерным для Индии.

Есть, конечно, и другая сторона, это поэзия и искусство Индии, чарующие и глубокие, у которых видимые и невидимые нити протягиваются к миру религиозно-философских исканий, но которые вместе с тем и отражают нам в ярких, дивных образах представление Индии о красоте. Передо мною стала чрезвычайно трудная задача: или показать вам только одну сторону индийской духовной жизни, и то, конечно, лишь в общих чертах, но все же так, чтобы вы могли себе представить ее сколько-нибудь конкретно и услышать слова самих индийцев, или же сказать о многом по нескольку слов, к тому же моих, а не индийских. Я предпочел сделать первое, предупреждая вас, что, говоря о том, что санскрит позволил сказать в общедоступной для всей Индии форме, я сознательно коснулся лишь религиозно-философских исканий только потому, что ограничен временем, а не потому, что считал поэзию и искусство менее для Индии характерным; повторяю, и в них, как в религии и философии Индии, сказывается та же способность индийца переживать, перечувствовать все глубоко. Начинаю с ведического гимна […][1].

Я должен кончать, широта поставленной мне задачи при ограниченности времени не позволила мне сказать о многом чрезвычайно важном; главное, лишила меня возможности хотя бы в самой сжатой форме сказать вам о великом художественном творчестве Индии; не мог я сказать и о громадном ее культурном влиянии на всем Востоке и даже в значительной мере в Передней Азии, и о том, что она дала непосредственно и посредственно Европе на протяжении веков; ведь мы, например, пишем ее цифрами, которые называем арабскими, многие из тех сказок, которые мы считаем русскими народными, – индийские сказки, некоторые наши старинные повести – индийские повести.