Одиссея адмирала Страхова

Глава 1

Ноябрь 1937 года

Иитиро Танака любил завтракать на свежем воздухе. В любую погоду - и посреди душного филиппинского лета, и промозглой алеутской зимой. Подчиненные, естественно, знали об этой причуде командира, и к рассвету, когда Танака заканчивал свой скупой утренний туалет, на крыле ходового мостика его всегда ждал накрытый раскладной столик, портсигар и массивная пепельница индонезийского гранита – память о блестящей кампании 1929 года. Танаке, тогда еще капитану 2 ранга, довелось участвовать в приеме голландской капитуляции. Он купил эту пепельницу на набережной Сурабаи. Напуганный стремительным появлением японцев владелец сувенирной лавки пытался подарить ее Танаке бесплатно, но тот отказался и заплатил справедливую цену. Микадо также обрел тогда много сувениров. В их числе был и "Амстердам" - странный маленький линкор французской постройки, оснащенный двумя четырехорудийными башнями главного калибра. Теперь он носил имя "Мацусима" и был флагманом контр-адмирала Танака - командующего крупнейшей конвойной операцией с начала войны.

Положение Империи после проигранных сражений в Южно-Китайском море и при Цусиме было критическим. Метрополия отчаянно нуждалась в американском стратегическом сырье, и огромный конвой Такэ Ити, состоявший из семидесяти двух судов, должен был её этим сырьем обеспечить. В силу чрезвычайных обстоятельств, командовать операцией назначили целого адмирала, хотя обычно флот считал для этого вполне достаточным капитана, а то и капитан-лейтенанта.

В охранение конвоя был выделенен практически весь Флот Метрополии. Вернее, то, что от него осталось после эвакуации Корейской армии с материка - старый трофейный линкор, столь же престарелые крейсера "Фурутака" и "Цугару" (еще один трофей Ост-Индской кампании – бывший голландский "Суматра"), четыре эсминца 2 класса и полтора десятка 800-тонных миноносцев. Авианосцев для конвоя не нашлось - перестроенный незадолго перед войной бывший линкор "Исэ" погиб при Цусиме, а сильно поврежденный там же старичок "Хосё" остался зализывать раны в Нагасаки. Объединенный флот смог выделить Танаке новенький, с иголочки, легкий крейсер "Дзинцу", однако общей достаточно печальной картины его присутствие не меняло. Большой проблемой оказалось и то, что транспорты для Такэ Ити были собраны со всей Империи буквально "по нитке". Команды большинства из них понятия не имели о плавании в составе ордера, и теперь громадная стая судов ковыляла через Тихий океан, едва выдерживая среднюю скорость в 7 узлов. Миноносцы эскорта носились как угорелые, собирая отбившиеся от ордера корабли и загоняя их назад "в стадо", однако несколько транспортов все же отстали и теперь следовали в Метрополию самостоятельно.

Когда до Японии оставалось не более четверти пути, испортилась погода - приближающаяся зима медленно, но убедительно предъявляла свои права. Одновременно в разведсводках появилась информация о том, что к востоку от Островов замечена сильная вражеская эскадра. Светлые головы в Токио полагали, что она состоит из трех-четырех тяжелых крейсеров типов "Адмирал Эссен" и "Норфолк" при поддержке авианосца, предположительно типа "Корейджес", хотя допускалось и присутствие русского авианесущего корабля неустановленного класса. Радиограммы вгоняли Танаку в состояние изматывающей тревоги. Он стал подолгу задерживаться на мостике, рассматривая низкие свинцовые облака и отгоняя нехорошие мысли. От нескольких крейсеров, даже в присутствии авианосца, его эскорт мог отбиться. Однако разведка часто ошибалась, и Танака вполне допускал, что враг может оказаться гораздо сильнее.

В то утро привычка завтракать под открытым небом спасла ему жизнь. Он уже почти разделался с пригорелой яичницей, когда вывалившийся из облаков остроносый самолет с ювелирной точностью уложил бомбу между плоскими башнями "Мацусимы". На глазах у Танаки палуба линкора вздулась и лопнула, исторгнув из себя струю огня и дыма. Взрывной волной его выбросило с мостика далеко в море. "Мацусима", практически разорванный пополам чудовищным взрывом артиллерийских погребов, продержался на воде всего несколько минут и унес с собой в пучину океана практически весь экипаж. Спустя еще минут десять немногие уцелевшие матросы, разыскав среди обломков спасательные плотики, вытащили из воды изрядно замерзшего адмирала. Других офицеров среди них не оказалось.

Остальные акты трагедии Танака наблюдал, что называется, "с воды". Десятка два самолетов, в которых Танака без труда узнал русские "Буревестники", быстро отбомбились по кораблям эскорта и скрылись в облаках раньше, чем зенитки конвоя успели оказать осмысленное противодействие. Большинство бомб было предназначено "Мацусиме", и крейсера почти не пострадали. На плотиках по этому поводу случилось радостное оживление, однако оно оказалось преждевременным - с востока, раздвигая предрассветную мглу, появились серые силуэты со странно незнакомыми пропорциями. Приглядевшись, Танака похолодел - это были не тяжелые крейсера. Наперерез вверенному ему Такэ Ити, вздымая мощные буруны и хищно поводя огромными пушками, мчались четыре линейных крейсера. На стеньге головного из них внушительно развевался бело-голубой Андреевский флаг.

Кончилось все быстро. Крейсера эскорта с самурайским фатализмом бросились навстречу противнику, пытаясь оттеснить его от конвоя, но соотношение сил было безнадежным. "Дзинцу" сразу получил несколько попаданий и остановился, застилая море вокруг себя дымом и паром. Затем был буквально растерзан тяжелыми снарядами старичок "Цугару", который перевернулся и затонул даже быстрее "Мацусимы". "Фурутака", весьма быстрый даже в своем солидном возрасте, попытался разорвать дистанцию и выйти из боя, но тут как раз вернулись "Буревестники" с новой порцией бомб. Получив несколько попаданий, "Фурутака" тоже потерял ход и остановился недалеко от "Дзинцу". Один из русских эсминцев, следовавших следом за линейными крейсерами, покинул строй, сблизился с покалеченными кораблями и закончил их агонию, выпустив на ходу несколько торпед.

Эсминцы и миноносцы эскорта успели скрыть конвой дымовой завесой, однако линейные крейсера стремительно обошли дымы и снова оказались в убойной позиции. При этом их вспомогательные калибры вели настолько точный огонь, что японские корабли продолжали получать попадания даже за завесой - Танака видел в дымах характерные вспышки и слышал стоны терзаемой стали. Спустя короткое время миноносцы не выдержали, развернулись, прорезали толпу транспортов и начали уходить со всей доступной прытью.

Разобравшись с эскортом, русские - все четыре линейных крейсера и три эсминца - развернулись широким фронтом и погнались за транспортами. На их стеньгах появились сигналы стопорить машины и спускать спасательные средства. Торговцев, которые не желали подчиняться по-хорошему, останавливали выстрелом под форштевень. Особо несговорчивые получали снаряд-другой в ватерлинию, однако таких оказалось немного. Четвертый русский эсминец - тот, который задержался возле "Фурутаки" и "Дзинцу" - остановился, спустил шлюпки и занялся спасением японских экипажей. В числе прочих у него на борту оказался и контр-адмирал Иитиро Танака.

Избиение конвоя продолжалось весь день. Над головой Танаки с ревом проносились "Буревестники", охотившиеся за самыми ходкими транспортами. Авианосец, с которого они действовали, скоро появился на северо-западе в сопровождении еще двух эсминцев и остаток дня ходил галсами неподалеку, принимая и выпуская самолеты. Наблюдая за его выверенными эволюциями, Танака понял, что столкнулся с чрезвычайно опытным противником. Все корабли русской эскадры действовали с пугающей четкостью. На покинутые экипажами суда споро высаживались штурмовые партии, которые подрывали днище либо открывали кингстоны и оставляли транспорт медленно тонуть. Скрыться удалось только нескольким везучим торговцам - позже Танака узнал, что уцелели восемь транспортов, а также девять миноносцев и три эсминца. Остальные к вечеру один за другим скрылись в тяжелых океанских волнах. На плаву остались лишь шесть больших танкеров, на которые с эсминцев высадились призовые команды. С наступлением темноты танкеры и пять эсминцев построились в 2 колонны и двинулись на юг. Эсминец же, на котором находился Танака - он уже знал, что корабль называется "Бойкий" - направился к флагманскому линейному крейсеру. Вскоре Танака смог разобрать на его корме надпись крупной золотой вязью - "Штандарт". Один из лейтенантов разыскал Танаку на палубе среди остальных пленников и сказал по-английски, указывая на спущенный с борта крейсера штормовой трап:

- Вас ждут, адмирал. Удачи, и извините за доставленные неудобства.

Передав Танаку на флагман, "Бойкий" присвистнул турбиной, круто вспенил воду за кормой и, заложив лихой вираж, помчался догонять остальные эсминцы.

Глава 2

На борту крейсера окончательно продрогшего Танаку ожидали двое морских пехотинцев - майор и прапорщик. Следуя за ними через лабиринт коридоров, люков и трапов, Танака оценил - насколько огромен этот корабль. Он явно не уступал в размерах дредноутам периода Великой войны, многие из которых до сих пор находились в строю. Оценивая на глаз толщину переборок, Танака с уважением подумал, что корабль, при своей внушительной скорости, еще и крепко скроен. Вне сомнений, это был самый настоящий линейный крейсер, однако по внутреннему устройству он заметно отличался от британского "Сирпрайза", на котором Танаке довелось побывать в Портсмуте с миссией Главного Имперского штаба. Во флотских кругах ходили слухи, что русские свернули строительство тяжелых крейсеров и проектируют некий суперкрейсер, однако столкнуться с таковым в море японцам еще не доводилось. "Хотя, может, и доводилось, - подумал Танака, внутренне содрогаясь от холода, - просто не нашлось возможности рассказать об этом..."

Морские пехотинцы привели Танаку в обширное помещение, в котором без труда опознавался адмиральский салон. Обширный массивный стол с приставкой для совещаний, не менее массивные книжные шкафы вдоль стен, дюжина солидных, неброского вида кресел. Майор коротко поклонился, и конвой беззвучно исчез. Одновременно с этим отворилась дверь во внутренней переборке, и из нее появился хозяин салона. Подойдя к Танаке, он подал ему руку и указал на одно из кресел.

- Располагайтесь, Иитиро-сан, - сказал он. - Чувствуйте себя как дома.

С минуту Танака, пытаясь собраться с мыслями, молча осматривал обстановку. Потом посмотрел прямо на собеседника и сказал на приличном, хотя и немного громоздком русском:

- Здравствуйте, господин Страхов. Я должен был догадаться. Столь дерзкие пиратские действия - это в вашем стиле.

- Пиратские действия? - переспросил Страхов на японском и улыбнулся. - Мы с вами уже четыре месяца находимся в состоянии войны, друг мой. Причем, прошу заметить, в очередной раз по вашей инициативе.

- О, - японец слегка поклонился и перешел на родную речь, - Я вижу, вы сильно продвинулись во владении моим языком.

- Не готов согласиться, но спасибо за комплимент, - шутливо поклонился Страхов. - Ваш язык знают многие офицеры моего флота. У наших стран, Иитиро-сан, богатая история взаимоотношений.

Танака всеми силами пытался унять озноб, но Страхов заметил, что его до сих пор потряхивает от холода. Встав из-за стола и подойдя к одному из шкафов, он достал два стакана и бутылку коньяка.

- Когда мы с вами виделись в последний раз, Иитиро-сан? - спросил он, разлив коньяк и внимательно глядя на собеседника поверх стакана. - В 31-м на Порт-Артурской конференции?

- В 34-м, - грустно улыбнулся Танака, - хотя и заочно. Я командовал крейсером "Исудзу", когда его потопил ваш "Рюрик".

- "Великий князь Александр Михайлович", - поправил японца Страхов.

- Мы на флоте продолжали называть его старым именем в знак уважения к боевым заслугам и героической судьбе предшественника.

Страхов на секунду задумался.

- Припоминаю, - сказал он. - Мне действительно попадалось ваше имя в разведывательных сводках. Кажется, это были списки погибших.

Танака поклонился и залпом выпил свой коньяк, показавшийся ему блаженным глотком жидкого концентрированного тепла.

- Ваша разведка ошиблась, - сказал он и слегка поклонился. - Как видите, нам обоим тогда удалось выжить. Только вы у себя на родине стали героем, а моя карьера изрядно пострадала. Полным адмиралом мне уже не стать. Впрочем, после сегодняшнего разгрома, я вряд ли могу рассчитывать даже на производство в вице-адмиралы.

- Когда шесть крейсеров едва могут справиться с одним устаревшим авианосцем, это никогда не идет на пользу карьере, - засмеялся Страхов. - Впрочем, я искренне рад, что вы живы.

Танака немного помолчал, будто взвешивая что-то, потом продолжил:

- Из уважения к вам, хотелось бы сразу внести ясность, Александр Сергеевич. Я готов говорить с вами, и только с вами, но никаких значимых военных сведений вы от меня не получите.

- Не сомневаюсь в этом и не стану подвергать испытанию вашу офицерскую честь, если вы пообещаете не покидать без спроса жилые отсеки корабля, равно как и не предпринимать никаких попыток к саботажу или бегству.

Танака молча кивнул. Страхов вызвал ожидающего в коридоре майора, поднялся из-за стола и приказал:

- Отведите адмирала в свободную каюту и предоставьте все необходимое для комфортного в ней пребывания.

Проводив японца до двери, он еще раз внимательно посмотрел на него и сказал:

- Приглашаю вас на ужин в 22.30, Иитиро-сан. Немного поздновато, но что делать - день выдался длинный.

И добавил в ответ на вопросительный взгляд майора:

- Нет, Тертий Иванович, контролировать передвижения господина Танаки более не требуется.

Глава 3

Вице-адмирал Александр Сергеевич Страхов был легендой и - в некоторой степени - талисманом Императорского Тихоокеанского флота. Морскую службу начинал на "Александре Третьем", с которым хлебнул полной мерой тяжесть Битвы при Сангаре, где по флагманскому броненосцу временами хлестал едва не весь японский флот. В том бою шестидюймовый неприятельский снаряд угодил прямо в дальномерный пост, которым командовал мичман Страхов. Разорвав одного из матросов в клочья, он разметал остальной расчет, сбросив людей с устрашающей высоты - кого на пылающую палубу, а кого и прямо в море. Только Саша Страхов, зацепившийся портупеей за угол вывороченной бронеплиты, застрял на полпути между огненной и водной стихиями. Медные трубы контузии играли ему увертюру из оперетки, слышанной перед походом, вроде и недавно, но будто в какой-то другой, не его, Саши Страхова, жизни. Жаркое бедро сидящей рядом Людочки Мещеряковой, тоненькой и большеглазой сестры милосердия, опять невзначай прижималось к его цепенеющему бедру. Тяжеловесные утюги-броненосцы опять подавляли собой промозглый ревельский рейд. Саша опять держал в руках маленькие холодные ладошки. И Людочка, трогательно хлюпающая краснеющим носиком, опять клялась дождаться его с победой из далеких заморских скитаний.

Потусторонние сашины видения спустя добрый час прервал могучий старшина спасательной партии Приходько.

- В рубашке родились, вашбродие, - басил он, втаскивая Сашу за шкирку, будто котенка, на дымящуюся палубу. - Один вы со всего вашего расчета живы. От остальных-то ничего, кроме пары ботинок, и не осталось вовсе. По совести сказать, мы и с вами уж простились. Виктюк только щас вас за бортом заметил, да и то случайно.

Нежданно обретенная удача с тех пор уже не покидала Страхова. Младшим лейтенантом он попал на новенький крейсер "Баян", быстро набрал ценз и уже лейтенантом сразу получил под свое начало собственный корабль - номерной миноносец. Потом был переведен командиром на "Сметливый" - новенький, с иголочки, эсминец класса "Нови́к". Затем отучился в Морской академии и первым со своего курса дослужился до капитанских эполет, приняв командование крейсером Владивостокской флотилии "Богатырь".

С "Богатырем" Страхов едва не погиб еще раз - во время Второй Русско-Японской войны. Серия позорных провалов флотской разведки (за которые, как известно, расплачиваются по счетам совсем не разведчики) привела к тому, что отряд стареньких бронепалубных тихоходов Владивостокской эскадры был перехвачен парой быстроходных японских дредноутов "Фусо" и "Исэ", о появлении которых в Японском море штаб комфлота Михаила Александровича Кедрова не имел ни малейшего понятия. Обладая преимуществом в эскадренной скорости и бортовым залпом в два с лишним десятка 14-дюймовых стволов, японские дредноуты не дали русским крейсерам сделать ни единого удачного выстрела. Первым взорвался замыкавший строй "Очаков", затем потерял ход и быстро затонул "Кагул". Лучший ходок русского отряда, "Аскольд", по приказу флагмана в самом дебюте боя покинул эскадру и сумел оторваться от японцев. Оставшись в одиночестве, "Богатырь" под виртуозным управлением Страхова достаточно долго не давал самураям пристреляться, заполняя эфир отчаянными телеграммами "Веду бой с двумя линкорами противника. Погибаю, но не сдаюсь!" Японские крейсера из сопровождения дредноутов, доселе державшиеся вне досягаемости русских орудий, не вытерпели - подскочили и начали избивать упрямый русский корабль своими многочисленными скорострелками. Комендорам кормового плутонга удалось добиться двух попаданий в одного из японцев, но окончательный исход дела был очевиден. Получив 14-дюймовый чемодан в котельное отделение, израненный "Богатырь" потерял ход и был добит торпедой. После боя японцы выловили из ледяной воды три десятка уцелевших "богатырцев", среди которых был и Страхов.

Вторая Японская оказалась недолгой. Спустя несколько месяцев, отощавший на тухлой рыбе и гнилом рисе Страхов вернулся во Владивосток и прижал к груди заплаканную Людмилу Павловну. Ту самую, тонкую и большеглазую, которая сдержала данное когда-то слово и дождалась его в своем промозглом Ревеле. Вопреки ожиданиям, встретил Страхова не позор за разгромно проигранный бой, а новое звание и россыпь наград. Выяснилось, что именно его отчаянные телеграммы спасли вышедший из Владивостока на помощь "Рюрик". Узнав, с каким противником эскадра имеет дело, командир "Рюрика" Лихачев-Заболотский поборол свою нелюбовь к молодой еще тогда морской авиации и выслал к месту боя гидроплан, которым его огромный крейсер был оснащен перед самой войной. Авиаторы подтвердили - да, видели "Богатырь", ведущий бой с двумя однотипными дредноутами, две трубы, передняя мачта высокая, задняя низкая, шесть двухорудийных башен. Будь это хотя бы старики "Кавати" и "Сэтсу", можно было бы попытаться что-то сделать - пользуясь преимуществом в скорости, отвлечь, поиграть, дать хотя бы призрачный шанс на спасение гибнущему "Богатырю". Но против парочки быстроходных исполинов класса "Фусо" рассчитывать было не на что, и Лихачев-Заболотский, скрепя сердце, отдал приказ возвращаться во Владивосток.

После Второй Русско-Японской войны, в ходе которой единственный японский авианосец "Хосё" доставил Тихоокеанскому флоту массу проблем, русские моряки тоже затребовали себе подобные корабли. Пока под шпицем ломали голову, какой именно авианосец проектировать, а в Думе - как выделить на него поменьше денег, с престарелого "Рюрика" по инициативе нового советника Морского Технического Комитета капитана 1 ранга Страхова были срезаны надстройки, сняты башни главного калибра и настелена тиковая полетная палуба. Получившееся непривычно плоское судно было наречено "Великим князем Александром Михаловичем" в честь создателя и бессменного покровителя русской авиации, а командиром на него высочайшим повелением назначили именно его, легенду и героя обеих Японских войн. Так Страхов стал командиром одного из первых в мире авианосцев. Гордое же имя "Рюрик" перешло в итоге новейшему крейсеру.

На этой должности Страхов стал уже несомненной звездой. "Сандро́" оказался исключительно своевременным кораблем - на нем готовили авиаторов для настоящих, сходящих со строительных стапелей новеньких авианосцев типа "Петр Нестеров", на нем же испытывали новые палубные типы аэропланов. Тогда же Страхов написал и издал две монографии - по совершенствованию тактики использования палубной авиации и по теории грядущих авианосных сражений. Обе книги вызвали массу дискуссий в мировом военно-морском сообществе, местами были приняты к сведению, но в основном критики сошлись на том, что фантазия автора простирается слишком далеко, и попытка участия в генеральном сражении флотов окончится для авианосцев в лучшем случае бегством от линейных сил.

Незадолго до Третьей Русско-Японской войны, Страхов, как действительный уже член МТК, делал доклад в Думе с обоснованием постройки тяжелых эскадренных авианосцев по образцу тех, какие уже вовсю вводили в строй заклятые японские друзья. Подобные корабли, способные нести не только легкие аэропланы для защиты с воздуха и разведки, но также и тяжелые, с торпедами и бронебойными бомбами, отчаянно требовались флоту - однако услышан Страхов не был. Денег на большие авианосцы Дума не дала, и очередная война на море вновь прошла под диктовку японцев. А закончилась и вовсе величайшим позором русского оружия со времен Севастополя - Тихоокеанский флот, поджав хвост, бежал из главной своей базы в Мозампо, отбиваясь от орд японских торпедных и пикирующих аэропланов, каковых каждый из новейших японских авианосцев мог выпустить в воздух до полусотни. В итоге вся южная половина Кореи была отдана японцам, а хваленые линейные силы со своими могучими, но бесполезными стволами, понесли ужасные потери и спрятались, как в недоброй памяти старые времена, в бестолковой ловушке Порт-Артура. Отрываться от берегов Маньчжурии, где их могла прикрыть сухопутная авиация, они более не решались.

На этой войне Страхов едва не погиб в третий раз. Старый, но еще бодрый, подобно своему царственному тезке, "Сандро", бывший во Владивостоке единственным авианосным кораблем, сменил учебные аэропланы на истребители и разведчики и принялся за рутинную, но опасную работу по развертыванию крейсерских сил, уходящих к берегам Страны Восходящего Солнца - как шутили в кают-компаниях, пиратствовать. День за днем прочесывали Японское море направляемые Страховым разведчики, раз за разом находили они бреши в самурайской блокаде. В эти бреши устремлялись клиперы и крейсера Владивостокской эскадры. Не единожды приходилось Страхову поднимать и истребители на перехват японских разведчиков "Накадзима", имевших встречную задачу - разыскивать на морских просторах русские корабли, наносящие большой ущерб судоходству Японской Империи.

- Мы с вами изрядно рискуем, господа, - не раз говорил своим офицерам Страхов. - С нашими двадцатью узлами при попутном ветре у Великого Микадо не найдется буквально ни одного корабля, от которого мы смогли бы удрать.

Так в итоге и произошло - изрядно осточертевший японцам "Сандро", возвращавшийся в сопровождении двух столь же дряхлых "нови́ков" из очередной операции по обеспечению крейсерских сил, был перехвачен японским отрядом в составе шести легких крейсеров. Пока миноносцы ставили дымы, имитировали торпедные атаки и вообще тянули время, Страхов приказал разведывательным "Альбатросам" подвешивать бомбы, а истребителям "Чайка" - штурмовать надстройки и палубы японских кораблей из пушек и пулеметов. В противниках у него оказались небольшие крейсера класса "Нагара", быстрые и верткие, словно ужи, однако авиаторам удалось добиться попаданий в один из них. Японский крейсер сильно сел носом, нахватался забортной воды, перевернулся и вскоре затонул.

Бой на этом не закончился. Во время одной из атак "новики", выскочив из дымовой завесы в выгодной позиции, смогли прицельно бросить торпеды и добиться попадания еще в один крейсер. Им оказался "Исудзу" под командованием капитан I ранга Иитиро Танака. Слабенькая 400-миллиметровая "рыбка" старого образца не причинила современному крейсеру фатальных повреждений, но сорвала одну из его турбин со станины и вынудила снизить ход до 15 узлов. Взбешенные самураи, до сих пор не удостаивавшие пару дерзких корабликов своим вниманием, на время прекратили закидывать снарядами авианосец и перенесли огонь на его эскорт. "Стерегущий" быстро нахватался снарядов и героически ушел на дно, "Стойкий" же смог, пусть и изрядно потрепанный, нырнуть назад в дымы и, форсируя пожилой машиной, оторваться от противника.

К тому моменту бой шел уже третий час, однако теперь у авианосца, лишенного эскорта и исчерпавшего запас бомб, не оставалось ни единого шанса. Оценив ситуацию, Страхов решил, что если уж суждено погибнуть сегодня - сделать это надо с максимальным шиком. Передав ратьером на "Стойкий" приказ уходить во Владивосток, Страхов распорядился авиагруппе в полном составе провести последнюю атаку, после чего также тянуть к родным берегам, а комендорам - готовить к бою восемь 120-миллиметровых орудий, доставшихся авианосцу "Великий князь Александр Михайлович" в наследство от броненосного крейсера "Рюрик". При модернизации остатки артиллерии планировали снять, усилив за счет освободившихся объемов и веса авиагруппу, однако война помешала этим планам - как оказалось, к счастью.