Любовь и вечная жизнь Афанасия Барабанова
- -
- 100%
- +
Книга первая
ОСОБНЯК В КАРАМЕЛЬНОМ ПЕРЕУЛКЕ
Роман в шести частях о забытом русском Сказочнике
Памяти всех неправедно забытых талантов
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА
Мой дар убог, и голос мой негромок,Но я живу, и на земле моёКому-нибудь любезно бытиё:Его найдёт далёкий мой потомокВ моих стихах; как знать, душа мояОкажется с душой его в сношеньи,И как нашёл я друга в поколеньи,Читателя найду в потомстве я.Евгений БАРАТЫНСКИЙ…Я вызову любое из столетий,Войду в него и дом построю в нём.Арсений ТАРКОВСКИЙКаждый пишет, что он слышит,
Каждый слышит, как он дышит.
Как он дышит, так и пишет,
Не стараясь угодить…
Булат ОКУДЖАВАМногое, о чём пойдёт речь, выдумка!
Согласно жанру романа.
Не выдуман лишь главный герой – забытый русский сказочник, которого укрыло крылом Время, а быть может, и Сам Господь, не выдавая его будущим годам и поколениям, то есть нам с вами.
Точно так же, почти на век, скрыли годы могучего гения, одного из прародителей современной музыки – Иоганна Себастьяна Баха.
Когда Господь кого-то любит, то прячет до поры, до времени – чтобы потом, в Нужный Срок, предъявить его миру, сбережённого от наветов и сплетен, с чистой душой и добрым сердцем.
Несколько лет тому назад, работая в зарубежных архивах «Российской Библиотеки Русской Провинции», я наткнулся на рукописи неизвестного мне автора, жившего в первой трети 19 века. Это были «Сказки, рассказки и небыли» Афанасия Барабанова.
Истории показались настолько современными – по сюжету и стилю (на фоне подобных произведений той эпохи), что сразу же захотелось узнать подробней об этом писателе. Я стал искать о нём сведения, но нигде не смог найти и следа – в том числе, в Российской Государственной Библиотеке (бывшей «Ленинке»). Странное ощущение испытал я: сочинения человека, написанные пером на бумаге, лежали передо мной, а о нём самом не было ни строки!
Вскоре об этой странной находке я рассказал моему приятелю из Германии, профессору-лингвисту Отто Крацеру. Каково же было моё удивление, когда он сказал, что не только слышал об Афанасии Васильевиче Барабанове, но и хорошо знает его биографию (в воспоминаниях издателя Карла Штернера, а также гусарского поручика в отставке Павла Львовича Агафонова), однако нигде не может найти его сочинения.
И вот, объединившись, мы решили когда-нибудь выпустить книгу – как в России, так и Германии – о жизни забытого русского сказочника, включая его удивительные истории.
Профессор Крацер сделал перевод «Сказок, рассказок и небылей» на русский язык, я же рискнул написать роман о жизни А. Барабанова, в жанре «фантастического реализма», не называя, при этом, самого Автора – русским или немецким писателем – ибо всё талантливое на свете принадлежит всему человечеству. Как Пушкин, Гофман или Бах…
Погиб Афанасий Барабанов случайно и нелепо, совсем молодым – в 1836 году, 25 лет от роду.
Игорь ФАРБАРЖЕВИЧПРОЛОГ
Там русский дух… там Русью пахнет!Александр ПУШКИН– Ва-ась! – раздался со второго этажа старинного двухэтажного дома № 2 нетерпеливый девичий голос: – Ва-а-ся!.. Спишь, что ли?!..
Голос принадлежал девушке-подростку лет четырнадцати, с тонкой спортивной фигурой, рыжими растрёпанными волосами, разбросанными по узким загорелым плечам, с «фенечкой» на левом запястье. Высунувшись из окна по пояс, она обратила своё миловидное веснусчатое лицо к раскрытому балкону соседа.
Было 20 мая – преддверье жаркого лета. Во дворе на верёвках сушилось чьё-то бельё, жужжали мухи, жуки и пчёлы, пищали комары, гудели шмели, стрекотали кузнечики. В ветках деревьев скандалили утренние воробьи, в небе щебетали ласточки, цветастая бабочка бесшумно присела на анютины глазки, что росли на цветочной клумбе.
Из раскрытого окна «дворницкой», что располагалась под всем домом № 2, где жил дворник всего большого двора в десять многоэтажек – Семён Фёдорович, о котором мы ещё расскажем много чего интересного, молодой голос Окуджавы выводил:
…Исторический романСочинял я понемногу,Пробиваясь, как в туман,От пролога к эпилогу.Каждый пишет, что он слышит,Каждый слышит, как он дышит,Как он дышит – так и пишет,Не стараясь угодить.Так природа захотела.Почему – не наше дело,Для чего – не нам судить…А на старой вишне, рядом с домом, чутко дремал дворовый Мудрый Ворон.
«И что она нашла в этом Васе?… – разморённый жарой размышлял он про себя. – Обыкновенный молодой человек шестнадцати лет. Ну, высокий… Ну, голубоглазый… Ну, блондин… Подумаешь, отличник Гуманитарной гимназии!.. Да мало ли, кто хорошо учится! Собирается, видите ли, стать издателем! Скажите, пожалуйста! Смирдин! Брокгауз и Эфрон!.. – Ворон был очень старый, кого-то когда-то знавал лично. – И самое главное, где деньги возьмёт на эту блажь?… Сейчас, чтоб напечатать дешёвую рекламку, столько денег достать нужно – запыхаешься! А уж издавать книги – это же сколько тысяч потребуется!.. Ни тебе знакомых банкиров, ни богатых друзей… А если б и были, кто даст на эти фантазии хотя бы копейку?!.. М-да! Не повезло Марии. Умная девчонка, с семи лет занимается в Спортивном колледже, а связалась Бог знает с кем!..»
…Вымысел не есть обман,Замысел ещё не точка.Дайте дописать романДо последнего листочка.И пока ещё живаРоза красная в бутылке,Дайте выкрикнуть слова,Что давно лежат в копилке…Мудрый Ворон прикрыл глаза и собрался было ещё подремать, но «умная Мария» вновь загорланила на весь двор:
– Ва-ась! А, Вась?! Выдь! Сказать чё нужно!..
– Тьфу ты! – Мудрый Ворон, взмахнул крыльями и, уже пожалев, что похвалил Марию, полетел соснуть в чахлых дебрях городского сада.
Сосед Вася – он же Василий Барабанов – вышел, наконец, на балкон. Был Вася высоченного роста, щёки – кровь с молоком, хотя молоко терпеть не мог, со светло-русыми вихрами и в очках.
– Привет, Князева!.. – невозмутимо произнёс он. – Чего орёшь?
– Вась, – затараторила девушка, – ты в полночь свободен?
– Дурацкий вопрос! – не удивился ему Вася. – Естественно, свободен. Потому что сон, Маша, это ночной отпуск от всех дел на свете! А в чём «проблэм»?…
– Нужно сходить на чердак.
Он глянул на неё озадаченно:
– Обязательно в полночь?…
Маша высунулась из окна ровно настолько, чтобы из него не выпасть, и доверительно зашептала на весь двор:
– Я сегодня ночью НЧО видела…
– Чего?…
– «Необъяснимый Чердачный Объект», – просветила его Мария.
– В смысле?…
– Ну, привидение на чердаке встретила… – сказала она таким тоном, словно каждый день его там встречала. – Прикинь? Дух молодой женщины. Чуть сознанку не потеряла…
Вася глянул изумлённо:
– Так… Уже интересно…
– Не веришь?…
– Ты рассказывай, рассказывай…
– Знаешь, как перетрухала, когда она… то есть, оно… на меня двинулось? Пулей с чердака вылетела! Еле дверь успела захлопнуть. А оно… то есть, она… завыла из-за двери: «Выслушайте, прошу вас!..»… – Мне показалось, что она… то есть, оно… хочет доверить какую-то тайну…
– И чего не выслушала?
– Ага, щас!.. Знаешь, как одной страшно?… Пойдём, Барабанов! – умоляюще произнесла она и тут же схитрила: – Тебе, между прочим, как будущему журналисту, будет интересно…
– А ты чего на чердаке делала?
– С матерью поссорилась… Я как с матерью поссорюсь – сразу на крышу, через слуховое окно. Летом, конечно… У меня в запасе пара ключей есть. Там и провожу весь день.
– А ключи откуда?
– У нас остались, когда мать была дежурной подъезда… Знаешь, как клёво на крыше! Нацеплю наушники и – балдею! Никто не пилит, не читает нотаций… Накуплю сушек, лимонаду, отключу мобилу – и будто одна на всём свете… А когда в небе звёзды – то и одна во Вселенной…
– Здорово! – немного позавидовал Вася. – А я там никогда не был…
– Так пойдём! Зачем упускать такую возможность? Небось, на звёзды только в планетарии смотрел…
Вася снял очки и повертел их в руках.
– Ладно, – и вновь нацепил их на переносицу. – Излагай, как дело было…
– Значит, пойдём?! – обрадовалась она.
– Посмотрим… Ты дальше рассказывай…
И Мария уже подробно рассказала, что вчера, после полуночи, когда спустилась с крыши на чердак, ей вдруг показалось, что в одном углу что-то светится. Приглядевшись, она увидела мерцающую огнём женскую фигуру. Маша так и замерла от страха. И как только светящаяся женщина стала к ней приближаться, Князева заорала на весь дом и стремглав бросилась к выходу. Едва успела запереть дверь чердака с другой стороны, как услышала за ней печальный женский голос:
– Выслушайте меня, прошу вас…
После этих слов Маша опрометью кинулась вниз, на свой этаж и, несмотря на то, что поругалась с матерью, и стала, что есть силы, стучать в дверь своей квартиры. Мать, конечно же, её впустила и спросила, что случилось и где она пропадала весь день. Пришлось наврать, что гуляла до поздней ночи с девчонками, а закончила враньё тем, что только что убежала от какого-то маньяка, спокойно разгуливающего по их району. Мать пообещала завтра же поставить об этом в известность руководство Мэрии, затем покормила дочь ужином и отправила в постель.
Ночью Маша почти не спала – всё ей казалось, что с чердака, через вентиляционный люк, просачивается светящаяся женская фигура.
– О’кей, – сказал Барабанов, выслушав Машин рассказ. – Сегодня после полуночи поднимемся на чердак…
– Ура-а-а! – завизжала от радости Князева. – Мои тебе «чмоки»!
– Ладно, до вечера!.. – и Вася скрылся в своей квартире.
…В старинном двухэтажном особняке, под номером два, стоявшем на углу Карамельного переулка и улицы Героев 1812 года, жили четыре семьи. По архивным данным, дому было более двухсот лет. Кто в нём жил когда-то, не знал никто, кроме дворника Семёна Фёдоровича, но все его познания по истории дома жильцы относили к тому, что дворник любил выпить, а когда выпивал, то фантазировал похлеще барона Мюнгхаузена.
По версии Сергея Фёдоровича, этот дом, ещё в конце 18 века построил инспектор зуевской гимназии. Когда же он уехал на повышение в Москву, то продал его немецкому издателю, который купил дом для своих русских родственников. А уж после революции 1917-го года, дом национализировало пролетарское государство, разделив на четыре квартиры, в которых стали жить советские жильцы или квартиросъёмщики.
За все годы, начиная с 1918-го, «дом на Карамельном» знал многих жильцов. Одни были расстреляны в первые годы Советской власти, как «буржуазные элементы», другие погибли в Отечественную войну, кто-то получил новые квартиры, кто-то уехал из Зуева навсегда.
Мария и Василий проживали на втором этаже и были соседями по площадке. Мария жила в квартире № 3, Василий – в квартире № 4.
Князева училась в восьмом классе Спортивного колледжа, а Барабанов заканчивал десятый класс Гуманитарной гимназии, и через год собирался поступать на издательский факультет зуевского Книжного института.
И Маша, и Вася жили со своими мамами. Машина мама – Людмила Петровна – работала курьером в зуевской мэрии, а Васина – Ольга Евгеньевна – служила актрисой в местном драмтеатре.
…Вася сразу поверил рассказу Маши. Во-первых, она никогда не врала, во-вторых, сам верил в подобные истории с детства.
Спустя пять минут Барабанов звонил в газету «Зуевская молодёжка», с которой сотрудничал уже не первый год, и пообещал Валере Бегуну – заведующему отдела «Тайны и сенсации», что для воскресного выпуска выдаст захватывающий материал с уникальными фотографиями. О чём он – Барабанов пока не сказал, чтобы не быть голословным, но если «сойдутся звёзды», материал появится суперкрутой. И попросил Валеру оставить «подвал» последней страницы за ним.
А Людмила Петровна обрадовала дочь днём по телефону, что, наверное, к осени они переедут в новую двухкомнатную квартиру на окраине, так как дом в Карамельном переулке прибирает к рукам одна «богатенькая» фирма, которая собирается перестроить его в супермаркет. Магазинов в микрорайоне было мало, и мэрия дала добро. А квартиры всем жильцам дома купят сами бизнесмены.
Эта новость никак не порадовала Машу. Во-первых, нужно будет менять школу или «пилить» в Центр из такой дали. Скорей всего «пилить» – попробуй найти таких подруг, с которыми дружила целых восемь лет, а с некоторыми даже и больше, ещё с детского сада. во-вторых, её соседом, уж точно не будет Вася Барабанов.
Когда впервые пятилетний Васенька взял трёхлетнюю Марусю за руку, все во дворе, включая «подъездных бабушек» соседних пятиэтажек, прозвали их «женихом и невестой». Маша тогда ещё ничего не понимала о своём новом «жизненном статусе», зато Вася, в отличие от многих мальчиков своего возраста, не только не убежал весь красный от стыда, а лишь сильнее сжал Машину руку, неся за Марусю мужскую ответственность. Эта одна из черт его характера – идти поперёк всех мнений – заслужила непререкаемое уважение со стороны не только жителей двора, но, в первую очередь, со стороны самой Маши. Вася стал для неё самым верным и единственным другом на всём свете.
Для Васи Маша была тоже надёжным товарищем, но свои влюблённости он источал и на других девочек, как во дворе, так и в школе. Однако, само присутствие Маши Князевой на свете каким-то странным образом сводило на нет все его старания с представительницами противоположного пола. В конце концов Барабанов понял, что пора сдаваться на милость Марии, и даже мысленно уже не сопротивлялся этому. Он дал себе слово, как только через два года она поступит в Институт спорта – подарит ей зримую надежду их будущих отношений. Но пока решил не говорить об этом. Если дарить радость каждый день, то радость, в конце концов, превратится в привычку. А привычка, как известно, убивает радость.
…Ровно в полночь они поднялись к чердачной двери. Маша неслышно открыла её ключом, а Вася включил фонарик. Яркий луч осветил тёмное и таинственное пространство.
Друзья вошли на чердак.
Вокруг, на старых деревянных балках покачивались лохмотья пыльной паутины. Запахло кроличьим помётом. Когда-то, лет двадцать тому назад, в первой квартире жила семья директора рынка, жена которого разводила кролей на продажу.
– И как ты каждый день через это всё пробираешься?… – удивился Вася, кривясь от удивительно стойкого запаха.
– Зато потом сразу в Рай попадаю… – ответила Маша.
– «Пэр аспэра ад астра»!.. – прокомментировал Барабанов.
– Чего? – не поняла она.
– «Через тернии к звёздам»! – перевёл он с латыни.
– А-а… Этот фильм я видела… – кивнула Маша.
Барабанов направил луч в разные стороны, осветив фонариком деревянные стены, пол и потолок в балках.
– Ну и где он, твой НЧО?… Уже начало первого…
– Наверное, часы отстают…
На смартфоне было – ноль часов 12 минут…
Они обошли чердак два раза, заглядывая за каждый угол – никого…
– Вон там она появилась… – показала Маша пальцем.
– Эй! Выходите, пожалуйста! – учтиво предложил Вася привидению-невидимке.
– Тише! – зашептала Князева. – Ты это… не очень…
На его приглашение никто не явился.
– Вот, прокол! – с досадой произнёс Вася. – А я уже материал в газету анонсировал.
– Наверное, обиделось! – виновато сказала Маша. – Оно ко мне… то есть, она – как к человеку, а я поступила, как дурында…
Они обошли чердак в третий раз. Он оставался таким же пустым и тёмным, но уже не таким таинственным.
– Пустой номер! – резюмировал Барабанов. – А может у твоего НЧО сегодня выходной день? То есть, «выходная ночь»…
– Жаль! – опечалилась Маша. – Она… то есть, оно, наверное, хотело сказать что-то очень важное…
Друзья уже направились к выходу, как вдруг угол чердака, на который показала Князева, озарился неясным сиянием, и перед ними явилась светящаяся женская фигура.
Маша невольно прижалась к Васе.
Барабанов быстро направил смартфон на привидение. Однако, глянув на экран дисплея, с изумлением увидел, что хоть он и светился голубым цветом, никакого изображения на нём не было, словно объектив был направлен в пустоту. Вася стал нажимать на все кнопки смартфона, но тот словно «завис». И только тогда он сообразил, что перед ними некая сущность из потустороннего мира.
Маша энергично потянула его к выходу, но Барабанов, крепко взяв её за руку, как в детстве, и спокойно спросил приближающуюся к ним женскую фигуру:
– Кто вы?
– Я дух Татьяны Филипповой… – отчётливо ответило привидение тихим печальным голосом. – Её тень… Когда-то жила в этом доме… Прошу вас, выслушайте меня… И помогите… Ничего плохого я вам не сделаю…
– Хорошо, – сказал Барабанов. – Только больше не приближайтесь ни на шаг…
Фигура таинственной Татьяны послушно остановилась:
– Спасибо… Прошу садиться…
И показала рукой на два пустых фанерных ящика позади них. Вася и Маша присели.
– Только, по возможности, сократите вашу историю до самого главного, – попросил он её.
– Не волнуйтесь, – продолжил дух Татьяны. – Все события Прошлого, соединившись с Настоящим, продлятся мгновенья… Итак… 12 января 1836 года, дорожный дилижанс, из Вязьмы в Москву, привёз меня утром на Тверскую заставу…
Часть первая
НАЧАЛО ПУТИ
Глава I
ТВЕРСКАЯ ЗАСТАВА
Листок иссохший, одинокий,Пролётный гость степи широкой,Куда твой путь, голубчик мой?Денис ДАВЫДОВ12 января 1836 года, во вторник, к восьми часам тридцати минут утра, в Москву, на Тверскую заставу из Вязьмы, подъехал дорожный дилижанс на полозьях, запряжённый четвёркой каурых лошадей, облепленный на важах и горбке ручной кладью – от сундуков до корзин – с зажжёнными фонарями на крыше.
Между двух невзрачных, стоявших по обеим сторонам дороги домиков караульни, носящей красивое название кордегардии, покачивалось на толстой, покрытой инеем цепи шлагбаума пёстрое бревно, расчерченное попеременно чёрными и белыми полосками. Оно висело на двух фонарных столбах у чугунной ограды, примыкавшей к дорожному полотну. Рядом стояли кирпичные столбы с двуглавыми орлами.
Радостно залаял старый лохматый пёс Пушкарь – он узнал ямщика, у которого для него всегда были припасены вкусные гостинцы. Будь Пушкарь человеком, наверняка бы носил звание почётного часового-ветерана, как прослуживший на заставе всю свою жизнь – целых четырнадцать лет, а может быть даже и был бы награждён начальством каким-нибудь орденом «За собачью верность и преданность».
Ямщик Гаврилыч – бородатый увалень в волчьей шубе и в шапке по самые брови, с жёлтым суконным вершком и черною овчиною опушкою, опоясанный жёлтым шерстяным кушаком, – тяжело спрыгнул с облучка и, погладив пса по холке, высыпал на снег горсть куриных костей:
– Грызи, обжора, не бойсь!.. Косточки мягонькие, как раз для твоих трёх зубов!..
Часовой-инвалид, дежуривший у шлагбаума – тот, что помоложе – крикнул Гаврилычу: «С возвращеньицем!» и побежал в тот из двух домиков, увенчанных с двухглавыми орлами, в окне которого горел свет – сообщить начальству заставы о прибытии нового экипажа.
Но на крыльцо уже вышел сам унтер с рябым, заспанным лицом, с зажжённым фонарём в руке и наброшенной на плечи шинелью Караульный офицер спустился к дилижансу, открыл дверцу, со стеклянным окошком и бархатными занавесками и, подняв над головой ручной фонарь, заглянул в экипаж. Скорее всего, по привычке, чем строго, произнёс скрипучим простуженным голосом:
– Приготовьте паспорта и подорожные, господа!..
В душном полумраке, на двух диванах, обитых красным бархатом и стоящих друг перед другом, расположилось четверо пассажиров. Увы! Прилечь в дилижансе было нельзя – не то, что в «ямских санях» – оттого и прозвали насмешливо новый дорожный экипаж «нележанцем».
На левом диване, почти касаясь головой потолка, сидел рослый гусар лет сорока пяти. Поверх зелёного доломана и зелёных чакчир, на нём был надет ментик бирюзового цвета, с серыми крупными завитушками мерлушкового меха на воротнике. На коленях лежал кивер – как и полагается, с красным плетёным кутасом и султаном из белого заячьего меха.
Соседом бравого гусара оказался молодой человек, похожий на студента, лет двадцати пяти, в усах и с короткой бородкой, в лисьей шапке и в длиннополом зимнем пальто, облегавшем худощавую фигуру. Из-под него выглядывали клетчатые брюки модного покроя. В руках он держал вязаные рукавицы, отороченные той же лисой. Ноги были в тёплых кожаных башмаках.
На диване напротив насторожённо замерла миловидная барышня лет девятнадцати, в наброшенном на беличий полушубок тёплом покрывале. Всю дорогу – из Вязьмы до Москвы – гусар бросал на неё свой бравый огненный взгляд, отчего чувствовала она себя неуютно, густо краснела и делала вид, будто дремлет. Лишь изредка приоткрыв глаза, с любопытством взирала на молодого человека, впрочем, как и он на неё.
Слева от миловидной барышни врос в диван тощий господин средних лет, с бледным лицом Кощея – без улыбки и без волос на голове – в зимнем плаще, подбитым бобровым мехом, с цилиндром в руках. По тому, как он постоянно шуршал, словно мышь, какими-то бумагами, поднося их к близоруким глазам, вооруженным очками в серебряной оправе, можно было с уверенностью сказать, что был он канцелярским чиновником.
Приезжие передали документы унтер-офицеру, а гусар и молодой человек, похожий на студента, воспользовавшись вынужденной остановкой, вышли из возка поразмять ноги. Молодой человек сразу заметил высокий рост, статную осанку, ширину плеч и даже, чёрт подери! – некую привлекательность своего соседа, несмотря на несколько шрамов на лице, которые, если говорить честно, не украшают никого, даже самых отважных поручиков.
Морозным конфетти дунула в лицо лёгкая метельная пыль. Однако ж после духоты в карете от человеческого дыхания, запаха свиной кожи, что обтягивала возок, и дешёвых женских духов, приятно было вдохнуть полной грудью ранний московский воздух.
– Кажется, добрались! – удовлетворённо пробасил гусар, глядя в сторону Кремля и, щёлкнув каблуками чёрных ботиков, представился первым: – Агафонов Пал Львович! Отставной поручик 2-го лейб-Гусарского Павлоградского полка!
– Атаназиус Штернер… Книгоиздатель… – ответил его попутчик с лёгким акцентом, что сразу же выдало в нём иностранца.
Молодые люди пожали руки друг другу.
– Уж простите меня, господин Ата… Атаз… словом, господин Штернер… – отставной поручик нетерпеливо повертел головой по сторонам. – Еле выдержал, ей-Богу!.. – и решительно шагнул в заснеженные кусты боярышника, росшие рядом с дорогой. – Ящик шампанского выдули, не меньше! – хвастливо донёсся из темноты его рокочущий бас. – Хотел даже возок остановить, да девицу постеснялся… Одни сплошные неудобства с этими барышнями! То жениться заставят, то невинный анекдотец не смей рассказать в их присутствии!..
Молодого человека немного смутила столь откровенная выходка нового знакомого, тем более, что невдалеке от караулен стояла хозяйственная пристройка для подобных нужд. Но виду он не подал, лишь отошёл от кареты шагов на пять.
– Наверное, был веский повод для веселья?… – молодой человек чуть повысил голос, перекрикивая метель и доставая из внутреннего кармана шубы дорожный хьюмидор.
– Ещё какой повод! – продолжал горячо вещать гусар из-за кустов. – Встреча с армейским другом Иваном Оглоблиным, чёрт его дери! Мы вместе с ним дрались с «лягушатниками» под Вязьмой! Ранили там его, а меня Бог миловал. Отвёз я Ваньку в полевой госпиталь, и двадцать три года с ним больше не виделись. И вдруг – бабах! Еду давеча по делам через Вязьму, и у Троицкого собора встречаю… кого б вы думали?
– Вашего друга, – ответил Штернер.
– Точно! Его! – удивился отставной поручик верному ответу молодого человека, выходя к карете и принимаясь без смущения завязывать тесёмки на чакчарах. – Да ещё под ручку с женой и дочками! Представляете?! Ну, прямо сцена из водевиля! От изумления я чуть из экипажа не вывалился. Оказалось, что его благоверная, будучи сестрой милосердия, выходила Ивана, а тот в благодарность на ней женился! Ну не дурак ли?…
– Почему дурак? – не понял Атаназиус.
– Да потому, что дослужился только до ротмистра! А мог бы и до майора – с его-то талантами! А какая служба средь бабьих юбок!.. Ну, не обормот ли?…
– И вы ему об этом так прямо и сказали? – удивился молодой немец.
– Да нет, промолчал… – с обидой в голосе ответил гусар, словно и впрямь сожалея о том, что не высказал всё в глаза своему другу. – Пожалел его, дурака, да-с!.. Ну, а потом до утра пробками в потолок стреляли!.. Воспоминаний целый воз!.. И как отступали под Смоленском, и как друзей хоронить не успевали, и как всыпали «лягушатникам» под Вязьмой, «по самое 22 октября»!.. Пардон!.. – Агафонов подозрительно глянул на Штернера. – Надеюсь, вы не из Франции?…