Эмигрант

эпиграф

"Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,

И всё – равно, и всё – едино.

Но если по дороге – куст

Встает, особенно – рябина …"

(Марина Цветаева, "Тоска по родине!..")

Глава 1 Пашка

Морской воздух принес с собой туман и дожди. Павел снял с себя майку и закутал в нее пса.

– Пашка, ну ты чего. Зачем его с собой тащишь, мачеха тебя ругать станет, – заботился друг.

– Пусть ругает. Последнее слово за отцом будет, а его я уговорю, – огрызнулся мальчик.

– Интересно, кто его так, и за что? – удивился Лешка.

– Мой отец говорит, что садистов, которые над животными издеваются, надо отстреливать, – грозно прошипел Пашка.

Вдвоем, пацаны, клацая зубами от прохладного и влажного ветра, дотащили побитого пса до дома Баровских. Помыв и перевязав подбитую лапу дворняги, Пашка устроил его во дворе рядом с домом. Бросил ему старую рваную фуфайку для лежанки. Позже будку сколочу, – подумал парень.

– Опять больных собак в дом тащишь, да сколько можно, Паша, – взвыла мачеха.

– У тебя же была Летяха, болонка вроде, имя-то, какое ей дал заковыристое, – недоумевала женщина.

– Так я ее вылечил и пристроил к соседке. Баба Зина все равно одна живет. С псиной ей веселее, – не понял наезда пацан.

Пашка насупившись, пошел отдавать свой суп псу.

– Сядь за стол, кому сказала. А сам что будешь есть? – спросила Алла.

– Голодный посижу, – с вызовом ответил Павел.

– Ладно уж, иди, ешь свой суп, положу я твоей бродяжке еду, – пожалела пасынка женщина.

Поздно вечером вернулся с работы отец, уставший и голодный. Сергей Тимофеевич прошел на кухню, вымыл руки и сел ужинать. Пашка молча ждал, когда батя поест и подобреет.

Алла тоже молчала. Она давно поняла, что муж все равно встанет на сторону пасынка.

Непонятно почему, но ее муж как будто считал, что подвел своих детей, и поэтому многое им разрешал.

***

Васса Андреевна, первая жена Сергея, умерла три года назад. Пашка тогда учился в седьмом классе. Дочка Оленька – в первом. Сергей все время занятый работой в совхозе, решил, что в доме нужна женщина. Алла ему нравилась и раньше, но лишнего он себе не позволял. Любил Вассу. Хотя, Вассу в совхозе любили все. Ценили и доверяли.

Добрая и веселая, легкая на подъем, она наполняла смыслом жизнь Сергея. Ради ее улыбки хотелось свернуть горы, ею хотелось дышать. А теперь ему как – будто перекрыли кислород.

Алла тоже хорошая женщина, успокаивал себя Сергей, да и Ольге нужна мать. Так принял председатель решение о браке умом, а не сердцем. В совхозе Алла работала бухгалтером не один год, и Сергей знал ее хорошо. Через полгода после смерти жены они расписались.

– Хорошо, Павел, можешь оставить пса, только сам за ним смотри, – согласился отец. И пацан побежал во двор посмотреть, как чувствует себя псина. Он аккуратно подстриг шерсть вокруг ранки, засыпал ее стрептоцидом и снова перебинтовал.

Во двор вбежал Лешка, друг Павла, и спросил, – Ну че, батя разрешил собаку оставить?

– Разрешил! – деловито ответит друг.

– Как назовешь? Уже придумал? – не успокаивался Леха.

– Нет еще, пес старый, у него, скорее всего, уже есть имя, надо посмотреть на какое он станет отзываться, и парни ринулись наперебой выкрикивать клички и смотреть на реакцию пса.

– Тузик, Тузик… – кричал Лешка, – Полкан, Полкан, Мухтар… – вторил ему Пашка. Накричавшись до хрипоты, парни остановились на Шарике. Так в доме Баровских появился новый житель.

– Леха, завтра пойдем на пилораму, мне отец разрешил привезти остатки спила и досок. Скоро осень, псу нужна будка, а то дожди зарядят, да и теплее ему в будке будет.

***

Три года назад. Январь семьдесят девятого в Находке выдался таким, что сухой северо-восточный муссон, казалось, вымораживал саму душу. Он пробирал до костей, но не спасал от другого холода – того, что жил теперь внутри Сергея. Вторые сутки он сидел на жестком стуле в тусклом коридоре городской больницы. Ждал. Стены пахли хлоркой и безысходностью.

Вассе стало хуже ночью. Металась в бреду, задыхалась от кашля, который рвал ей грудь. И мысль, острая, как игла, билась в висках: «Дурак. Почему не повез сразу?». Он, председатель Ново-Литовского совхоза, понадеялся на сельского фельдшера, на травяные отвары, на русское «авось». Не сберег.

На похороны собрался весь совхоз. Женщины плакали и жалели его, сильного мужчину, сломленного горем. Мужики молча курили в стороне, не находя слов. А Павел с Ольгой стояли у края мерзлой ямы, прижавшись друг к другу. Слезы кончились. Осталась пустота и тихое недоумение – как это, хоронят мамку? Какая-то старушка погладила Оленьку по голове и прошептала: «Сиротки…». А Сергей смотрел на сына и не мог поднять глаз. Как он теперь будет жить с тем, что сын знает, что отец не уберег мать?

***

Время не лечит. Оно лишь набрасывает тонкий слой быта на рану. За три года, прошедшие со смерти Вассы, этот слой стал плотнее. В доме жила Алла. С Оленькой, истосковавшейся по материнской ласке, она сошлась быстро. С Павлом было сложнее. Он, почти уже взрослый, хорошо помнил мать, и место рядом с отцом казалось ему занятым незаконно. Он звал ее «тетя Алла» и старался не вступать в конфликты, чтобы лишний раз не тревожить отца. Но за вежливой отстраненностью пряталась обида, твердая и решительная. Обида на отца, который так быстро нашел замену.

Сергею Тимофеевичу Баровскому было сорок пять, но за глаза его называли «стариком». И он не обижался. Душа постарела, взгляд потускнел. Он чувствовал себя именно так – выпотрошенным, лишенным чего-то главного, без чего жизнь превратилась в простое отбывание дней. Рабочий день заканчивался, а домой идти не хотелось. Там ждала правильная, хозяйственная Алла и молчаливое напряжение сына.

«Вот и Пашка скоро уедет», – кольнуло в груди. Дети вырастут, разъедутся. И останутся они с Аллой вдвоем в этом гулком доме, где ему по ночам все еще снилась Васса. Он понимал, что женился ради детей. И ради того, чтобы не выть от одиночества. Пора домой. Надо поговорить с сыном.

Ужин прошел в привычном молчании.

– Ну что, сын, решил, куда после школы?

– А чего ему решать, – вставила Алла. – Ты ж знаешь, он всех собак бродячих в дом тащит. В ветеринары пойдет, ясное дело. Павел даже не посмотрел в ее сторону.

– Да, отец. Тетя Алла права. В ветеринарный.

– У нас в Находке вроде нет такого, – растерялся Сергей.

– В Новосибирский поеду. – Павел поднял глаза, и в его взгляде отец увидел холодную, взрослую решимость.

– Я уже написал им. Узнал про экзамены, про общежитие.

– Новосибирск… – Сергей медленно повторил, словно пробуя слово, которое отдалит его от сына на километры. Оно было чужим, ледяным. – Далеко, сын. Чего ж так далеко?

– Учитель анатомии говорит, там институт сильный, – ответил Павел, и эта простая логика была убедительнее любых споров. Он все решил. И отец понял, что сын едет не столько в институт, сколько из дома. От него, от них.

***

Лето восемьдесят второго плавилось в Находке соленым маревом. Прощание с Лёшкой после выпускного вышло скомканным, полным мальчишеских клятв и грандиозных планов, в которые они и сами верили лишь наполовину. Лешка, одержимый морем, сразу уехал в Ленинград, штурмовать мореходку, и назад не вернулся. Он писал оттуда короткие письма, пахнущие другим, балтийским ветром. А Павел, успешно сдавший экзамены, готовился к Сибири. Новосибирский ветеринарный. Звучало солидно. Но мыслями он все еще был на берегу Японского моря, где волны, разбиваясь о берег, ревели о мощи океана, скрытого за грядой Японских островов.

Новосибирск обрушился на него в сентябре сухим, колким холодом. Этот воздух, лишенный морской влаги, был чужим, он царапал горло и заставлял ежиться в тонкой куртке, привезенной из дома. Там, в Находке, тайфуны приносили наводнения и беды, но они были понятной, почти родной стихией. Здесь же царила иная, континентальная непреклонность. Зимой ударили морозы. Пробираясь из магазина в общежитие, Павел физически ощущал, как стынет кровь в жилах. Влетев в гудящий теплом коридор, он прижимал онемевшие ладони к горячим ребрам батареи и понимал: его гардероб, его привычки, вся его приморская жизнь здесь – неуместный сувенир.

Комната на четверых гудела ульем. Соседи, веселые парни, умудрялись как-то совмещать ночные гитарные бдения с зубрежкой. А учеба требовала всего Павла без остатка. Бесконечная латынь, от которой сводило скулы. Анатомия с ее жуткими препаратами. Гистология, марксистско-ленинская философия… Он барахтался, но тонул. Обычной стипендии хватало на неделю скромной жизни. Попытка подработать грузчиком на станции обернулась проваленными коллоквиумами и презрительным взглядом преподавателя по патологической анатомии.

– Бросишь – в армию загребут, – назидательно бубнил комсорг группы Андрей Веснин.

– Потерпи, Паш, – советовал сосед.

– После третьего курса легче будет, сможем на мясокомбинат устроиться.

Но терпение было не про Павла. Мысль об "академке" сначала показалась дикой, но с каждым днем становилась единственным выходом. Армия. Два года. Это казалось не падением, а спасением. Четкий устав вместо размытых перспектив, казенная форма вместо прохудившихся ботинок. Он взял академический отпуск и, как и предрекал комсорг, загремел в армию. По иронии судьбы – во Владивосток. Снова к морю.

Служить его определили в пограничную часть, а когда командир узнал о неоконченном ветеринарном, отправил к кинологам. Собак Павел любил какой-то простой, понятной любовью. В них не было лжи и компромиссов. В напарники ему досталась Найда – молодая восточноевропейская овчарка с умными, настороженными глазами. Он быстро нашел с ней общий язык, подкармливая припасенными из столовой кусками хлеба с маслом, и Найда отвечала ему беззаветной преданностью.

26 мая 1983 года земля содрогнулась. Мощное землетрясение в Японском море породило цунами. Во Владивостоке выли сирены. Город переполошился. Их часть, расположенная на сопке, почти не пострадала, но доносившиеся снизу слухи были страшными. Вырвавшись в увольнительную через несколько дней, Павел бросился на телеграф.

– Пап, это я. Живы? – слова вырвались раньше, чем он успел вставить в аппарат нужную монету. На том конце провода – треск и тяжелый отцовский вздох.

– Живы, сынок. Вода в доме была, но ушла. Ольгу к тетке отправили, у них школа все равно закрыта. Государство поможет, выкарабкаемся. Вы-то как? У вас там, говорят, совсем беда.

– Нормально, пап. Главное, вы целы.

– Ты держись, солдат. Мозги-то на место встают? – в голосе отца слышалась привычная смесь тревоги и надежды.

– Встают, – соврал Павел. Мозги никуда не вставали. Они метались между прошлым, от которого он сбежал, и будущим, которое пугало своей неизвестностью.

Два года пролетели не быстро. Они тянулись чередой нарядов, учений и коротких писем из дома. Осенью восемьдесят четвертого двадцатилетний дембель, пахнущий морем и собачьей шерстью, появился в деканате Новосибирского института. Он молча забрал документы и в тот же день купил билет до Ленинграда.

Город на Неве встретил его свинцовым небом и парадной, холодной красотой. Переведясь в ветеринарную академию и устроившись в общежитие, Павел пошел искать Лешку. Он бродил по широким проспектам, и отражения строгих фасадов качались в темных водах каналов. Здесь витала история, но повседневность пахла дефицитом и очередями.

Они встретились у входа в мореходку. Лешка, возмужавший, в строгой курсантской форме, и Павел – в выцветшей гражданке поверх армейской тельняшки.

– Ну ты даешь, Баровский! – Лешка тряс его в объятиях. – Я думал, ты уже главный ветеринар Сибири, а ты… Как оно, на границе? – Нормально. Наряды только задостали, – деловито буркнул Павел, хотя мог бы рассказать на целый роман.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.