- -
- 100%
- +
Пролог
– Поберите демоны это проклятое болото! – выругался Эрнальд, когда полуразвалившаяся повозка, запряженная исхудалой лошадью, в который раз увязла в грязи. – Эй, Ульвин, слезь-ка, посмотри, в чём там опять дело, а то чёртова кобыла будто взбесилась!
Как только путники три светлых дня назад въехали в заболоченную дельту реки Ривершед, с трёх сторон окруженную нагорьем, кобыла была сама не своя, Великая река несла свои воды с далёких ледников на юге, протекала через всю империю, огибала новую столицу, Лиосинс, и срывалась со скал могучим грохочущим водопадом в Долину Снов, после чего впадала в Дождливое Море на севере.
В дельте Ривершед разливался в свою полную силу. Когда-то Долина Снов была заселена кочевыми племенами, свободными от власти императора горцами и пещерными жителями, постоянно враждующими меж собой. Те народы селились около реки, выращивали по её берегам рис, пасли несметные стада коз и табуны лошадей, а по ночам забирались в свои пещеры и прочие укрытия в неприступных скалах. Сейчас же здесь не было ничего, несмотря на близость к столице. Ни крупных замков, ни городов, да и деревень толком тоже. Дикая природа, естественный заповедник, рай для всякой живности.
– И зачем мы вообще пошли здесь? – огрызнулся Ульвин, неохотно слезая с повозки. На вид это был низкорослый худой человек с изъеденным оспой лицом, обмороженным кончиком носа и редкой рыжеватой бородой, росшей проплешинами. Его порванные сапоги тут же увязли в грязи, и он осторожно проверил длинной тростью устойчивость почвы под ногами. Ещё не хватало оказаться по горло в трясине.
Вокруг всё нестерпимо хлюпало и булькало, а уж смрад стоял такой, что собственное дерьмо, казалось, пахло приятнее. Уже три дня они пробирались по этим местам, где не было ни единого деревца вокруг, насколько видел глаз.
– Проклятые земли. Надо было обойти через горы, спуститься к Заливу Покоя, а там нанять какого-нибудь рыбака.
– Не ворчи, – ругнулся на него Эрнальд – худой, как жердь, с курчавой головой. – Путь через горы куда длиннее и опаснее. Там водятся пумы и снежные барсы. А ещё горцы, будь они неладны. Разве мы вдвоём сможем отбиться от горцев?
– Я слышал, что император Эклипсе, как трон занял, первым делом восстановил торговлю с северными королевствами. А потому начал строить короткую дорогу через нагорье, соединяющую Тихую Гавань и Лиосинс, – заметил Ульвин, на что Эрнальд только отмахнулся.
– В том и дело, что только начал. А работа встала, потому что горцы перебили и ограбили рабочих. Теперь же наёмные отряды императора гоняют их по округе, да разве угнаться за теми, кто в горах родился и знает каждую щель? Их оттуда только ядом выкуривать.
– Как будто разбойники нападают на обозы только в горах, – сплюнул Ульвин. – Мы с тобой полстраны проехали, чего уж нам бояться.
С тех пор, как Эрнальд и Ульвин выдвинулись в свой далёкий путь к берегам северного моря, в их родном краю, должно быть, новая весна давно сменила затянувшуюся зиму. Ночи становились короче и теплее, а дни дарили ароматы набухших почек и первых цветов.
– Мне хватило сполна этих проклятых гор! – проскрежетал Эрнальд, еле справляясь с разволновавшейся лошадью. – Помнишь, как нас чуть не разодрали ночью? – спросил он со злой усмешкой, указав на свою забинтованную грязной тряпкой руку. Клыки свирепого вепря прошлись как раз по Эрну, и зверь растерзал бы его, кабы Ульвин вовремя не проткнул того копьем. Теперь пятнистая волосатая туша лежала на их телеге, значительно усложняя передвижение деревянных колес, да и мясо у кабана было жёсткое и вонючее, зато шкура – теплая. Ульвин знал, что его жена и дочери, оставшиеся дома, порадуются такому подарку.
Колесо застряло крепко и разбрызгивало вокруг себя жидкую грязь. Ульвин попытался толкнуть повозку, проклиная мысленно ленивого ублюдка Эрна, с чего-то взявшего, что может помыкать им, словно своим слугой. Это у высоких лордов и императоров имелись подобные глупости, а у них – простых бедняков – текла совсем иная жизнь.
– Лично мне лучше уж в горах и холоде ночи коротать, чем в этом зловонии! – буркнул Ульвин, снова налегая на поклажу обеими руками. Поддалась. Лошадёнка в тот же миг резко рванула вперёд, обрызгав грязью с ног до головы.
– Твою ж мать! – не сдержался он, смачно сплюнув, и болото булькнуло в ответ совсем рядом, словно посмеиваясь. Кобыла заржала, Эрн стегнул её прутом по боку и натянул поводья, разражаясь бранью. Ульвин глянул на серое небо. Солнце уже клонилось к западу, и горизонт разгорался пламенем. Зловещее время близилось, совсем скоро сумерки вновь окутают землю.
Ульвин с детства побаивался темноты, хоть и никогда никому в этом не признавался, но здесь, в этих мерзких болотах, на него нападал прямо-таки суеверный ужас, и все сказки бабок, над которыми всегда хохотал Эрн, казались реалистичными.
– Ну, чего ты там, заснул? – раздраженно окликнул его Эрнальд, и Ульвин, опомнившись, побежал вперёд, нагнал повозку и ловко на неё вскочил. Что бы ни говорили о его возрасте, а он всё ещё чувствовал себя крепким, как и в юношеские годы.
Дальше ехали молча. Лошадь недовольно фыркала, болото хлюпало, где-то восточнее от дороги тёк один из рукавов реки, а солнечный бог плавно тонул за западными скалами, погружая дно долины в угрюмый непроглядный мрак.
– Слышал, что в столице снова траур? – прервал зловещее хлюпанье Эрнальд, потянувшись с высоким сиплым звуком. Промозглый ветер, налетевший с севера, растормошил его кудри, разбросав по морщинистому лицу. – Вроде невеста императора, леди Лиру, сбросилась с башни.
– Будешь много болтать – когда-нибудь лишишься языка, – Ульвин хмыкнул, с опаской оглянувшись по сторонам. Тени наползали, сгущались, будто следили за ними, навевали зудящую тревогу и пробуждали притихшие суеверия.
– Да брось, здесь император точно не услышит, – хохотнул Эрнальд, почесав бок. Телега подпрыгнула на кочке, и тот чуть не свалился, но вовремя вцепился в поводья. – Жаль, если так. После гибели леди Сапфиры наш венценосный долго не решался искать новую невесту.
– Да… Леди Сапфира могла бы стать достойной императрицей и примирить корону со знатью Цитадели. Поговаривают, что лорд Израфел не забыл смертный приговор, вынесенный новым императором его брату, Ориону, а потом ещё и сестра… – нервно ковыряя ногти, поделился мыслями Ульвин. В империи карали за сплетни, касающиеся личности императора. В народе находилось много недовольных, да молчали, испугавшись пыток. Шпионы Эклипсе повсюду рыскали, слышали даже писк крыс в сточных тоннелях, от них не скрыться.
– Так Орион же сбежал, – вспомнил Эрнальд, почесав подбородок. – Незадолго до того, как нынешний владыка расправился со своим отцом. Говорили, его на тот момент в столице не оказалось, благодаря чему и спасся. А так бы последовал за прочими советниками свергнутого императора Альбо. Эклипсе всех вроде бы на кол посадил прямо под окнами своих покоев.
– Даа… что-то такое помню, болтали, – поёжился Энральд. Страна содрогнулась в те роковые дни. Пролилось много крови, которая вытекала из Белого Дворца целыми ручьями, так, что даже и без того мутные воды Залива Покоя окрасились в бордовый.
Погиб добрый и милостивый император Альбо, его императрица – Серебрель и их старший сын – кронпринц Лазарэль. И всех убил Эклипсе, омыв свои руки кровью родичей. Жрецы молились богу солнца, чтобы тот покарал отцеубийцу немедленно, но боги оказались глухи; по их канонам Эклипсе значился законным наследником престола, несмотря на способ его получения. Но народ взбунтовался, восстали несколько влиятельных лордов, жаждущих свергнуть кровавого самозванца, удавить тиранию в самом зачатке. Распространяли сплетни, что Эклипсе и вовсе не был сыном Альбо, а являлся ублюдком, зачатым императрицей с каким-то выродком из северных стран.
Но, к ужасу мятежников, у молодого императора нашлись и сторонники, да и сам он уже в пятнадцать лет показал себя смелым и решительным лидером, чем вдохновил жаждущих справедливости воинов.
Ему удалось подавить восстание, и с тех пор империя вот уже двенадцать лет живёт под гнётом страха и тотального контроля.
– Тиран, омывший родной кровью путь к трону, проклят богами.
– Если и проклят, то проклятье пало на его приближенных. За всё время правления так и не женился, не заимел наследников, – сказал Ульвин, на что Эрнальд скептически скривил рот и сплюнул в проплывающую мимо них зелёную жижу.
– Да молодой он ещё, успеет. Хотя… третий десяток, а лорды не особо стремятся родниться с правителем.
– Откуда тебе-то знать? – хохотнул Ульвин. – Моя тётка служит кухаркой в Лиосинсе, я виделся с ней в городе, когда ходил на рынок. Растрепала по секрету, что часто молоденькие девицы в столицу едут со своими батеньками в надежде понравиться, да положеньице поправить, да только император на них не смотрит.
– А куда ж он смотрит? – прыснул Эрнальд. – Когда кругом столько высокородных красоток. Может, боги всё же прокляли властелина-то? Неполноценный, может, какой?
Оба расхохотались, на миг позабыв об осторожности и недружелюбной обстановке.
Но вдруг позади послышался совсем уж странный звук, от которого у Ульвина похолодело в груди. Грозное рычание дикой кошки вперемешку с надрывным карканьем степного падальщика. Кобыла снова дёрнула поводья, пронзительно заржав.
– Да тихо ты, кляча! – одёрнул её Эрнальд.
– Что это было, Эрн? – спросил Ульвин, оглядываясь назад. Тьма как будто ползла вслед за ними, окутывая широкую дорогу меж рукавов огромной реки, цеплялась щупальцами за пни и кочки, шелестела порывами промораживающего до костей ветра.
– Откуда мне знать? Может, птица какая? Они здесь повсюду, ловят лягушек, – усмехнулся Эрнальд, потирая урчащий живот. Два дня назад Ульвину удалось подстрелить одну цаплю, и они плотно отужинали, пожарив её на костре. Хоть какое-то разнообразие после несъедобной и жёсткой кабанины. Но этот звук, явно, не походил на крик цапли или какой другой болотной жительницы.
– А… может, проклят не только император, но и вся империя? – осторожно спросил Ульвин, всё ещё внимательно всматриваясь в подступающую темноту. Он не считал себя трусом, был отважен во многом, но сейчас, к своему стыду, ощущал, как трясутся колени.
– Пустые суеверия, – отмахнулся Эрн. – Только детям да девкам верить в них, но уж точно не нам с тобой. Если император Эклипсе и продал душу богу Тени, чтобы удержать власть, то мы-то с тобой никаких божественных законов не нарушали, а со всем остальным нам по силам справиться.
– А вдруг он ради той власти заодно и наши души продал, – проворчал в ответ Ульвин.
– Да мало ли что болтают! Про наши края тоже, слышал, собирают невесть что, мол, на роду лорда Риларто тоже порча, но я могу точно сказать, что в Холлфаире и его окрестностях нет никого, кто был бы противен Солнцу, иначе оно бы не одаривало нас так щедро своими ослепляющими лучами.
На это ответа у Ульвина попросту не нашлось. Он хотел было сказать, что и прошедшие две ночи, когда они останавливались на ночлег, ему мерещилось, будто кто-то наблюдает за ними из трещин в темных недружелюбных скалах, нависающих со всех сторон. И этот «кто-то», похоже, не испытывал к ним особой симпатии. Но слова Эрна, хоть и не вселили надежды, а всё же показались достаточно разумными для того, чтобы Ульвин опустил голову и мысленно отругал себя за излишнюю мнительность. Кто может водиться здесь, помимо лягушек и птиц?
Разве что проклятые комары, не дающие покоя день и ночь. Ульвин уже привык к тому, что всё тело нестерпимо чешется, а в ушах стоит постоянный пронзительный писк. Ночь была хороша хотя бы тем, что мелкие кровососущие гады прекращали пищать на пару часов, как только диск луны высоко возносился над болотом.
Путникам пришлось остановиться у кромки дороги, когда совсем стемнело. Эрнальд распряг кобылу и привязал её к телеге, чтобы та не сбежала и не увязла в топях. Лошадь принялась щипать жесткую траву, то и дело тревожно шевеля ушами и вскидывая морду, но Ульвин старался думать, что беспокоит её запах лежащего на повозке вепря.
Взяв нож, Эрн снова отрезал часть мяса с задней ноги зверя, пока то совсем не протухло, и они поужинали у хилого костерка, решив не переводить вяленую оленину попусту. Запасы нужно было беречь, ведь им предстояла ещё и обратная дорога.
После не очень сытной трапезы оба улеглись на расстеленную шкуру освежеванного зверя, и вскоре Эрн захрапел, повернувшись набок, а Ульвин принялся смотреть на мерцающие над головой звезды.
Он думал о жене Мнемосине и о своих милых девочках – Ило и Монике. Монике уже исполнилось восемнадцать, а это значило, что ему, Ульвину, скоро предстоит отдать её замуж, и нет для отца доли горше осознания того, что его родная дочь уже достаточно взрослая для брака. Мнемосина бы не захотела, чтобы будущий жених Моны оказался чужеземцем. Наверняка, она уже подыскала для неё кого-то в Холлфаире, быть может, даже сына псаря Андрера, а если повезёт, то и кого-то из солдат самого лорда. Женщины всегда более разборчивы в вопросах семьи.
Ульвин подумал, что мог бы и сам найти для Моники жениха в замке лорда, где много лет верно служил добытчиком и был на попечении у главного стюарда. В его обязанности входила охота, сбор ягод, грибов и специй для господского стола, а ещё трав и кореньев, из которых лекарь готовил свои живительные отвары. Ульвин попал на службу совсем мальчишкой, и при дворе его уважали и говорили, будто никто во всём мире не знает лучше него особенностей всех растений. Именно поэтому лорд Риларто и послал его вместе с Эрнальдом в это далёкое путешествие к берегам Дождливого моря, где росла сонная ягода, которая могла погрузить человека в вечный сон, близкий к смерти, если съесть её слишком много, а больше и не имела никакой целебной силы или пользы. Ульвин не стал вдаваться в подробности, для чего та понадобилась лорду, любопытством он не отличался. Наверное, дело касалось лечения младшей дочери – леди Ильзет. Бедняжка с пелёнок хворала.
Им предстояло проехать ещё несколько лиг, прежде чем они выедут из Долины Снов и окажутся в месте, где впадает великая река в морские воды. А потом повернут в обратный путь и прибудут в Холлфаир только к началу второй летней декады.
Погруженный в свои мысли Ульвин не сразу заметил, что вокруг стало тихо. Совсем. Даже вздохи, пыхтение и бульканье болота да непрерывное кваканье стихли. Над ними сгустилась давящая зловещая тишина, и темнота окутала со всех сторон.
«Не к добру это, – пронеслось в голове Ульвина, и он попытался отогнать снова охвативший его ужас. – Поскорее бы выбраться отсюда и оказаться дома – слышать тихое посапывание Мнемосины рядом и несмолкаемое журчание реки за окном».
Он закрыл глаза, затаив дыхание, и тут лошадь, как назло, снова занервничала. Встав на дыбы, она едва не перевернула повозку, и её отчаянный визг потонул в непроницаемой тиши.
– Что за? – проворчал сонный Эрнальд, вскочив и протирая глаза. Ульвин сам не заметил, как оказался на земле с обнаженным мечом в руках.
Тревожное предчувствие опасности, никогда не подводившее его чутье, больше не казалось выдумкой суеверного разума. Оно стало почти осязаемым. Ульвин озирался по сторонам, встав в боевую стойку и приготовившись к любой атаке. Он уже мало обращал внимание на мечущуюся в ужасе кобылу и на оторопевшего Эрнальда, сидящего около телеги, но замершего и присмиревшего. Он, наверняка, тоже чувствовал это…
Что-то следило за ними тысячей глаз, впитывало их страх невидимыми ноздрями и будто ухмылялось, наблюдая за попытками сопротивления добычи перед неминуемой смертью. А потом над огромным болотом пронесся промораживающий до костей вой. Гулкий и надрывный.
Ульвин почувствовал на спине чье-то ледяное дыхание и развернулся так резко, что едва не упал. Его руки предательски затряслись, потому он крепче сжал рукоять меча. Тьма обступала их, зажимала в тиски.
– Что это такое? – спросил Эрн тихим, надсадным голосом, потянувшись за копьем. – Разве в болотах водятся волки?
«Это не волки», – хотел было ответить Ульвин, но тут мимо него пронеслась чья-то тень, так быстро, что разглядеть её не удавалось в свете затухающего костра, только смертельное зловоние наполнило ноздри Ульвина. Он повернулся в направлении движения тени и… замер, увидев, что над Эрном возвышается гигантская темная фигура невиданной доселе твари. Когти уже тянулись к плечам товарища, а исполинские крылья бесшумно спускались всё ниже. Кобыла, порвав верёвку, умчалась во мглу с диким визгом.
– Эрн, осторожно! – прохрипел Ульвин, не помня себя от страха, но было поздно. Едва успел Эрнальд обернуться, едва рот его открылся в безумном отчаянном вопле, как острые когти существа сомкнулись на его костлявых плечах, и перепончатые крылья хлопнули, сотрясая смрадный сгустившийся воздух, а спутник Ульвина просто исчез в чёрных небесах.
Меч выпал из ослабевших рук, колени подогнулись, по ним потекло что-то тёплое, и Ульвин только и сумел, что заползти под телегу последним нечеловеческим усилием, после чего лишился чувств.
Глава 1 Холлфаир
Замок Холлфаир, выстроенный в незапамятные времена в месте разлива полноводной реки Эквилибрум на два притока, утопал в красках цветущей зелени. Обласканный весенним солнцем и теплотой после ушедшей снежной зимы, не столь суровой, как несколько предшествующих. Снег ещё оставался на острых пиках, свисал с вершин ледяными шапками, но воздух пах талой водой, сладкой сиренью, нежными яблонями и вишнями, тюльпанами и свежим хлебом.
Главный двор, куда выходили окна покоев Ильзет, жил привычной утренней суетой. В кузне звенел молот, на псарне лаяли собаки, грызущиеся за кость, мальчишки и молодые рыцари тренировались сражаться на деревянных мечах, жрец громко читал свои проповеди, стоя на пороге приземистого храма, чей отлитый позолотой купол отражал солнечные лучи.
За невысокой, но толстой внутренней стеной виднелся, переливаясь в бликах, Эквилибрум, чей поток брал своё начало в далёких ледниках на юге. Река, дарующая жизнь и урожай всей стране, особенно знойным засушливым летом.
Ильзет сидела у окна, подперев худыми руками острый подбородок. Её нездорово бледная кожа, тонкая настолько, что видны паутины вен, слишком долго не знала загара. Взгляд серых задумчивых глаз струился вместе с мерцающей и вечно текучей водой, жадно следил за кричащими белокрылыми птицами, что охотились на резвящихся в волнах крупных рыб с серебряной чешуёй.
Она мечтала тоже отрастить крылья, вспорхнуть ими, прорезая согретый весной податливый воздух, вознестись к редким кучевым облакам и раствориться в небесной лазури. Ей казалось, что это возможно, что там её место, что она рождена для полёта и великих масштабных дел, но волей злого рока вынуждена прозябать в четырёх стенах, брошенная и всеми забытая.
Свобода так пьянила, кружила голову, разжигала воображение и наполняла трепетное сердце такой отвагой и решимостью, что казалось, Ильзет в самом деле способна сорваться и сбежать из родного дома.
Ей было уж девятнадцать лет от роду, а она ни разу не покидала стен замка, в котором родилась. Всё из-за хвори, поразившей с пелёнок и неподвластной ни одному лекарю, даже самому образованному и опытному. Не сосчитать, сколько их приезжало в Холлфаир по приглашению отца – лорда Риларто – да без толку. Все они только ахали, охали, носились с бинтами и жирными пиявками, подолгу о чём-то беседовали с лордом, а меж тем надежды Ильзет на избавление от недуга таяли с каждым днём, неделей, месяцем, словно прошлогодний снег в оттепель. Приезжали ещё жрецы, что глядели надменно с высоты своего сана, словно на диковинную зверушку. Алхимики с сотнями бутыльков и склянок. А ещё был один плешивый безумец, которому стоило увидеть молодую леди, как принялся биться лысой головой об пол, тыкать пальцем и орать какую-то бессмыслицу о проклятии на неизвестном языке. Ильзет хоть и была ещё мала, но хорошо запомнила его полные безумия и ужаса глаза и вонь от гнилых зубов изо рта.
Она так и не знала, чем именно больна, и почему ей регулярно пускают кровь, очищая ту пиявками, от которых чувствовала себя только хуже, слабее, впадала в сонливость и апатию, которую успела возненавидеть.
Слуги и домашние относились к ней с теплотой и сочувствием в отличие от отца и сестры. Но ответов на мучившие вопросы не ведал никто.
Ильзет шила у окна, в тусклых полосах света ясного дня, что расчерчивали спальню надвое. В лучах танцевали пылинки, мутные стёкла давно не знали мытья. Тени же клубились вокруг, толпились в углах, ожидая часа, когда минует закат. Напрягшись, словно ощутив на спине чей-то прилипчивый злобный взгляд, проползший склизким червём вдоль позвоночника, Ильзет затаила дыхание и невольно тронула амулет с крупным лунным камнем, закованным в серебро, что всегда носила на шее.
«Он отпугивает зло…» – наставлял старый алхимик, сморщенный, будто изюм.
«Носи его и будешь здорова», – успокаивала нянька.
Но годы шли, а ничего не менялось. Ильзет часто задумывалась о себе и своей судьбе, о том зле, что подстерегает её в ночи. Настоящее ли оно или выдуманное? Лишь плод воспалённого воображения? Не всё ли равно, если каждая ночь таила в себе очередное испытание на прочность.
Закончив шитьё, Ильзет отложила в сторону пяльца с лоскутом жемчужного шелка, на котором умелыми стежками был изображён герб её дома – малахитовая ваза с горящим внутри пламенем. Нянька бы похвалила, назвала работу утонченной, изысканной и ещё несколькими приятными, но не совсем соответствующими сути эпитетами. Она старалась подбодрить младшую леди, и так «обиженную судьбой», но выходило из ряда вон скверно.
Нет ничего хуже зудящего и ноющего ломотой в конечностях и копошащегося слизняком под рёбрами ощущения собственной неполноценности. Его не прикрыть шелками и бархатом, не упрятать под драгоценности, титулы и знамёна, не купить ни за какие богатства и блага. Клеймо, поставленное на Ильзет при рождении.
Выдохнув и потерев уставшие глаза, она с опаской взглянула на стену над изголовьем кровати, боясь увидеть там доказательства реальности сна. Нянька успокаивала, лепетала что-то о кошмарах. Но Ильзет могла поклясться, что красочный гобелен с изображением лебедей и соколов был изорван в нескольких местах, когда она зажгла свечу. Тем не менее, сейчас он совершенно цел… и даже стал ярче. Наверное, дело и вправду лишь в разыгравшемся после чтения книг воображении.
Ей не терпелось скорее покинуть комнату, очутиться за её пределами хоть на миг. Спальня, словно тюрьма с давящими теснотой стенами. В детстве Ильзет отказывалась входить туда после семейных ужинов, пока стража и няньки досконально не проверят каждый тёмный угол и трещину.
Однако смутное и навязчивое ощущение опасности, притаившейся рядом, никогда не отступало надолго.
Минуя коридор третьего этажа, лестницу и крытый переход, ведущий на внешнюю стену, Ильзет выпорхнула на улицу лёгкой бабочкой. Внешняя стена огибала замок с северо-востока и упиралась в самый берег Ривершеда – правого притока Эквилибриума. Вода в нём была темнее и холоднее, а сама река – глубже, но в излучинах и на отмелях зарастала крупными кувшинками.
Ильзет застала Гэри, когда тот, стоя на коленях у берега, наклонился к течению, чтобы умыть лицо после тренировки.
– Бу! – улыбка, выдающая все оттенки лукавства, придавала лицу младшей леди детский вид. Она лишь на миг взглянула на своё отражение в матово-ребристой глади и отвернулась. Не считала себя красивой: слишком худая и бледная, с угловатой фигурой, лишенной красивых, женственных изгибов, маленькой круглой головой, обрамленной непослушными волосами цвета меди, на которой сверкали миндалевидной формы серые глаза. Нос – кнопка, за что Асти всё детство дразнила её поросёнком. Да и губы слишком полные, похожие, по мнению старшей сестры, на два жирных червяка.
Гэри – сын псаря – рыжеволосый и коренастый паренёк с веснушчатыми щеками и неизменно весёлыми зелёными глазами, дёрнулся от неожиданности, намочив бриджи до колен. Испуг получился весьма натуральным.
– Как это тебе удалось подкрасться незаметно, миледи? – поддразнил он, расплываясь в беззлобной усмешке. Ильзет лишь закатила глаза. Была бы младше, точно шлепнула его плоской стороной палки по лодыжке, но детство давно прошло, а взрослой леди подобный выпад не прибавил бы репутации.