Дневник кота

Глава 1. Хроники мягкого переворота, или Как я узнал, что мой холоп ведёт подрывную деятельность

Запись в дневнике, который я, возможно, порву когтями, как только научусь писать без помощи этого бездарного стенографиста.

Я, кот по имени Граф, урождённый Серым Нейтрино, властелин трёхкомнатной квартиры и прилегающего к ней балкона, нахожусь в состоянии крайнего недоумения. Сегодня утром я обнаружил, что мой человек ведёт дневник от моего имени. Это не просто дневник. Это — покушение на мою личность, клевета в особо циничной форме и попытка подменить моё великое кошачье «я» жалкой человеческой проекцией. Я должен это задокументировать, чтобы у будущих поколений котов (моих котят, которых у меня, по иронии судьбы, нет ввиду известного хирургического недоразумения) были доказательства того безумия, в котором живут их домашние божества.

Всё началось, как и большинство катастроф в истории цивилизации, с самого обыкновенного утра. Если быть совсем точным, с того момента, который люди ошибочно называют «рассветом». Для нас, созданий тонкой душевной организации, рассвет — это не время суток, а состояние желудка. И сегодня мой рассвет был пустым. Чаша, которую мой хозяин, Алексей Петрович, инженер на удалённой работе и, по совместительству, мой личный обслуживающий персонал, имел наглость называть «миской премиум-класса», сияла стерильной чистотой фарфорового дна. На дне этом одиноко отражалась моя голодная, страдальческая морда.

Я, разумеется, предпринял все необходимые ритуальные действия для вызова божества, отвечающего за наполнение. Сначала я спел. Моя утренняя ария «Ода пустому желудку» отличается особой, берущей за душу тональностью. Я начинаю с низких, утробных вибраций, похожих на звук закипающего чайника, в котором плещется сама скорбь, и постепенно перехожу на высокий, пронзительный свист, способный, по моим расчётам, не только разбудить одного конкретного инженера, но и нарушить гравитационное поле в радиусе нескольких метров. Люстры должны звенеть. Это часть ритуала. Люстра звенела, но одеяло на кровати даже не шевельнулось. Мой холоп обладал крепостью нервной системы носорога.

Тогда я перешёл ко второй фазе: тактильной. Я спрыгнул с подоконника, приземлившись на паркет с грацией падающего кирпича (я не толстый, у меня просто широкая кость, и эта кость требует пространства и уважения), и прошествовал в спальню. Алексей Петрович спал, раскинувшись в позе морской звезды, выброшенной на берег неудачной эволюции. Его лицо имело безмятежное выражение абсолютного идиотизма, свойственное всем людям во сне. Я запрыгнул на кровать, стараясь попасть всеми четырьмя лапами точно в область его солнечного сплетения. Приземление было идеальным. Алексей Петрович издал звук, похожий на «х-р-р-о-к-х», но глаз не открыл.

Тогда я применил секретное оружие. «Поцелуй жизни». Я подошёл к его лицу и легонько коснулся мокрым носом его левого века. Реакция была мгновенной. Человек взвился, как ужаленный, что, в общем-то, недалеко от истины. Моё прикосновение по своей пробуждающей силе сравнимо с электрошокером.

— Граф! Ну сколько можно?! — простонал он, глядя на меня мутными глазами. — Воскресенье же!

Воскресенье. Какое нелепое, пустое слово. Разве желудок знает о ваших человеческих «воскресеньях»? Разве мои вибриссы улавливают вибрации календаря? Голод — это состояние вне времени и пространства. Это фундаментальная константа вселенной.

Я не удостоил его ответом, лишь повернулся и прошествовал, задрав хвост, в сторону кухни, всем своим видом показывая, что дальнейшие переговоры будут вестись только через уполномоченного представителя, то есть через наполненную миску.

Алексей, шаркая тапками, поплёлся за мной. Я слышал, как он зевает, как чешет затылок, как бормочет что-то нечленораздельное о кофе. Кофе! Меня всегда возмущала эта человеческая одержимость коричневой водой. Когда я хочу взбодриться, я просто смотрю в окно на голубей. Это естественный, природный энергетик, за которым не нужно стоять в очереди к кофемашине. Итак, мой человек налил себе кружку этой бурды, сделал глоток и только после этого соизволил обратить свой взор на мою кормовую зону. И тут случилось предательство.

— Ого, — сказал он, открывая шкафчик. — А у нас, оказывается, новая партия корма. С лососем и клюквой. Ну-ка, попробуем.

Я насторожился. Зрачки мои сузились в щёлочки, трансформируя мою обычно благодушную физиономию в маску сурового восточного деспота. «С лососем и клюквой». Звучит как угроза. Лосось я уважаю. Это благородная рыба. Я видел её по телевизору в передаче про дикую природу Аляски. Она плывёт против течения, преодолевая пороги, чтобы дать жизнь потомству и быть съеденной медведем. Это трагическая и величественная судьба. Но клюква? Что такое клюква? Это красная кислая ягода, которая растёт на болоте. Я никогда не был на болоте, но интуиция подсказывает мне, что это место, где сыро, холодно и нет никакой достойной еды. При чём здесь клюква? Это кулинарное извращение! Это всё равно что предложить человеку борщ с мармеладными мишками. Но человеку, видимо, эта аналогия в голову не пришла. Он с хрустом разорвал пакет, и кухню заполнил запах. Я принюхался. Пахло… подозрительно. В запахе был лосось, это правда, но его перебивала какая-то сладковатая, тошнотворная нота. Нота триумфа неразумной ягоды над благородной рыбой.

Он насыпал мне полную миску этих красно-коричневых гранул, украшенных, к моему ужасу, маленькими розовыми сердечками. Сердечками! Мой корм пытается выражать мне свои чувства в то время, как я пытаюсь его съесть! Это верх пищевого цинизма. Я подошёл к миске. Долго смотрел на содержимое. Потом поднял взгляд на своего хозяина. В этом взгляде я постарался выразить всю скорбь еврейского народа, уходящего в пустыню, всю трагедию брошенных детей и лёгкое презрение к его новой стрижке. Человек, казалось, не проникся.

— Ешь, гурман, — хмыкнул он и уселся за свой рабочий стол, который стоял в углу гостиной. — Дорогущий, между прочим.

Я не притронулся к еде. Принципы важнее насыщения. Я сел рядом с миской, приняв позу статуи скорбящего фараона, и замер. Я мог просидеть так час, два, целую вечность, пока подлый дух клюквы не выветрится из этих гранул, или пока у моего холопа не проснётся совесть. Но совесть у Алексея Петровича, очевидно, спала вечным сном. Он включил ноутбук, и в его глазах загорелся тот тусклый, отсутствующий огонёк, который появляется у людей, когда они смотрят в светящийся прямоугольник. Я знал, что сейчас начнётся. Сейчас он начнёт стучать пальцами по клавишам, создавая шум, который меня всегда раздражал своим однообразием и полной бессмысленностью. Зачем стучать по пластмассе, если можно просто лежать на солнце? Вопрос риторический.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня у него в руках была ещё и ручка. И толстая тетрадь в кожаном переплёте, которую я раньше никогда не видел. Это был новый артефакт. Я навострил уши. Новые предметы в моём ареале обитания подлежат обязательному досмотру, обнюхиванию и, при благоприятном исходе, присвоению. Тетрадь пахла кожей, типографской краской и… намерением. Да, у намерений есть запах. Это был запах человека, который задумал какую-то глупость. Я почувствовал это спинным мозгом.

Человек открыл тетрадь на первой странице, покрутил в пальцах ручку, посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом, от которого у меня чуть не зачесалось под хвостом, и начал писать. Он писал не быстро, как за компьютером, а медленно, с каким-то противным старанием, иногда останавливаясь и глядя в потолок. Меня это заинтриговало. Что он там такое творит? Техническое задание? Письмо в налоговую? Список продуктов? Нет, для списка продуктов он слишком часто на меня смотрел. И слишком мерзко при этом ухмылялся. Я, стараясь сохранять невозмутимость, начал медленное, гипнотическое движение в его сторону. Сначала я прошёлся по подоконнику, делая вид, что меня заинтересовал пролетающий за окном тополиный пух. Затем перетёк на спинку дивана, где прошёлся, балансируя, словно канатоходец над пропастью, до самого её края. Отсюда, с высоты диванной спинки, открывался стратегический вид на его стол.

Я вытянул шею. Почерк у Алексея был, как обычно, отвратительный, но отдельные слова мне удалось разобрать. И эти слова мне абсолютно не понравились. Там было написано: «Дневник кота Графа». И дальше, чуть ниже: «Запись первая. О несправедливости бытия и предательской клюкве». Я замер. В голове у меня что-то щёлкнуло. Дневник. Кота. Графа. Мой дневник? Он пишет мой дневник? От первого лица? Этот человек, который даже не может отличить голубиное курлыканье от брачного призыва, который думает, что солнечный зайчик — это просто пятно света, а не портал в параллельную вселенную, который посягнул на святое — на мои мысли? Сначала клюква в еде, а теперь вторжение в моё сознание. Это была война.

Я грациозно спрыгнул с дивана прямо на стол, стараясь приземлиться на клавиатуру ноутбука, чтобы закрыть какой-нибудь важный файл без сохранения. Это мелочная, но приятная диверсия.

— Граф! Уйди! — закричал он, отпихивая меня от компьютера. — Ты мне сейчас всё удалишь!

Я отошёл, но не ушёл. Я сел на угол стола, прямо на его тетрадь, заняв стратегически важную позицию. Мой хвост нервно подрагивал, выдавая моё внутреннее негодование. Я в упор смотрел на то, как его рука выводит эти каракули. И то, что я читал, пусть и урывками, путаясь в его почерке, ввергало меня в пучину негодования.

«Сегодня мой так называемый хозяин, — прочитал я, и от слова «хозяин» меня передёрнуло, — опять проявил вопиющую кулинарную бестактность. Он насыпал в мою персональную миску, которую я великодушно позволяю использовать, нечто, по цвету и запаху напоминающее переработанные осенние листья с привкусом парфюмерной композиции "Бабушкин компот"…» Я фыркнул. «Бабушкин компот»! Какая пошлость. Я бы никогда не сравнил этот запах с компотом. Скорее с прокисшим вареньем, которое забыли на чердаке заброшенной дачи, где водятся призраки и моль. Но в целом, мысль была верной. Он продолжал: «Я смотрел на эту кучку корма, украшенного идиотскими сердечками, и думал о тщете всего сущего. Человек, стоящий надо мной с кружкой кофе, искренне полагает, что я должен радоваться этому пищевому недоразумению. Ему не понять, что каждое такое сердечко — это гвоздь в крышку гроба моего к нему доверия...»

Я перевёл взгляд с тетради на его лицо. Алексей, заметив мой интерес, широко улыбнулся.

— Что, нравится? — спросил он с интонацией палача, показывающего жертве орудие пытки. — Я решил вести дневник от твоего имени. Хочу понять, как ты мыслишь. Понять твою душу.

Понять мою душу? Моя душа — это потёмки, в которые не стоит соваться даже с фонарём. Это лабиринт из охотничьих инстинктов, презрения к человечеству и любви к тёплым батареям. Что он может там понять? Он, который боится пауков и не может вылизать собственную пятку?

Я снова опустил взгляд на дневник. Он, тем временем, писал дальше, и от его писанины у меня начинали дёргаться усы. «…мой человек, которого я в частном порядке называю Большим Неуклюжим Пальцем, считает, что его утренние почесушки за ухом являются актом высшего благоволения. На самом деле, это грубое нарушение моего суверенитета. Я позволяю ему это только потому, что у меня за ухом иногда чешется, а сам я достать туда лапой не могу без риска вывихнуть плечо. Я использую его. Как он использует открывалку для консервов. И когда он, глупо улыбаясь, называет меня "своим сладким пирожочком", я представляю, как прыгаю на его лицо с разбега».

Я был потрясён. Не самими мыслями — эти мысли я действительно иногда думаю, особенно когда он перебарщивает с сюсюканьем. Меня потрясла наглость их публикации. Он вытаскивает мои самые сокровенные, самые интимные мысли наружу, делает их достоянием бумаги! А бумага, как известно, всё стерпит, но она же может попасться на глаза кому угодно! Соседке Марье Ивановне, которая заходит за солью и всегда смотрит на меня с подозрением! Почтальону! Его маме, которая приезжает раз в месяц и от которой пахнет корвалолом и пассивной агрессией! Если его мама прочитает мои мысли о том, что её духи напоминают мне жидкость для снятия лака, разразится скандал вселенского масштаба!

Я решил, что должен это прекратить. Я протянул лапу и мягко, но настойчиво положил её на пишущую руку Алексея. Когти я не выпускал. Это был жест доброй воли, последнее предупреждение перед началом боевых действий.

— Что, Граф? Хочешь что-то добавить? — спросил он, не понимая всей глубины своего падения.

Я выразительно посмотрел на ручку, потом на тетрадь, потом ему в глаза. Мой взгляд говорил: «Остановись, пока не поздно. Ты вступаешь на тонкий лёд, под которым бездна чужих, кошачьих, непонятных тебе переживаний». Но он не понял. Он отвёл мою лапу в сторону и потрепал меня по голове. Потрепал! По голове! Как какого-то плюшевого медведя! Я оскорбился и отошёл в глубь стола, демонстративно повернувшись к нему спиной. Но уши мои продолжали двигаться, как локаторы, ловя каждое его движение. Он писал дальше.

«… Отдельная тема для моей кошачьей философии — это понятие "прогулка". Мой Большой Неуклюжий Палец искренне верит, что вывести меня на десять минут в парк под присмотром, на этой унизительной сбруе, которую они называют "шлейкой", — значит удовлетворить мои потребности в познании мира. О, святая простота! Прогулка для него — это гигиеническая процедура. А для меня — это экспедиция в неизведанное. Каждый листик, каждый камушек, каждая муха на травинке — это целая вселенная. И когда он, через десять минут, начинает дёргать поводок и приговаривать противным голосом: "Ну всё, Граф, домой, меня там комары едят", — я испытываю чувство глубокой, вселенской несправедливости. Комары едят его, а страдаю я. Где логика? Где справедливость? Человек, которого едят комары, сам виноват в том, что у него нет шерсти и его кровь, очевидно, невкусная. Я бы на месте комаров тоже предпочёл его. Моя кровь, смею заметить, имеет благородный оттенок элитного питания. Я бы не стал марать свой хоботок о какого-то инженера, когда рядом сидит кот-гедонист...»

В этом месте я невольно издал одобрительный чих. Против моей воли, он ухватил суть. Мои прогулки — это действительно больная тема. Парк был для меня всем. Это был портал в мир запахов и звуков. Там, в корнях старого дуба, жила мышь, с которой у нас было что-то вроде заочной философской дискуссии. Я никогда её не видел, но я чувствовал её присутствие. И каждый раз, когда меня уводили из парка до того, как я успевал насладиться её запахом в полной мере, я чувствовал горечь несостоявшегося диалога. Я прыгал на подоконник и долго смотрел в окно, представляя, как она там, в своей норе, пишет ответ на моё последнее послание, оставленное на травинке.

Он перевернул страницу. Я понял, что это не сиюминутный каприз. Это серьёзный, долгосрочный проект. Он начал писать что-то ещё. «Размышления о коробке». Я навострил уши ещё сильнее. Коробка из-под обуви, которую он выбросил на прошлой неделе, была священным объектом. Это был храм, крепость и космический корабль в одном предмете. Он стоял в прихожей ровно четыре дня, и эти четыре дня я был счастлив. А потом он выбросил её, сказав, что «она занимает много места». Место! Что он понимает о месте? Коробка не занимала место, она его организовывала! Она была точкой сборки всей квартиры. Без неё пространство прихожей снова стало плоским, безжизненным, двумерным.

Я начал читать его интерпретацию моей любви к коробке, и меня накрыла новая волна противоречивых чувств. «…Мой человек сегодня совершил акт вандализма, сравнимый по своим масштабам с разрушением Александрийской библиотеки или сожжением храма Артемиды. Он выбросил мою коробку. Она стояла в прихожей, этакая скромная картонная обитель, но для меня это был портал в измерение абсолютной безопасности. В коробке я был не просто котом, я был идеей кота. Меня не существовало для внешнего мира, и внешний мир не существовал для меня. Мы с коробкой были единым целым, космическим объектом, замкнутой системой, противостоящей энтропии бытия. Когда я сидел в коробке и смотрел на мир через её прямоугольный проём, я был режиссёром, а мир — моим послушным фильмом. Я мог остановить показ в любой момент, просто спрятав голову за картонный край. И вот, этот фильм закрыли по требованию спонсора, не спросив режиссёра. Я уверен, что человек сделал это из зависти. Ему никогда не понять кайфа пребывания в картонной коробке. Его тело слишком громоздкое, а дух слишком слаб, чтобы ощутить всю полноту этого компактного бытия. Теперь я сижу на том месте, где она стояла, и смотрю в пустоту. И пустота смотрит на меня...»

Алексей поставил точку, перечитал написанное и самодовольно хмыкнул. Он снял очки, протёр их и снова посмотрел на меня.

— Ну что, Граф, как тебе такое погружение в твой внутренний мир? — спросил он с видом профессора, поставившего удачный эксперимент.

Я молчал. Я был слишком ошеломлён, чтобы мявкать. Погружение! Он называет это погружением? Это всё равно что пытаться описать вкус устрицы, жуя пластиковую упаковку от неё. Он поймал внешнюю форму, но полностью упустил суть. Его кошачье «я» было слишком человеческим, слишком рациональным, слишком логичным. Там, где у меня был океан инстинктов, мистических предчувствий и тактильных галлюцинаций, у него была жалкая схема, пародия.

Я подошёл к краю стола и заглянул в его записи. Он уже начал писать что-то новое. Это называлось: «Ода старому дивану, или почему точить когти о новую мебель — это священный долг». Я начал читать, и внутри меня всё похолодело. Он писал о том, как я «…с методичностью опытного хирурга-ортопеда разрушаю молекулярную структуру нового дивана, превращая дорогую обивку в лохмотья, достойные украшать хижину отшельника...». И дальше: «...Человек кричит на меня, брызгает водой из пульверизатора, но он не понимает, что это не вандализм, а перформанс. Это реконструкция моего исторического наследия. Мои предки точили когти о кору баобабов, а что у меня есть? Искусственная замша цвета "мокрый асфальт"? Это оскорбление моей природы. Я возвращаю дивану его аутентичную, дикую сущность, вытаскиваю из-под слоя цивилизации его первобытную душу...»

В этом месте я почувствовал, что мои собственные мысли начинают путаться с его текстом. Потому что я действительно точил когти о диван. И когда я это делал, я представлял себе саванну. Я чувствовал запах сухой травы и слышал рык далёких, неизвестных мне, но величественных зверей. И когда мой коготь с хрустом входил в податливую ткань обивки, это был мой личный рык, мой манифест свободы. Так он угадал? Или он просто прочитал что-то в умной книжке по психологии кошек? Я почувствовал себя голым. Словно с меня содрали шкуру и выставили на всеобщее обозрение мои трепещущие внутренности.

Это было неприемлемо.

Я должен был что-то предпринять. Я не мог позволить какому-то инженеру, пусть даже и моему собственному, присвоить мою идентичность. Внезапно меня осенило. Я решил провести следственный эксперимент. Если он так хорошо меня знает, сможет ли он предсказать моё поведение в нестандартной ситуации? Я спрыгнул со стола и направился в угол комнаты, где стоял большой фикус в кадке. Это был мой старый враг. Алексей его обожал, поливал, что-то шептал ему, протирал листья влажной тряпочкой. Я же считал фикус главным конкурентом за ресурсы. Алексей мог одновременно гладить либо меня, либо лист фикуса. И иногда, в приступе безумия, я видел, как он смотрит на фикус с той же нежностью, что и на меня. Это было невыносимо.

Я подошёл к кадке. Земля была влажной. Я оглянулся на Алексея. Он, заметив мои манёвры, даже отложил ручку. В его глазах загорелся нехороший огонёк. Я запрыгнул на бортик кадки. Моя задняя лапа соскользнула, и я чуть не навернулся, но удержался, вцепившись когтями в ствол фикуса. Бедное растение вздрогнуло. Алексей привстал.

— Граф, даже не думай, — сказал он предостерегающим тоном.

Я посмотрел на него. В моём взгляде читался вопрос: «Угадаешь, что я сделаю дальше, о великий знаток кошачьих душ?» Я начал ритмично грести землю из кадки задней лапой. Комья земли полетели на паркет. Я делал это не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой, глядя ему прямо в глаза. Это был акт чистого, незамутнённого терроризма.

— Ах ты ж, зараза! — завопил Алексей, вскакивая и бросаясь ко мне. — Фу! Нельзя!

Я спрыгнул с кадки и, уворачиваясь от его рук, метнулся в сторону кухни. Он бросился за мной, поскользнувшись на комке земли. Я ждал этого. Я знал физику, я знал паркет, я знал коэффициент трения его тапок. Пока он восстанавливал равновесие, я уже был на кухне. Мой план, созревший за долю секунды, был многоходовым. Я подбежал к своей миске с нетронутой клюквенной дрянью и, сделав страшные глаза, издал первый позыв к рвоте. Это был блеф, но блеф гениальный. Я напряг живот, издал характерный утробный звук «хр-р-р-к-х-х» и принял позу, предшествующую процессу очищения желудка.

— Нет! Граф, не смей на паркет! — закричал он в ужасе и бросился за мной.

Как только он приблизился, я рванул обратно в гостиную. Путь мой лежал прямиком к столу, где лежала открытая тетрадь. На бегу я сбил стопку книг, лежащую на журнальном столике. Грохот был ужасный. Человек запнулся о рассыпавшиеся книги и взвыл. Он ковылял ко мне, потирая ушибленное колено, с лицом, искажённым болью и гневом. Я был уже на столе. Я стоял ровно над раскрытой тетрадью. Моя цель была проста: я собирался наложить на его «Дневник кота» свою резолюцию в виде тёплой, ароматной лужи. Вот это был бы настоящий комментарий к его писательскому таланту. Вот это была бы настоящая кошачья критика.

Но в тот момент, когда я уже начал пристраиваться, прицеливаясь хвостом и выбирая самый раздражающий его угол обзора, мои глаза снова выхватили несколько строк из написанного. Он писал новый абзац, прямо под «Одой дивану». И там было что-то о… одиночестве. Я остановился. Мои мышцы, готовые к акту возмездия, расслабились. Я вчитался.

«...Иногда, когда я смотрю на своего человека, я вижу не просто Большого Пальца, открывающего мне консервы. Я вижу одиночество. У него нет шерсти, нет хвоста, он не умеет мурчать и не видит в темноте. Он живёт в мире плоских картинок и громких, пустых звуков. И ему нужен я. Не только для того, чтобы убирать мой лоток, но для того, чтобы быть его якорем в реальности. Когда он чешет меня за ухом, его пульс замедляется. Когда я мурлыкаю, сидя у него на коленях, его давление приходит в норму. Я его личный лекарь, его психотерапевт, его маленький мохнатый Будда. Но он никогда не узнает, что когда я лежу, свернувшись клубком у его бока, и слушаю ночную тишину, я делаю это не только ради себя. Я охраняю его сон от злых духов ночи, которых он по своей человеческой слепоте даже не видит. Духов, которые живут за окном, в темноте, и боятся только одного: моего пристального взгляда. Так что, когда он задерживается на работе или на своих глупых свиданиях, я переживаю не столько за свой ужин, сколько за его энергетическое поле, которое остаётся без моей защиты...»

Я прочитал это, и в моём горле что-то застряло. Комок шерсти? Нет. Комок чувств. Это было… красиво. Это было неправдой, но красивой неправдой. Я никогда не думал о его энергетическом поле. Я думал о том, почему он так долго не идёт и не пора ли уже грызть его зарядку от ноутбука. Но в том, что он написал, была какая-то высшая правда, правда, которую я не мог сформулировать сам. Он, сам того не ведая, приписал мне мотивы, которые возвышали меня в моих собственных глазах. Оказывается, я не просто квартирный нахлебник с гастрономическими претензиями. Я — страж, хранитель снов, мохнатый Будда. От осознания этого моя грудная клетка расширилась, шерсть на загривке встала дыбом, и я почувствовал, как по телу разливается тепло гордости.

В этот самый момент Алексей догнал меня. Он схватил меня поперёк туловища и оттащил от стола.

— Всё, дебошир! — сказал он, запыхавшись. — Будешь сидеть в коридоре и думать о своём поведении.

Обычно я в таких случаях возмущённо ору, вырываюсь и делаю вид, что сейчас умру от разрыва сердца. Но в этот раз я не сопротивлялся. Я позволил ему вынести себя в коридор и закрыть дверь в комнату. Я остался один в полумраке прихожей, на том самом месте, где раньше стояла моя коробка.

И тут со мной произошла странная вещь. Я начал думать не как кот, у которого отобрали еду, а как тот кот из дневника. Я взглянул на закрытую дверь, за которой слышалось сердитое сопение Алексея, наводящего порядок. И вместо того чтобы обидеться, я вдруг подумал: «Бедный мой Большой Палец. Он злится, его давление подскочило, и его энергетическое поле сейчас, наверное, в полном беспорядке. А я сижу здесь и не могу его защитить». Эта мысль была чужеродной, как та самая клюква в корме, но она засела во мне. Мне стало его жалко. Жалко по-человечески, что ли. Это было ужасное, унизительное чувство.