Дневник кота

Глава 2. В которой я узнаю, что энергетическое поле моего человека дырявое, как старый носок, а соседка боится моей просветлённой морды

Запись в дневнике, который я всё ещё не порвал, потому что приглядываю за развитием безумия моего стенографиста.

Прошла ровно неделя с того чёрного дня, когда мой человек, Алексей Петрович, совершил интеллектуальное преступление века, начав вести хронику моей жизни. И я должен признать — это был кошмар. Но кошмар совершенно нового, неизведанного ранее свойства. Это был не тот привычный ужас, когда в миске оказывается не тот сорт корма или когда шлейка предательски затягивается на моём благородном торсе. Нет. Это был экзистенциальный кошмар. Кошмар раздвоения личности, при котором твоя собственная личность остаётся вроде бы при тебе, но к ней приклеивается вторая, вымышленная, более красивая, более благородная и, что самое отвратительное, более привлекательная для окружающих. Я стал заложником собственного улучшенного образа.

Началось всё с утра понедельника. Понедельник — день тяжёлый не только для людей. Для нас, котов, он тоже несёт особую, мрачную энергетику. В понедельник Алексей Петрович обычно просыпается на полчаса раньше, включает свой агрегат для приготовления коричневой воды под названием «эспрессо-машина», и квартира наполняется звуками, напоминающими предсмертный хрип механического носорога. В это утро носорог хрипел особенно надрывно, а мой человек, вместо того чтобы привычно ругаться на пробки за окном, сиял, как начищенный самовар. Я сразу заподозрил неладное. Человек не должен сиять в понедельник. Это противоречит законам физики и морали.

Я лежал на своём наблюдательном посту — на спинке дивана, свесив одну лапу вниз в позе расслабленного султана, и следил за его перемещениями. Алексей порхал по кухне с какой-то неестественной грацией, напевая себе под нос. Он даже не забыл положить мне в миску добавку, причём сделал это до того, как я успел издать свой первый утренний вопль. Это было подозрительно. Слишком подозрительно. Обычно ритуал кормления требует от меня полной концентрации вокальных и тактильных средств. А тут — добровольное наполнение миски, без единого моего мявка. Это попахивало заговором.

Я спрыгнул с дивана и, проигнорировав миску, последовал за ним в прихожую. Алексей стоял перед зеркалом, поправлял воротник рубашки и смотрел на своё отражение с тем отвратительным самодовольством, которое бывает у людей, считающих, что они раскрыли какую-то великую тайну. Я сел у его ног и выразительно посмотрел в зеркало, поймав его взгляд.

— Доброе утро, о великий страж энергетических полей, — произнёс он, подмигнув моему отражению.

Я чуть не поперхнулся собственной шерстью. Страж энергетических полей! Он назвал меня так. Вслух. Эти слова, которые он сам же и написал в своём дурацком дневнике, вырвались за пределы тетради и материализовались в реальном мире. Это было первое тревожное свидетельство того, что его литературные упражнения начали проникать в нашу бытовую жизнь. Я не просто кот Граф. Теперь я — о великий страж энергетических полей. Звучит, конечно, внушительно. Но я не просил этого повышения. У меня не было ни должностной инструкции, ни прибавки к жалованью в виде дополнительной порции лосося.

Я проводил его до двери, и, когда щёлкнул замок, остался в тишине пустой квартиры наедине со своим новым титулом. И тут я совершил ошибку. Я решил проверить, что там ещё понаписал мой биограф. Тетрадь лежала в ящике стола, который я уже научился открывать лапой. Это было несложно. Достаточно было подцепить когтем край ящика и потянуть на себя. Пара секунд — и вожделенный кожаный переплёт у моих подушечек. Я раскрыл тетрадь на том месте, где он закончил в прошлый раз.

«Ночь. Луна висит за окном, словно кривой кошачий коготь, зацепившийся за облака. Мой человек спит, и я несу свою вахту. Сегодня я изучил его ауру. Она имеет цвет прокисшего борща с вкраплениями серого. Это тревожный знак. Его энергетическое поле дырявое, как старый носок, и моя задача — штопать его своим мурлыканьем. Я ложусь ему на грудь, туда, где у людей находится сердечная чакра, и начинаю вибрировать на частоте исцеления. Во сне он этого не понимает. Он думает, что я просто хочу его разбудить, чтобы он пошёл и открыл мне банку с кормом. О, жалкое человеческое заблуждение! Если бы я хотел есть, я бы орал. А я не ору. Я лечу. Я — мохнатый реаниматолог в полевых условиях...»

Я оторвался от чтения и уставился в стену. Мохнатый реаниматолог. Он написал это с такой серьёзностью, что мне на мгновение стало стыдно за все те разы, когда я действительно ложился ему на грудь исключительно с целью продавить мочевой пузырь до критического состояния и вынудить его встать и идти к холодильнику. Оказывается, в то время как я проводил низменную физиологическую диверсию, он, во сне, воспринимал это как сеанс эзотерической терапии. Я лечил его, сам того не зная. Моя корысть была замаскирована под высшую благодать. Это было… удобно. Чертовски удобно. Моя природная наглость получала моральное оправдание в его воспалённом воображении.

Я читал дальше. Следующая запись была озаглавлена: «Этюд о мухе, или Созерцание как акт протеста». «…Сегодня в комнату залетела муха. Мой Большой Палец, вооружившись свёрнутой газетой, начал за ней гоняться, издавая боевые вопли и круша всё на своём пути. Он разбил мою любимую вазу (она мне не нравилась, но это был принцип) и сшиб со стола кружку с остатками кофе. Муха же, существо несравненно более одухотворённое, чем он, просто уворачивалась. Я сидел на подоконнике и наблюдал за этой сценой с чувством глубокого превосходства. Человек не понимает муху. Он видит в ней врага, нарушителя санитарных норм. А я вижу в ней коллегу. Она тоже любит смотреть на мир через стекло, тоже жужжит, когда недовольна, и тоже предпочитает есть то, что не успели убрать со стола. Мы с ней — представители старой, дикой гвардии, запертые в этом стерильном мире. Я не стал охотиться на неё. Зачем? Она не часть моего рациона, она часть моего мироощущения. Я созерцал её полёт, и это был мой акт протеста против его бытового насилия...»

Я вспомнил этот случай. Я действительно не стал ловить ту муху. Но не из-за какой-то там философской солидарности. Просто она была слишком быстрая и летала под самым потолком, а мне было лень прыгать. Но в его интерпретации моя лень превратилась в осознанный протест. Это начинало меня беспокоить. Он переписывал мою реальность, делая её более возвышенной, и я, сам того не желая, начинал в эту реальность верить. Лень — это не просто лень. Это — созерцание. Жратва — это не обжорство. Это — восстановление энергетического баланса. Раздирание дивана — это не вандализм, а реконструкция исторического наследия. Оказывается, я не просто бездельник и нахлебник, я — духовный лидер, философ и целитель в одном флаконе. И этот флакон — я сам.

Я закрыл тетрадь и задвинул ящик. На душе было муторно. Я прошёлся по квартире, пытаясь думать о чём-нибудь простом и понятном. О еде, например. Я подошёл к миске. Там всё ещё лежали остатки того самого корма с клюквой. Я съел ещё немного. Просто чтобы заглушить внутреннюю тревогу. Но тревога не заглушалась. Она росла. Потому что, съев этот корм, я вдруг поймал себя на мысли: «Я ем эту гадость не потому, что голоден, а потому, что не хочу расстраивать его дырявое энергетическое поле». Эта мысль была чужой. Она была из дневника. Я, Граф, кот, который плевал на всё, кроме собственного комфорта, вдруг озаботился чужим энергетическим полем. Его писанина начала менять меня изнутри.

К обеду вернулся Алексей. Он вошёл в квартиру не один. С ним была Марья Ивановна, соседка из квартиры напротив. Это была женщина необъятных размеров и необъятной же души, которая при любой возможности пыталась меня погладить, причём делала это с такой силой, что мои внутренние органы меняли расположение. Она пахла пирожками с капустой, нафталином и какой-то древней туалетной водой под названием «Красная Москва», которая, я уверен, была синтезирована ещё в эпоху динозавров. Я её недолюбливал. Но терпел, потому что она иногда приносила Алексею домашние котлеты, часть которых перепадала и мне.

— Ой, а вот и наш котик! — заворковала Марья Ивановна, вплывая в прихожую и заполняя собой всё пространство. — Графушка, красавец! Иди, я тебя потискаю!

Я сделал шаг назад, прижимая уши. Но тут Алексей, снимая ботинки, бросил на меня странный взгляд и сказал:

— Вы, Марья Ивановна, поосторожнее с ним. Он у нас не просто кот. Он — страж энергетического поля. Медитативное существо. Вы ему ауру можете сбить своими прикосновениями.

Я замер. Он сделал это снова. Он вытащил мой «титул» на публику. Марья Ивановна остановилась, уперев руки в бока, и уставилась на меня с новым, оценивающим выражением.

— Страж чего? — переспросила она, наморщив лоб. — Ты, Лёша, опять своих фантастических книжек начитался? Кот — он и есть кот. Ему мышь дай или сметанки, и будет счастлив.

— Нет, вы не понимаете, — с жаром, достойным лучшего применения, начал объяснять Алексей, проходя в гостиную. — Это не просто кот. Это высокоорганизованная духовная единица. Он видит то, чего не видим мы. Он чувствует потоки энергии. Посмотрите на его глаза. В них — бездна.

Я, пользуясь случаем, сел в позу сфинкса и действительно уставился на Марью Ивановну. Просто чтобы посмотреть, как она отреагирует. В моих глазах, я уверен, читалась не бездна, а лёгкое желание получить кусочек котлеты, которую она, кажется, держала в сумке. Но Марья Ивановна, впечатлённая речью Алексея, вдруг отшатнулась.

— Ой, и правда, смотрит как-то не по-людски… — прошептала она, крестясь. — Может, он у тебя это… порченый?

— Не порченый, а просветлённый! — гордо заявил Алексей.

Я не выдержал. Мне стало смешно. Я решил поддержать игру. Я начал медленно, гипнотически раскачиваться из стороны в сторону, не сводя с неё глаз. Это был старый трюк, который я использовал перед прыжком на игрушку, но сейчас он выглядел как какой-то шаманский транс. Марья Ивановна побледнела.

— Лёш, убери его, а? Не нравится он мне. Ей-богу, сглазит.

Алексей рассмеялся, но смех его был каким-то нервным. Он сам, кажется, не ожидал, что его теория сработает так быстро. Марья Ивановна, забыв про соль, за которой, собственно, и приходила, быстро ретировалась за дверь, оставив нас вдвоём. Я прекратил раскачиваться и снова стал обычным котом, но в воздухе повисло напряжение.

— Видал, Граф? — сказал Алексей, садясь за стол и доставая тетрадь. — Даже люди начинают чувствовать твою силу. Я же говорил, что в тебе скрыт огромный потенциал. Надо только помочь ему раскрыться. И мой дневник — это ключ.

Я смотрел на него и думал: «Ты, Алексей Петрович, играешь в опасную игру. Ты создаёшь монстра. Не того, который с когтями и хвостом, а того, который живёт в твоей голове и постепенно захватывает мою». Но в глубине души я чувствовал странное удовольствие. Меня боялись. Меня, маленького серого кота, которого ещё неделю назад гоняли с кухонного стола мокрой тряпкой, теперь боялась соседка. И всё благодаря его фантазиям. Это было пьянящее чувство власти.

Вечером того же дня случился новый эпизод, который ещё больше укрепил меня в мысли, что дневник — это мощнейший инструмент изменения реальности. Алексей сидел на диване и смотрел какой-то скучный фильм про людей, которые ходят в серых костюмах и говорят о деньгах. Я лежал у него на коленях, делая вид, что сплю, а на самом деле обдумывал план по захвату оставшегося без присмотра бутерброда с колбасой. Бутерброд лежал на журнальном столике, истекая ароматным маслом, и его запах сводил меня с ума. Но тут вдруг Алексей начал чесать меня за ухом. Не просто чесать, а как-то особенно, с расстановкой, словно массируя определённые точки.

— Вот здесь, — бормотал он себе под нос, — находится акупунктурная зона, отвечающая за снятие стресса. Если стимулировать её в течение десяти минут, у кота открывается третий глаз. Я читал в одной статье...

Я открыл один свой, обычный глаз и посмотрел на него. Третий глаз. Господи, спаси и сохрани мои остальные два. Он всерьёз верил, что массируя мне ухо, он активирует во мне какие-то мистические центры. Но, надо признать, чесал он приятно. Очень приятно. Я даже замурлыкал громче обычного, и этот звук, по его теории, был «мантрой, гармонизирующей пространство». Бутерброд был забыт. Я утонул в блаженстве.

— Чувствуешь, Граф? — шептал он. — Это энергия Ци поднимается по твоему позвоночнику. Ты становишься проводником космических вибраций. Весь негатив, накопленный за день, уходит в землю через твой хвост.

Я скосил глаза на свой хвост. Хвост жил своей жизнью, нервно подёргиваясь. Если через него и уходил негатив, то, видимо, очень медленно. Но мурлыкал я уже почти на ультразвуке. И в этот момент в дверь позвонили. Алексей нехотя снял меня с колен и пошёл открывать. Я, оскорблённый тем, что сеанс «космической терапии» прервали на самом интересном месте, поплёлся за ним.

На пороге стояла девушка. Я её сразу узнал. Это была Катя, коллега Алексея по работе, которая иногда заходила к нему с какими-то отчётами. Она была высокая, с длинными волосами, пахнущими чем-то цветочным, и всегда смотрела на меня с той же смесью умиления и опаски, с какой смотрят на диких зверей в зоопарке. Я ей нравился, но она боялась меня гладить. И это было правильно. Я не люблю фамильярностей.

— Привет, Лёш, — сказала она, заходя. — Я тут документы принесла, которые ты просил. Ой, а Граф какой сегодня задумчивый!

— Он не задумчивый, — ответил Алексей, и я услышал в его голосе знакомые менторские нотки. — Он медитирует. Мы только что проводили сеанс открытия третьего глаза. Видишь, как он мурчит? Это не просто мурлыканье. Это вибрации на частоте Шумана, которые синхронизируются с магнитным полем Земли.

Я перестал мурчать. Частота Шумана. Какая частота? Я просто мурлыкал, потому что у меня чесалось за ухом! Но Катя, вместо того чтобы рассмеяться ему в лицо, что сделал бы любой здравомыслящий человек, посмотрела на меня с внезапным интересом.

— Серьёзно? — спросила она, присаживаясь на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне. — Я слышала, что кошки действительно могут лечить. У моей бабушки был кот, который ложился ей на больные колени, и боль проходила.

— Это электромагнитное воздействие, — подхватил Алексей, и я понял, что сейчас начнётся лекция. — Кошачье мурлыканье находится в диапазоне от двадцати до ста пятидесяти герц. Это как раз те частоты, которые используются в физиотерапии для восстановления костной ткани и снятия воспалений. Граф — это портативный генератор здоровья.

Я посмотрел на Катю. Она смотрела на меня. В её глазах читалось сомнение пополам с надеждой. Я понял, что должен что-то сделать. Либо опровергнуть этот бред, либо подтвердить. И я, вспомнив про энергетическое поле, про дырявый носок и про то, что я теперь «мохнатый реаниматолог», принял решение. Я подошёл к Кате и начал тереться о её ноги. Затем, для убедительности, я замурлыкал на самой низкой, утробной частоте, на какую был способен. Я вложил в это мурлыканье всю свою артистическую душу. Катя ахнула.

— Ты чувствуешь? — спросил Алексей шёпотом. — Это идёт настройка на твоё биополе.

Я тёрся сильнее. Катя протянула руку и неуверенно погладила меня по спине. Я не укусил её, хотя обычно делаю это на третьем поглаживании. Я терпел. Я входил в роль. Я был целителем. Я был Буддой. Я был генератором здоровья. И, кажется, я действительно что-то генерировал, потому что лицо Кати расслабилось, она улыбнулась и сказала:

— Знаешь, Лёш, а у меня действительно перестала болеть голова. Она болела весь день, а сейчас — как рукой сняло.

Я чуть не поперхнулся собственной слюной. У неё прошла голова! От того, что я тёрся о её ноги, выпрашивая, по сути, ласку и надеясь на угощение! Эффект плацебо, скажете вы. Самовнушение. Но для них это было чудо. Моё чудо. Я, Граф, стал чудотворцем. Алексей сиял. Катя смотрела на меня с благоговением. А я вдруг почувствовал, как на мои плечи (или, вернее, на лопатки) ложится тяжкий груз ответственности. Теперь я не просто кот. Я — система здравоохранения. И это было только начало.

Когда Катя ушла, унося с собой излеченную голову и моё реноме, Алексей сел за свой дневник и начал писать с удесятерённой энергией. Я лежал рядом и наблюдал за его рукой, скользящей по бумаге. Он писал: «Сегодня мой подопечный, кот Граф, провёл свой первый публичный сеанс биоэнергетической коррекции. Пациент — молодая женщина с очевидными нарушениями в работе коронной чакры. После непродолжительного контакта с аурой моего кота, пациентка отметила значительное улучшение самочувствия. Это доказывает, что я на правильном пути. Граф — не просто животное. Это ключ к пониманию тонких материй. Я должен продолжать свои наблюдения и записи...»

Я слушал скрип его ручки и думал о том, что если так пойдёт и дальше, то к концу месяца я буду принимать пациентов по записи, а он откроет под моим именем эзотерический салон. «Салон кота Графа. Лечение мурлыканьем, снятие порчи хвостом и диагностика по содержимому лотка». От этой мысли мне стало дурно. Я решил, что нужно срочно что-то делать, чтобы вернуть всё на свои места. Нужно было напомнить ему, что я — всего лишь кот, с простыми, приземлёнными желаниями. Я спрыгнул со стола, подошёл к его новому, только что распакованному креслу, которое он купил на прошлой неделе и которым очень гордился, и начал точить о него когти. Методично, с хрустом, выдирая нитки из обивки.

Вот он, мой манифест приземлённости. Вот он, акт вандализма. Но реакция была не та, которую я ожидал. Он не закричал и не погнался за мной с тапком. Он поднял голову от тетради, посмотрел на меня с интересом и сказал:

— Ага, точишь когти. Значит, идёт выброс накопленной отрицательной энергии. Правильно, освобождай пространство. Это кресло, видимо, стояло в зоне геопатогенного излучения.

Я замер с когтями, застрявшими в обивке. Геопатогенное излучение. Он и этому нашёл объяснение. Моя диверсия снова превратилась в его глазах в акт высшей гармонии. Я вытащил когти из кресла и ушёл в прихожую, на то место, где раньше стояла моя коробка. Там было пусто. Я лёг на холодный пол и начал думать.

Я думал о том, как устроен человеческий мозг. Он не может жить без объяснений. Если он видит кота, который дерёт мебель, ему нужно объяснение. Раньше объяснение было простым: кот — вредитель. Теперь же, благодаря дневнику, объяснение стало сложным и красивым: кот — борец с геопатогенными зонами. И это новое объяснение меняло его поведение. Он перестал меня ругать. Он начал мной восхищаться. А я, лишённый привычной системы наказаний и поощрений, начал терять ориентиры. Если за драный диван не наказывают, то зачем его вообще драть? Где границы дозволенного? Мир рушился.

Ночью я провёл очередной сеанс «лечения» его дырявого поля. Я лёг ему на грудь, но на этот раз не с корыстной целью разбудить, а с какой-то странной, почти человеческой нежностью. Я слушал его дыхание, чувствовал биение его сердца и думал: «Бедный мой Большой Палец. Ты так запутался в своих фантазиях, что уже не видишь реального меня. Ты видишь проекцию, голограмму, придуманный образ. А я-то — вот он, с колбасным перегаром и слипшейся на боку шерстью». И всё же, было в этом что-то притягательное. Быть чудом в чьих-то глазах. Даже если это чудо — результат недоразумения.

На следующий день Алексей решил вывести меня на прогулку. Это было знаковое событие, потому что прогулки со мной он обычно совершал с лицом мученика, ведомого на Голгофу. А тут он собирался с энтузизиазмом, приговаривая: «Сегодня мы проведём полевые исследования твоей связи с природными духами». Природные духи. В парке. Я снова почувствовал, как внутри меня закипает смесь из любопытства и ужаса.

Процесс облачения в шлейку всегда был унизительным. Я не понимаю, почему люди считают, что этот ремешок, обхватывающий моё тело, может меня контролировать. Это иллюзия контроля. Если бы я хотел вырваться, я бы вырвался. Но я терплю это ради возможности выйти за пределы квартиры. Алексей надел на меня шлейку, и мы вышли в подъезд. Там, на лестничной клетке, снова стояла Марья Ивановна, которая, видимо, караулила наш выход.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.