- -
- 100%
- +
ЧАСТЬ I. ПО ТУ СТОРОНУ ВОДЫ. ГЛАВА 1: «ВОДА НЕ ПОМНИТ»
[1.1: псевдо-амфибия]
«Запись № 4321. Страх — моя еда. Но я не голоден. Мне скучно. Сегодня я объявлю охоту на себя. Хочу, чтобы меня убили с фантазией. Или хотя бы забавно. Делаю это красиво. Через все экраны города. Оценка способов: Лазер — 3/10. Утопление — 1/10 (иронично). Гранатомет — 5/10 (шумно, неэстетично)».
Сансет Бич. Солнце уже садится в океан. Воздух густо наполнен запахами: океана, жареного лука и солнцезащитного крема. Люди жуют хот-доги, обливаются мороженым, целуются на скамейках. Скучная попсовая идиллия.
Все экраны города гаснут одновременно: телефоны, билборды, телевизоры в витринах. На секунду воцаряется тишина, слышно только, как чайки орут над океаном. В следующее мгновение экраны загораются одним лицом: синеволосый молодой человек с льдистыми глазами смотрит прямо в камеру и хищно улыбается. За улыбкой кроется тяжёлый груз вечности.
— Привет, смертные. Зовите меня Сонни. Я бессмертный ундин-упырь и мне, чёрт возьми, наскучила эта бесконечность бытия. Вот, спорим, никогда не угадаете мой возраст, даже не пытайтесь. Ну, ладно, я скажу вам: мне двенадцать тысяч лет. Я пережил все эпохи, все войны, эпидемии. Любовью меня больше не увлечёт ни одна женщина. Друзей нет и предавать некому. Наркотики меня не возьмут. Скука! Но единственное, что меня ещё развлекает — это смерть. Моя не наступает. Поэтому я предлагаю игру. У вас есть неделя. Найдите меня. Убейте. И я открою вам врата в Золотой источник Нави, который исполнит любое желание. Время пошло.
Экран гаснет. Толпа взрывается паникой. Кто-то роняет мороженое, кто-то звонит в полицию, кто-то просто стоит с открытым ртом. Вдалеке воет сирена.
[1.2: полукиборги близнецы Гасги]
На другом конце города, в номере отеля «Сансет Плаза», этот хаос выглядит иначе: отсюда, с высоты, паника кажется далёкой и почти забавной. Дейв в идеальном костюме и с идеальной осанкой стоит у окна, наблюдая, как по набережной бегут люди. За его спиной Де-Во в тактической разгрузке разминает шею, хрустит костяшками.
— Он не человек, — говорит Дейв, не оборачиваясь. — Аномалия. Наша прошивка рассчитана на людей. Придётся импровизировать.
Де-Во усмехается.
— Импровизация — это когда я стреляю, а ты молишься. Погнали.
— Нет. Сначала разведка. Мы не знаем, на что он способен.
— Я знаю. Он — мокрая тряпка, я высушу его.
Дейв вздыхает, берёт со стола пистолет. Другая его рука нащупывает пузырёк в кармане с мутной жидкостью внутри. Достает и секунду смотрит на него, потом прячет обратно. “Сейчас не время”.
— Ты когда-нибудь думаешь, прежде чем открыть рот?
— Только в спящем режиме. А я не сплю.
Дейв закатывает глаза, подходит к голограмме, тычет пальцем в точку на карте.
— Он здесь. Старый аквапарк. Сканер засёк аномалию воды.
— Наконец-то, — Де-Во берёт гранатомёт, смотрит на оружие, на секунду его взгляд стекленеет: — Новое-старое оружие! Спрайт — твой выбор! — восклицает он.
Дейв замирает.
— Ты серьёзно?
Де-Во трясёт головой, выходит из транса.
— Не я. Прошивка. Она диктует мне рекламу.
— Ты киборг, который видит рекламу в голове.
— Лучше, чем твоё лекарство, оно тебя медленно убивает.
Дейв стискивает зубы: досадно слышать такое от близкого, к тому же брата-близнеца. Берёт излучатель со стола.
— Идём.
[1.3: танцующий коп Хонджун]
Где-то внизу, в закусочной «У Джима», время словно остановилось. Закопчённые стены заведения украшены старыми плакатами с изображениями бургеров и колой. Масляный свет ламп создаёт уютную полутень, в которой танцуют пылинки. Запах жареного лука и свежей выпечки смешивается с ароматом кофе, но Хонджун погружён в свой мир.
В его наушниках пульсирует бит “Billie Jean” — ритм настроения в данный момент. Он сидит за столиком у окна, жуёт гамбургер, от которого поднимается пар, и двигается в такт мелодии. Его движения едва уловимы: лёгкое покачивание плеча, едва заметный поворот корпуса, словно он ведёт невидимый танец. Старая полицейская куртка потёрта на локтях, кепка задом наперёд, из-под неё выбиваются влажные пряди волос.
Другие посетители невольно обращают на него внимание. Семейная пара за соседним столиком переглядывается, наблюдая за его плавными движениями. Пожилая официантка в углу удивлённо качает головой, но не может оторвать взгляда от его грациозных движений. Молодёжь у стойки перешёптывается, сплетничая на странного посетителя.
Молодая официантка Мэри с татуировками на руках подходит к его столику, улыбаясь. Её фартук украшен пятнами от соуса, а на бейдже написано «Мэри».
— Ты всегда такой расслабленный? — спрашивает она, вытирая стойку влажной тряпкой.
Хонджун вынимает наушник, не переставая жевать. Его движения отточены, каждое имеет свой смысл.
— Я всегда такой. Проблемы приходят сами. Зачем их искать? — отвечает он, и в его голосе слышится лёгкая улыбка.
Мэри наклоняется ближе, её голос становится заговорщическим:
— Ты слышал про того психованного, который взломал все экраны?
Хонджун проглатывает кусок гамбургера, ухмыляется:
— Слышал. Хакер с чувством юмора.
— А если это правда? Если он бессмертный? — Мэри понижает голос до шёпота.
Хонджун жуёт, его глаза блестят. Музыка в наушниках продолжает задавать ритм его движениям — уже едва заметные покачивания, постукивания пальцами по столу.
— Тогда я возьму у него автограф. Попрошу научить меня не стареть. У меня день рождения через неделю, — отвечает он, и его движения становятся чуть более резкими, словно он отбивает новый ритм.
Мэри смеётся, её смех звучит как колокольчик. Хонджун снова вставляет наушник, напевает: «Billie Jean is not my lover...» — и отбивает ритм пальцами по столу, создавая собственную мелодию, которая сливается с басами из наушников.
В этот момент взрыв сотрясает улицу — глухой, тяжёлый, словно кто-то ударил по земле гигантским молотом. Стекла в закусочной вибрируют, звенят, угрожая рассыпаться. Посуда на стойке дребезжит, но Хонджун остаётся неподвижным. Музыка в его наушниках продолжает играть, задавая свой ритм хаосу.
Его движения становятся механическими, почти роботизированными. Он медленно вынимает наушник, смотрит на гамбургер — осталась половинка. Заворачивает её в салфетку, кладёт в карман куртки. Встаёт, поправляя кепку.
Оглядывается вокруг: посетители в панике выбегают на улицу, кто-то кричит, кто-то плачет. Дым проникает через таки разбившиеся окна, заполняя помещение запахом гари. Но Хонджун остаётся спокойным и выходит на улицу последним.
Мимо него пробегают люди: кто-то с криком, кто-то с ребёнком на руках. Он идёт медленно, его взгляд сканирует местность, отмечая каждую деталь. В воздухе висит пыль, смешанная с дымом, но Хонджун продолжает двигаться в своём ритме, словно танцуя с хаосом.
Его пальцы нащупывают блокнот в кармане..
[1.4: Сонни vs Гасги | первое противостояние, локация — заброшенный аквапарк]
Запах сырости, ржавого металла и застоявшейся воды ударяет в нос ещё на входе. Внутри — заброшенный мир: горки с облупившейся краской, пустые бассейны, бетон, который крошится под ногами, словно истлевшая кость.
На бортике сидит Сонни. Белый костюм безупречен, ноги свешены в воду. Он смотрит на звёзды и напевает древнюю, как камни, мелодию без слов. Шаги близнецов-киборгов он слышит за секунду до того, как они появляются в проёме.
— Вы пришли. Думал, это будет быстрее. Уже заскучал.
— Заткнись, тварь.
Де-Во нажимает спусковой крючок, граната врезается в голову Сонни с тошнотворным хрустом. Взрыв разрывает барабанные перепонки, бетон превращается в смертоносную шрапнель, вода разлетается тысячей острых брызг, оставляя на стенах узоры из крови и осколков.
Тело Сонни исчезает в облаке пыли. Де-Во ухмыляется, опуская гранатомёт:
— А говорили, бессмертный. Одна штука, и нет его.
Дейв смотрит на воду. Его пальцы тянутся к карману с лекарством. Радость брата длится недолго.
Вода в бассейне начинает закипать, создавая вихри пара, которые поднимаются к потолку. Капли на стенах бассейна формируют древние руны, светящиеся призрачным голубым светом. Звук шипения становится громче, переходя в низкий гул, напоминающий погребальный плач.
Дейв чувствует, как его рука непроизвольно тянется к карману с лекарством. Мысли путаются: «Если я приму его сейчас, у меня будет преимущество... Но цена слишком высока. Де-Во прав — оно убивает меня медленно, но верно».
Из центра поднимается струя, похожая на живого змея. Она растёт, пульсирует, склеиваясь с влажным звуком. Появляются глаза — пустые, бездонные. Дейв видит в них свои страхи. Де-Во сжимает гранатомёт до побелевших костяшек.
Сухожилия сплетаются в узор. Кости складываются с чавкающим звуком. Красные мышцы появляются из воды, словно черви из гнилого яблока. Кожа натягивается с звуком рвущейся ткани.
Кровь стекает по лицу Сонни, окрашивая воду в багряный цвет. Капли крови падают в воду, создавая кровавое зеркало. В этот момент Дейв замечает, как на поверхности воды проявляются древние символы, словно написанные кровью. Они пульсируют в такт с сердцебиением Сонни, создавая вокруг него магический круг.
Сонни вытирает лицо рукавом:
— Близко, ребята. Оценка — пять из десяти. За напор — шесть. За фантазию — ноль. Знаете, как приятно собирать себя по кусочкам? Это как пазл, только ты сам не знаешь, куда приклеится левая нога.
Дейв чувствует холод, его руки дрожат, в голове пульсирует мысль о лекарстве.
Де-Во начинает перезаряжать гранатомёт, но Дейв останавливает его. В его глазах понимание: прямое воздействие бесполезно.
Вода закипает сильнее. Сонни отступает, и его сознание погружается в прошлое.
Вместо аквапарка каналы Венеции. 1527 год. Чума. Женщина на берегу:
— Ты не человек. Почему пытаешься спасти меня?
— Я не хочу быть один.
Сонни остаётся один среди мёртвых.
Он возвращается в настоящее. Вода закипает ещё сильнее, Сонни растворяется в бассейне, остаётся только рябь.
— Что это было? — спрашивает Де-Во.
— Это была угроза, — отвечает Дейв. — Он напуган. Мы нашли его слабость.
[1.5: танцующий коп Хонджун]
С крыши соседней закусочной Хонджун видел всё: взрыв, регенерацию, как вода закипала вокруг фигуры в белом. Он стоит, глядя на дым над старым аквапарком, медленно достаёт телефон, набирает номер старого напарника.
— Скажи мне, что это учения.
Голос в трубке усталый.
— Это не учения, Хонджун. У нас тут открылся портал в ад, а у тебя отпуск.
— Значит, отпуск отменяется.
Он кладёт телефон в карман. По асфальту течёт вода из лопнувшей трубы: тонкая струйка, она тянется за ним, как след. Хонджун смотрит на неё секунду, потом отворачивается. Вынимает второй наушник, достаёт блокнот и ручку. Пишет: «Подозреваемый в белом. Регенерирует из воды. Выглядит так, будто танцует. Но это, наверное, я сам танцевал, пока смотрел. Подозреваю, что у меня профессиональная деформация».
[1.6: бездомный Боб и бессмертный Сонни]
За отелем, в грязном переулке, где вонь мочи и сырого бетона смешивается с запахом дешёвого табака, время словно останавливается. Сырые стены, покрытые граффити и плесенью, отбрасывают причудливые тени в свете редких фонарей. Из канализационного люка, который испускает пар и зловоние, появляется Сонни.
Он чувствует эту атмосферу — грязь, отчаяние, безысходность, пропитавшие каждый сантиметр переулка. Но его костюм остаётся безупречным, словно сама вода оберегает его от мерзости этого места. Капли дождя на пиджаке испаряются, не оставляя следов.
На влажном асфальте сидит Боб. Он бездомный, чья жизнь — череда дней, пропитанных алкоголем и болью. Его одежда провоняла потом и спиртным, волосы спутаны, лицо скрыто густой бородой. Но в его глазах нечто большее, чем просто отчаяние.
— Ты кто, чувак? — хрипло спрашивает Боб, его голос прокуренный и надломленный.
Сонни оглядывается вокруг, впитывая атмосферу этого места. Он чувствует каждую каплю воды в асфальте, каждый след дождя на стенах.
— Я тот, кто устал от самого себя, — отвечает он, его голос звучит непривычно тихо в этом месте. — А ты?
— Боб, — он делает глоток из бутылки. — Я пью, потому что жизнь — боль.
Сонни смотрит на бутылку, потом на Боба. В его глазах отражается не только неоновый свет города, но и то древнее, неизмеримо старое, что вынужден волочить всю свою вечность.
— Понимаю, — произносит он, и в его голосе слышится искренность. — У тебя есть закурить?
Боб протягивает помятую пачку сигарет. Сонни берёт одну, прикуривает от зажигалки, появившейся словно из ниоткуда. Он затягивается, наблюдая, как дым растворяется среди звёзд.
— Спасибо, Боб, — говорит он. — Ты единственный нормальный человек в этом городе.
В этот момент Боб начинает замечать странности. Вода стекает по ботинкам Сонни, но не оставляет следов. Она словно следует за ним, образуя серебристую дорожку. Боб пытается сфокусировать взгляд, но алкоголь мешает.
— Эй, чувак, — бормочет он, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — А ты точно человек?
Сонни улыбается, но в его улыбке нет насмешки.
— Иногда я сам задаюсь этим вопросом, Боб.
Он делает последнюю затяжку, бросает окурок в лужу. Тот не тонет, а начинает кружиться на поверхности воды, словно танцуя. Сонни разворачивается и уходит, его шаги почти бесшумны.
Боб остаётся сидеть, чувствуя, как страх и удивление борются в его душе. Вода на асфальте начинает испаряться, словно её никогда и не было. Через минуту от присутствия Сонни остаётся только влажное пятно, которое быстро высыхает.
Боб трясёт головой, делает ещё глоток из бутылки, но алкоголь уже не помогает заглушить то, что он увидел.
— Чёрт возьми, — бормочет он. — Наверное, опять перебрал..
Но в глубине души он знает: это было нечто большее, чем просто галлюцинация от абстинетного синдрома. В этом городе начали происходить странные вещи, и он, Боб, возможно, единственный, кто видел их истинное лицо. Его взгляд следует за исчезающей фигурой и в глазах появляется что-то похожее на надежду.
[1.7: танцующий коп Хонджун и Луна-404 “на проводе”]
В своей квартире-студии Хонджун сидит на полу среди пластинок и старых аудиосистем. Пьёт пиво, смотрит новости. Телевизор говорит:
«Эксперты считают, что это массовая галлюцинация или хакерская атака. Однако очевидцы утверждают, что видели мужчину, который вышел из фонтана и исчез. Полиция не комментирует».
— Исчез, конечно, — вздыхает Хонджун. — Потому что в этом городе никогда не бывает скучно.
Он допивает пиво, встаёт, подходит к окну, за которым город горит огнями. На крыше соседнего здания стоит фигура в белом, смотрит прямо на его окно. Фигура улыбается, потом исчезает. Хонджун замирает.
— Ну что ж, Сонни. Добро пожаловать в мой отпуск.
Телефон Хонджуна вибрирует. Неизвестный номер. Он берёт трубку.
— Эй, танцующий коп! — голос женский, наглый, бодрый. — Я — Луна-404. Я снимаю этот цирк на камеру. У меня есть видео, как Сонни собирается из капель. Хочешь посмотреть? Встречаемся в морге завтра утром. — Слышно, как она жуёт по ту сторону что-то хрустящее, чипсы или сухарики. — Принеси пиво, только не тёплое. И, кстати, я видела, как ты танцевал на крыше. Прямо перед взрывом. Ты двигался в ритме. Это было забавно. Я такое люблю.
Сброс. Гудки.
Хонджун смотрит на телефон, потом на пустую крышу.
— Начинается.
ГЛАВА 2: «ТАНЦУЮЩИЙ С ТЕНЬЮ»
[2.1: танцующий коп Хонджун и Луна-404]
«Запись № 4322. Тот коп с крыши, он двигается в ритме. Даже когда просто стоит. Я видел, как он напевает, пока жевал свой гамбургер. Это забавно. Я хочу посмотреть, что он сделает дальше. И эта женщина с камерой, она снимает меня. Она не боится. Она хочет снять мою смерть. Смешно. Я никогда не умру. Но я хочу посмотреть, как она будет пытаться. Игра становится интереснее».
В морге пович тяжелый запах формалина и мёртвой плоти. Он въедается в одежду, остаётся на коже, на волосах — такой мерзкий, что потом преследует во сне, и от него не отмоешься.
Хонджун стоит на пороге — высокий, худощавый, в старой полицейской куртке, кепка задом наперёд. Его кожа светлая, с лёгким румянцем, который проявляется в моменты напряжения или смущения. Светлые волосы выбиваются из-под кепки, падают на глаза. Он не брит уже дня три, щетина заметна, что только добавляет серьёзности.
Коп смотрит на стеллажи с телами, на холодный блеск металлических столов. Вчерашний день ещё не отпустил его: взрыв, вода, регенерация. Он пришёл сюда, потому что Луна сказала «приходи». И потому что у него нет других зацепок.
Он делает шаг внутрь. Второй. Останавливается. Его тело начинает двигаться — едва заметно, почти случайно. Он чувствует ритм воды в трубах за стеной. Вода течёт неравномерно, пульсирует, как живая. Он не понимает, что делает. Просто его тело знает.
На столе сидит Луна. Блондинка с большими серыми глазами и полными губами. Ей тридцать семь, но выглядит на двадцать пять. На ней розовое худи с принтом «Chucky wants a hug», кислотно-зелёные леггинсы и старые кроссовки. Рядом с ней труп — старик с серой, как воск, кожей. Нижняя челюсть отвисла, и Луна лениво поправляет её, не отрываясь от камеры. Из носа трупа течёт прозрачная жидкость — медленно, густо. Она не вытирает, ей всё равно.
— Не обращай внимания, это Геннадий, перехавший в Сансет-Бич на ПМЖ. Мы с ним когда-то ладили. Он умел слушать, — говорит Луна, не выключая камеру.
Хонджун смотрит на застывшую гримасу — улыбка или предсмертная судорога, не разобрать.
— А когда он умер, — говорит Луна — я это засняла. Вышло красиво. Вот, пришла его проведать
— Полиция, — говорит Хонджун. — Вы кто?
— Я некро-репортёр, — отвечает Луна. — А вы кто?
— Я задал вопрос первый.
— А я первый задам тот, на который вы не захотите отвечать. Вы в отпуске, но пришли сюда. Значит, вам тоже интересно. Значит, мы коллеги.
Хонджун смотрит на неё, она не отводит взгляда, улыбается, как будто знает что-то, чего не знает он. Раздался чавкающий звук под ногой. Он только что наступил на непонятную каплю: кровь, вода или формалин, подошва прилипает к полу, когда он отрывает ногу. Он продолжает танцевать, потому что если остановится, его вырвет. И он знает: рвать здесь нечем, только пустым желудком и запахом.
— Откуда ты знаешь, кто я?
— Кто не знает про шизанутого копа, пародирующего Майкла Джексона? — она смеётся. — Это мой стиль жизни. — Луна смотрит на него, улыбается. — Ты слышишь воду, да?
Хонджун молчит. Он сам не знает, что это было. Луна спрыгивает со стола, подходит ближе. Жуёт, не переставая.
— У меня есть видео, — говорит она. — С тобой на крыше и с ним в аквапарке. Я покажу в обмен на доступ к полицейским архивам.
— Зачем тебе это?
— Я снимаю смерть, — пожимает плечами. — Это моя работа.
— Ты снимаешь смерть?
— А ты танцуешь, — она ухмыляется. — Мы квиты.
В этот момент Хонджун чувствует странное родство с Луной. Оба они одержимы своим делом, оба балансируют на грани нормы. Он замечает, как она внимательно наблюдает за его движениями, как ловит взглядом каждый жест. А сам он не в силах остановить финита ля комедию.
— Почему ты выбрала именно смерть? — спрашивает он, нарушая свои правила.
Луна замирает, впервые показывая уязвимость.
— Потому что она честна, — отвечает тихо. — Смерть не врёт, не притворяется, она просто есть и я хочу понять её.
Хонджун кивает, понимая больше, чем она думает: ведь они стоят в морге, окружённые смертью, но хотя бы ещё живые.
— А почему ты танцуешь? — спрашивает Луна, глядя ему в глаза.
Хонджун медлит, но отвечает:
— Потому что танец — это жизнь. Когда я двигаюсь, я чувствую себя живым.
Они ещё с некоторое время смотрят друг на друга, принимая связующие странности. В глазах Луны мелькает что-то похожее на уважение, а Хонджун вдруг чувствует, что может доверять кому-то настолько же одержимому своим делом, как и он сам.
Они выходят из морга. Солнце уже высоко, город просыпается. Луна снимает всё подряд: прохожих, витрины, лужи. Хонджун идёт рядом, пытается сосредоточиться.
— Ты пытаешься быть копом, — говорит Луна в камеру. — Но ты уволен, ты сейчас никто. Ты просто танцор. Танцуй, и ты узнаешь больше. Твоё тело чувствует ритм, доверься ему.
— Я не танцор, — отвечает Хонджун. — Я полицейский.
— Ты уволен, — повторяет она. — Ты никто.
Хонджун злится, останавливается, смотрит на неё. Она не отводит взгляда, просто жуётся и снимает.
— Зачем тебе всё это? — спрашивает он. — Съёмки. Смерть. Ты же не из-за денег.
Луна выключает камеру, смотрит на него уже без объектива, но и без улыбки.
— Я снимаю смерть, потому что боюсь её, — говорит она. — Если я вижу её через объектив, она перестаёт быть страшной и становится просто картинкой. Я контролирую её, могу нажать стоп, перемотать. Я могу сделать её красивой.
— И что, получается?
— Нет, — она усмехается. — Но я пытаюсь.
Они продолжают идти. Хонджун пристает к прохожим, начинает искать и опрашивать свидетелей. Старушка с тележкой тормозит его на полуслове:
— Я видела его! Он был весь белый! Как смерть!
Хонджун записывает в блокнот:
«Подозреваемый белый. Альбинос. Или призрак. Или мороженщик. Надо уточнить».
Старушка щурится:
— А у него был рожок?
— Я спрошу, — отвечает Хонджун.
Луна смеётся в камеру.
[2.2: Сонни и буддийский монах]
На окраине города внутри старого буддийского храма, где от благовоний разламывается голова, царит полумрак и тишина. Сонни сидит на циновке. Его синие волосы небрежно уложены, бледная кожа кажется безжизненной, словно он никогда не видел солнца. Он одет в белый льняной костюм, выглядит на тридцать пять лет, в ледяных глазах отражается перегруз от многовекового бытия.
Напротив него сидит монах — сухой старик с глубокими морщинами на лице. Его пальцы медленно перебирают чётки, а глаза спокойны, как у человека, который уже всё видел.
— Ты пахнешь морем и смертью, — произносит монах. — Зачем ты пришёл?
— Я хочу исповедаться, — отвечает Сонни.
— Я слушаю.
— Я убил больше людей, чем ты видел за свою жизнь, питаюсь их страхом. Я — чудовище, мне это надоело.
Монах молчит, погружаясь в свои мысли. Его пальцы продолжают перебирать чётки, создавая едва слышный шорох.
— Ты хочешь искупления? — наконец спрашивает он.
— Я хочу, чтобы это закончилось. Любой ценой.
В храме становится ещё тише. Слышно, как капает вода из разбитого крана в углу, как шуршат одежды монаха при движении.
— Ты не умрёшь, пока сам этого не захочешь по-настоящему, — говорит монах. — А ты хочешь не смерти. Ты хочешь внимания. Ты ищешь не палача, а зрителя. Того, кто заметит тебя. Того, кто переиграет.
Сонни горько усмехается. Влажный воздух вокруг его пальцев начинает испаряться, пар принимает причудливые узоры.
— Ты прав, — признаёт он. — Я клоун. Но даже клоуну нужен финал.
В этот момент монах встаёт, его движения плавные и уверенные. Он подходит к Сонни, берёт его руку и смотрит в глаза.
— Ты думаешь, что играешь со смертью, но на самом деле она играет с тобой, — говорит он тихо. — Ты боишься одиночества.
Сонни отдёргивает руку, в его глазах вспыхивает ярость.
— Не тебе судить о моём одиночестве! — рычит он.
Монах лишь улыбается.
— Одиночество — это то, что ты носишь в себе, а не то, что вокруг тебя, — отвечает он.
Сонни встаёт, его фигура начинает растворяться в воздухе. Вода на полу храма образует вокруг него водоворот.
— Может быть, — шепчет он. — Но я всё равно найду свой конец.
Он исчезает, оставляя после себя лишь дневник на циновке.
Монах остаётся один в храме, продолжая перебирать чётки. Его губы беззвучно шевелятся, произнося древние молитвы.
[2.3: полукиборги близнецы Гасги]
Час спустя дверь храма открывается. Внутрь входят Дейв и Де-Во. Дейв в чёрном костюме, гладкий, собранный, с загорелой кожей и накачанными плечами. Платиновые волосы уложены стильно, как у кинозвезды. У него прищуренный взгляд, которым он сканирует каждого, кто попадается на глаза. Де-Во идёт следом. Он — точная копия брата, но с той разницей, что его движения спокойнее, а взгляд холоднее, и в нём чувствуется другая порода — индонезийская, мафиозная. При рождении близнецы были разделены. И до того, как братья стали киборгами, Де-Во воспитывался в Сукарно-Хатта, а точнее на одном из островов архипелага Пулау-Серибу.