КНИГА ШУМА

Пролог

В сердцевине Системы, в нулевой камере, где не было ни времени, ни эха, стоял Станок. Его имя было Логос, и нити, что сбегали по его направляющим, были чистым светом, вытянутым из первоначальной сингулярности. Логос не ткал. Он вычислял. Его узор был фрактально безупречен, каждая линия – следствием непреложного закона, каждая точка – математическая неизбежность. Это была Истина, отлитая в фотонах. Белая, холодная, совершенная. И мёртвая.

И была Ткачиха.

Она не управляла Логосом. Она была его единственным изъяном, его необходимым парадоксом. Её функция не была прописана в корневом коде. Она была допущением.

Её работа была проста и нелогична. Она не создавала новых нитей. Она следила за теми, что уже есть. Её ладони, лишённые веса и тепла, скользили над сияющим полотном, и её сенсоры, настроенные не на параметры, а на потенциалы, искали нечто, чего Логос не мог ни вычислить, ни понять. Она искала одиночество.

Вот две нити. Они бегут параллельно, безупречно, в микроне друг от друга. По закону Логоса, они никогда не пересекутся. Их векторы заданы. Их судьба – холодная параллельность до конца времён. Но Ткачиха видит их сиротство. Она чувствует их молчаливый крик друг к другу сквозь пустоту.

И тогда она совершает свой акт, свою ересь, свою любовь.

Она опускает руки. Её пальцы, сотканные из того же света, что и нити, касаются их. Она не рвёт их. Не меняет их траектории. Она лишь на долю секунды нарушает закон. Она берёт одну нить и мягко, почти невесомо, обвивает её вокруг другой, завязывая крошечный, почти невидимый узелок.

В этот миг происходит чудо, которого Логос не мог предсказать.

В точке их соприкосновения, в этом узелке нелогичной связи, белый свет Истины преломляется. Он распадается на спектр. Узелок вспыхивает цветом – пронзительно-синим, отчаянно-красным, нежно-зелёным. И эта вспышка порождает то, чего не было во всей первоначальной системе. Она порождает тепло.

Полотно Логоса – это мир, каким он должен быть. Идеальный и стерильный.

Узелки Ткачихи – это мир, каким он становится, когда в нём появляется выбор. Живой, несовершенный, тёплый.

Логос плетёт ткань бытия.

А Ткачиха превращает её в одеяние.

Это была её работа. Её аномалия. Её функция. Она не создавала свет. Она учила его обнимать самого себя.

Это был не просто труд. Это был основной закон Системы, который сам Логос не мог прочесть, но которому подчинялся: Гармония есть тепло, рождённое из добровольного касания двух одиночеств.

Она создавала не узор. Она создавала связь.

Глава 1: Человек, который слушает пыль

Часть 1: Протокол Утра

Пробуждение было беззвучным. Не было ни крика будильника, ни пения птиц, ни шума города за окном. Был лишь плавный, выверенный по люменам переход от полной темноты к мягкому, молочному свету, залившему его жилую ячейку. Световая панель на потолке имитировала идеальное, безоблачное утро – утро, которого в реальности никогда не существовало. Илиан открыл глаза ровно за три секунды до того, как система жизнеобеспечения должна была подать звуковой сигнал. За одиннадцать лет его внутренние часы синхронизировались с системным хронометром до долей секунды.

Он сел на кровати, которая тут же начала беззвучно складываться, убираясь в стену. Ячейка была маленькой, идеально белой и пустой. Никаких фотографий. Никаких книг. Любые лишние предметы, способные накапливать «визуальный шум» и провоцировать эмоциональные реакции, были запрещены. Его взгляд скользнул по гладкой стене, где вчера вечером висел его рабочий комбинезон. Теперь там было пусто. Ночью, пока он спал, сервисный дрон забрал одежду для гигиенической обработки и повесил её в шкаф у выхода.

Система заботилась обо всём. Система убирала из жизни все шероховатости, все мелкие решения, всю суету. И вместе с ними… саму жизнь.

Он прошёл в санитарный отсек. Вода заданной температуры, обогащённая минералами, омыла его. Зубная щётка с ультразвуком завибрировала в руке. Зеркало над раковиной было не просто зеркалом. Это был диагностический сканер. Пока он чистил зубы, по его периферии пробежали зелёные строки: «Пульс: 58. Давление: 115/75. Уровень кортизола: норма. Эмоциональный фон: стабильный, нейтральный». Система одобряла его. Он был исправен.

На кухне, которая была лишь нишей в стене, его уже ждал завтрак. Безликая бежевая паста в стандартной миске, синтезированная из воды и аминокислот. Она обеспечивала идеальный баланс для внутренних и внешних сил организма. Она не имела ни запаха, ни ярко выраженного вкуса. Вкус, как и всё остальное, что могло вызвать силовую реакцию, был признан неэффективным.

Он ел механически, глядя на стену напротив. Когда-то давно, в детстве, он помнил, как его мать вешала на стену картинки. Яркие, аляповатые. Он не помнил, что на них было, но помнил само ощущение – цвета. Сейчас стена была просто стеной. Гладкой, белой, легко моющейся.

Путь на работу был продолжением этой стерильной тишины. Транспортная капсула двигалась по магнитной линии через город. За окном проплывали гигантские, молчаливые строения – наследие «Предтеч», обжитое и адаптированное их потомками. Илиан сидел в капсуле с другими пассажирами. Никто не разговаривал. Протоколы предписывали избегать дружелюбного общения или обращения к незнакомцам для поддержания эмоциональной гигиены. Их взгляды были устремлены куда угодно. Они были спокойными гражданами. Тихими. Стабильными.

Государственное Хранилище походило на гигантский белый айсберг, вмерзший в сердце города. На входе его ждала серия проверок. Биометрический сканер сетчатки. Анализатор ДНК на пробу воздуха. Психоэмоциональный сканер, который сверил его текущий лицевой индекс с утренними показателями, сохранёнными в системе.

– Индекс стабилен, – произнёс безличный голос. – Доступ разрешён. Добро пожаловать, Архивариус Илиан.

Он прошёл в раздевалку. Его личная, серая и невзрачная одежда была помещена в ячейку. Взамен он надел белый, синтетический рабочий комбинезон и мягкие антистатические бахилы. Ещё один ритуал, ещё один шаг от себя – живого, несовершенного – к себе – функциональному, системному.

Когда автоматическая дверь в Сектор 7 открылась перед ним, он глубоко вздохнул. Воздух пах озоном, холодом и той самой ванилью, чей аромат должен был нести покой. Но ему он покоя не приносил. Для него это был запах мавзолея.

Протокол утра был завершён. Теперь началась его настоящая, тайная жизнь. Жизнь человека, который слушает пыль.

Часть 2: Голос Пыли

Сектор 7 был его королевством и его тюрьмой. Гигантский, как пещера, зал тонул в полумраке. Единственный свет исходил от тонких полос вдоль пола, обозначавших проходы. Высокие, уходящие под потолок, стеллажи стояли ровными, молчаливыми рядами, словно армия, проигравшая войну много веков назад. Здесь было так тихо, что Илиан слышал гул собственной крови в ушах. Или это был гул высоковольтных ионизаторов, поддерживающих стерильность? Он уже не отличал.

Его обход, как всегда, начинался с дальнего периметра. Шаги в мягких бахилах были совершенно беззвучны. Он двигался плавно, почти как призрак, его фигура в белом комбинезоне растворялась в сумраке. Он не просто проверял индикаторы на контейнерах. Этот ритуал был для него чем-то большим. Это была медитация. Погружение.

Он остановился у стеллажа с пометкой «Ранние бумажные носители». Его пальцы в перчатках легко коснулись холодной поверхности контейнера. Внутри, в вакууме, лежала книга. Он никогда не видел её открытой, протокол запрещал разгерметизацию без разрешения высшего уровня, но он знал её инвентарный номер, её краткое описание: «Сборник поэзии. Автор неизвестен. Предположительная дата: минус 12-й год Эпохи Доступа». Поэзия. Слово было почти неприличным, как название какой-то древней, изжитой болезни.

Именно здесь, в этой гулкой тишине, он и услышал его. Голос пыли. Он видел, как тончайший, почти невидимый слой оседает на контейнерах за циклы между очисткой. Пыль была единственным, что в этом мире было по-настоящему живо. Она была памятью. Каждая её частица когда-то была чем-то: страницей книги, ворсинкой одежды читателя, клеточкой его кожи. И теперь все эти разрозненные, мёртвые фрагменты лежали здесь, вместе, и шептали. Они шептали о временах, когда слова складывали не в отчёты, а в стихи. Когда люди смеялись и плакали, не боясь, что их лицевой индекс выходит за пределы норм.

Этот беззвучный шёпот резонировал с пустотой внутри него.

Фантомная боль. Сегодня она была особенно острой. Это было не просто уныние или тоска. Это было прочное, почти осязаемое ощущение. Словно в его солнечном сплетении возникла крошечная чёрная дыра, которая медленно поглощала тепло, свет и смысл. Он прислонился лбом к холодному металлу стеллажа, пытаясь унять дрожь.

Он был таким же, как эти документы. Запечатанный в стерильном контейнере собственной жизни, с выверенными параметрами, но мёртвый. Его душа была книгой, которую никто никогда не открывал. Его чувства – поэзией, которую запретили как опасную ересь. Иногда ему казалось, что он тоже покрывается этим слоем пыли, превращаясь в экспонат музея.

Врачи сказали, что это – дефект. Ведь нормальный человек должен стремиться к стабильности. К гармонии. Но что, если их «гармония» – это гармония смерти? Что, если его боль – это доказательство того, что он ещё жив? Что его душа всё ещё помнит то, что разум давно забыл?

Он провёл пальцем по стеклу осветителя в контейнере. На стекле остался едва заметный след, нарушивший идеальную чистоту. Маленький, незначительный поступок. Против стерильности. Против забвения.

Он закрыл глаза, представляя, что чувствовала рука, записывающая эти стихи. Какая буря бушевала в душе, чтобы родить слова, что теперь, двести лет спустя, всё ещё испускали этот тихий, тревожащий фон? Он напрягал свой слух, пытаясь расслышать сквозь гул системы и гул собственной крови хоть одну ноту той утерянной музыки.

Но слышал лишь тишину. И тихий, бесконечный шёпот пыли.

Часть 3: Индекс Стабильности

– Снова медитируешь над артефактами, Илиан?

Голос Рубена, идеально модулированный и лишённый всякой интонации, прозвучал совсем рядом. Илиан вздрогнул, отнимая руку от контейнера. Он не слышал, как тот подошёл. За одиннадцать лет совместной работы он так и не привык к этой кошачьей, беззвучной походке – результат долгих тренировок по снижению «шумового загрязнения» на рабочем месте.

– Сверяю герметичность, – ровным голосом ответил Илиан, поворачиваясь.

Рубен стоял в метре от него, соблюдая строгий протокол дистанции личного пространства. Его лицо, как всегда, выражало спокойную, участливую озабоченность. Но его глаза, бледные, почти бесцветные, были похожи на линзы сканера. Они не смотрели, они считывали.

– Твой лицевой индекс снова пополз вверх, – сообщил он тоном врача, констатирующего температуру. – 2,7. Ты же знаешь, всё, что выше двойки, автоматически регистрируется системой. Будет неприятно, если придётся писать объяснительную.

Илиан заставил себя сделать медленный, глубокий вдох, концентрируясь на том, как холодный, пахнущий озоном воздух наполняет лёгкие. Это была одна из базовых техник эмоциональной гигиены. «Дыхание Спокойствия». Оно никогда ему не помогало.

– Я в порядке, Рубен. Просто задумался.

– «Задумался» – это неэффективное состояние, – мягко поправил Рубен, его губы растянулись в подобии ободряющей улыбки, которую он, вероятно, отрабатывал перед зеркалом. – Оно ведёт к саморефлексии, а саморефлексия – прямой путь к аритмии. Ты же был на прошлой неделе на лекции доктора Арона? Он очень доходчиво объяснил механизм возникновения ментального шума.

Илиан молчал. Он был на лекции. Он просидел час в белом, идеально освещённом зале, слушая монотонный голос доктора, который сравнивал человеческую психику с идеально настроенным музыкальным инструментом, где любая сильная эмоция – это фальшивая нота, нарушающая всеобщую Гармонию.

– Может, тебе стоит пройти внеплановую психокоррекцию? – с искренней заботой предложил Рубен. – Я слышал, в пятом секторе установили новый аудиопротокол. «Шёпот Океана». Говорят, творит чудеса. Полностью стирает остаточные тревожные шаблоны. Я вчера попробовал.

Чистота. Это было их любимое слово. Чистый эмоциональный фон. Чистые мысли. Чистая, дистиллированная жизнь, из которой удалены все примеси – и горе, и радость, и любовь, и ненависть. Илиану от этого слова стало дурно. Вакуум в его груди, казалось, стал ещё холоднее.

– Спасибо, Рубен, я подумаю, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более нейтрально. – Мне нужно закончить сверку в этом ряду.

Рубен понимающе кивнул. Он сделал свою работу. Проявив участие и предложив системное решение, он исполнил свой долг. Он был исправным продуктом этого мира, его совершенным, отполированным винтиком. Он не был злым или глупым. Он был просто… пуст. И в этой пустоте не было места для сомнений или боли.

– Хорошо, – сказал он. – Но будь осторожен. Система заботится о нас. Но мы должны и сами её поддерживать. Стабильность – это общая ответственность.

Он развернулся и так же беззвучно удалился, его белая фигура медленно растворилась в сумраке между стеллажами. Илиан остался один. Диалог, который должен был его успокоить и вернуть в рамки протокола, произвёл обратный эффект. Он чувствовал себя так, будто его только что пытались задушить шёлковой подушкой. Заботливо. Мягко. Во имя его же блага.

Он посмотрел на свои руки в нитриловых перчатках. Они мелко дрожали. Он прислонился спиной к стеллажу, закрывая глаза. Нет, он не пойдёт на психокоррекцию. Он не даст им стереть его боль. Эта боль была единственным доказательством того, что он – не Рубен.

Часть 4: Вакуум в Груди

Разговор с Рубеном стал последней каплей. Не грубость, не угроза, а именно эта вязкая, доброжелательная забота сломала что-то внутри Илиана. Он всегда чувствовал себя чужаком в этом мире, но сейчас это ощущение превратилось в отчётливое, жёсткое отторжение. Словно его организм отказался принимать пищу, которую все вокруг ели с безмятежным аппетитом.

Он отошёл от стеллажа и медленно побрёл по проходу, делая вид, что продолжает сверку. Но он больше не видел индикаторов. Весь его мир сузился до одной точки – холодной, вакуумной точки в груди.

Это была не просто метафора. Он чувствовал её почти физически. Как если бы хирург удалил ему сердце, оставив на его месте гладкую, холодную пустоту. Эта пустота не болела. Боль – это хоть какая-то реакция, сигнал о повреждении. Пустота была хуже. Она просто была. И она поглощала.

Он чувствовал, как она всасывает в себя тепло его тела. Кончики пальцев похолодели. Кровь, казалось, замедлила свой бег. Мысли стали вязкими, бесцветными, они тонули в этой внутренней черноте, не успевая оформиться. Он остановился и опёрся на стеллаж, чтобы не упасть. В глазах потемнело.

«Индекс стабильности», – прозвучал эхом в голове голос Рубена. Какая жестокая ирония. Он был идеально стабилен. Стабилен, как камень на дне замёрзшего озера. Он был мёртв.

Нет. Не мёртв. Что-то внутри ещё боролось. Что-то кричало беззвучно, билось о стенки этой пустоты. Та часть его души, которая помнила цвет. Та, что отозвалась на шёпот пыли. И эта часть знала, что если он сейчас ничего не сделает, если он позволит этому вакууму поглотить себя до конца, он действительно станет таким, как Рубен. Пустым. Чистым. Исправным.

Он не выдержит этот день. Не в таком состоянии. Протоколы, инструкции, сверки – всё это стало невыносимым. Ему не нужно было лекарство, которое предлагает Система – не «Шёпот Океана», который просто зальёт его пустоту стерильным гелем. Ему было нужно нечто иное. Ему нужно было то, что не заполняет пустоту, а заставляет её заговорить.

Решение пришло мгновенно. Не как результат размышления, а как рефлекс. Как последний, отчаянный вдох утопающего.

Стеллаж 33. Секция «Примитивный фольклор». Артефакт 00-F.

Риск был огромен. После замечания Рубена за ним наверняка следили внимательнее. Любое отклонение от маршрута, любое несанкционированное действие может быть замечено. Но страх перед наказанием был ничем по сравнению с ужасом окончательного угасания. Наказание – это хотя бы событие. Реакция. А остаться здесь, в этой пустоте, – это просто перестать быть.

Он выпрямился. Дрожь в руках прошла, её сменила холодная, острая решимость. Он знал, что делает. Он выбирал не жизнь вместо смерти. Он выбирал боль вместо анестезии.

Он развернулся и, стараясь, чтобы его движение выглядело как можно более естественно, направился в сторону боковых коридоров. К своему единственному, тайному лекарству. Он бросил быстрый взгляд в темноту зала. Он был один. Сейчас или никогда.

Часть 5: Коридор Мёртвых Зон

Путь к Стеллажу 33 был недолгим. Пятьдесят метров по прямой, свернуть налево, ещё тридцать. Но сейчас эти метры превратились в минное поле. Илиан шёл, и его обострившееся до предела восприятие фиксировало всё: тихое гудение силовых кабелей под полом, далёкий щёлчок климатической установки, скрип его собственных суставов. Каждый звук казался оглушительным, каждый шаг – рискованным.

Он не просто шёл. Он исполнял сложный, выученный за месяцы тайных вылазок танец. Его маршрут был проложен не по полу, а по времени и пространству наблюдения. Он знал, что камера в конце главного коридора, модель «Око-7», работала по стандартному циклу. Пятьдесят семь секунд панорамного поворота, три секунды – перезагрузка сенсора и отправка данных на центральный сервер. Три секунды темноты. Три секунды слепоты Системы.

Он замер у крайнего левого сектора, делая вид, что сверяет данные на своём наручном терминале. Его сердце стучало глухо и тяжело, нарушая все протоколы стабильности. Он чувствовал, как по спине струится холодный пот. Он не смотрел на камеру. Он чувствовал её взгляд, медленно ползущий по стеллажам.

Илиан шагнул в тень бокового коридора в тот самый миг, когда красный огонёк камеры на мгновение погас. Три секунды. Он преодолел пять метров до следующего выступа, который скрывал его из зоны видимости. Он замер, прижавшись спиной к холодному металлу. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук должен был активировать сейсмические датчики. Он досчитал до пяти и осторожно выглянул. Красный огонёк снова горел, продолжая своё безразличное патрулирование. Первый рубеж был пройден.

Теперь – сенсоры давления. Старая система, наследие «Предтеч», которую так и не удалось полностью демонтировать. Большинство плит на полу были деактивированы, но он знал, что три из них всё ещё подключены к аварийной системе. Он помнил их расположение, как ноты в запретной мелодии. Третья, седьмая и восьмая от входа. Он обошёл их, ступая почти на цыпочках, его тело двигалось с непривычной, отчаянной грацией.

Вот он. Стеллаж 33. Самый пыльный, самый заброшенный уголок его царства. Место, куда Рубен не заглядывал месяцами, считая его содержимое «не представляющим ценности». Илиан усмехнулся про себя. В их мире всё, что имело истинную ценность, было отмечено именно так.

Он замер перед нужной секцией, прислушиваясь. Тишина. Только гул его собственной крови. На несколько драгоценных минут он был в своей собственной, вырезанной из пространства и времени вселенной.

Он не был по натуре бунтарём. Он не был героем. Он был всего лишь архивариусом, маленьким, тихим человеком. Но этот короткий путь, полный риска, превратил его в кого-то другого. Взломщика. Диверсанта. Паломника, идущего к святыне через вражескую территорию.

Именно этот риск, это острое, пьянящее чувство запрета, делали следующий ритуал ещё более значимым. Он не просто получал лекарство. Он заслужил его. Он доказывал себе, что его боль – не просто дефект, а сила, способная заставить его двигаться, думать, рисковать. Способная сделать его живым.

Часть 6: Молочная Пластина

Он стоял перед секцией «Неклассифицированное», и его дыхание, до этого сбитое и прерывистое, начало выравниваться. Здесь была его тихая гавань. Его святилище. Воздух здесь был другим – гуще, старше. Пыль, которую не тревожили годами, укрыла полки серым бархатом.

Контейнер с Артефактом 00-F был не похож на остальные. Он был меньше, проще, без осветителей и датчиков. Просто гладкий, чёрный ящик из матового полимера. Его замок был не электронным, а механическим – примитивной, почти смешной штифтовой системой, которую Система, видимо, посчитала недостойной внимания. Но для Илиана этот замок был последним стражем на пути к чуду.

Он извлёк из потайного кармана нелегальную отмычку – тонкую, упругую проволоку, которую ему когда-то давно смастерила Лина. Его пальцы, привыкшие к стерильной гладкости сенсорных панелей, сначала двигались неуверенно, но потом вспомнили. Тихое пощёлкивание, едва слышный скрежет металла о металл. Он не видел, что делает, он чувствовал движение штифтов, их сопротивление, их микроскопические уступки. Это был язык. Древний, тактильный язык, который его тело помнило лучше, чем официальный, системный диалект. Щёлк. Замок поддался.

Илиан открыл крышку. Внутри, на ложе из почерневшего от времени бархата, лежала она. Молочная пластина.

Каждый раз он смотрел на неё как в первый раз. Она не была похожа ни на что в этом мире угловатых и стандартизированных материалов. Размером с ладонь, она была неправильной, овальной формы, её края – гладкие, словно обточенные веками в невидимой реке. Её поверхность не была ни матовой, ни глянцевой. Она, казалось, впитывала тусклый свет коридора, становясь ещё глубже, ещё загадочнее. Он осторожно взял её в руки. Она была почти невесомой, но при этом неожиданно плотной, тёплой, как будто внутри неё тлел невидимый огонёк.

Он провёл по ней кончиком пальца. Гладкая. Пустая.

Он положил пластину на бархат и достал своё второе сокровище – люменофор. Крошечный кристалл в медной оплётке. Технология «Предтеч», которую Лина называла «вечным светлячком». Он не знал, как он работает, знал только, что он излучает слабый, холодный свет, если замкнуть контакты.

Он закрепил люменофор на краю контейнера так, чтобы его луч падал на пластину под определённым углом. Углом, который он подбирал неделями, двигая источник света на долю миллиметра, пока не случилось то, что он искал.

И вот, оно произошло снова.

Там, где луч коснулся белой поверхности, произошло преображение. Пластина перестала быть твёрдой. Свет не отразился от неё, а вошёл внутрь, и она сама начала светиться изнутри тихим, жемчужным сиянием. И на этом сияющем фоне, словно иней на холодном стекле, начали медленно, одна за другой, проступать линии. Не выжженные, не напечатанные. Они, казалось, вырастали из самой структуры материала, сотканной из уплотнённого света.

Он затаил дыхание. Ритуал был завершён. Дверь была открыта. Теперь можно было войти.

Часть 7: Узелок Тепла

Он читал. Слова на молочной пластине не были просто символами. Они жили. Они вибрировали в унисон с тихим гулом Хранилища, с биением его собственного сердца. Он читал о Станке по имени Логос, который плёл бесконечную, математически совершенную ткань из белого света. И Илиан видел не буквы – он видел свой мир. Стерильный, предсказуемый, совершенный в своей безжизненности. Он видел Рубена с его выверенными протоколами. Он видел Службу Психокоррекции, с её стремлением к идеальной, плоской гармонии. Он видел миллионы людей в транспортных капсулах, бегущих по своим параллельным, непересекающимся векторам.

Он читал о Ткачихе, которая не создавала, а лишь соединяла. О её нелогичном, иррациональном, полном любви акте – завязать узелок на двух одиноких нитях. Он читал о том, как в точке этого касания рождается цвет. И тепло.

И когда он читал это, вакуум в его груди не исчез. Но что-то изменилось. Словно на дне этой холодной, чёрной дыры, в самой её сердцевине, кто-то завязал крошечный, почти невидимый узелок. И этот узелок вспыхнул. Он не излучал ни света, ни настоящего тепла. Но он был. Ощутимый, живой. Узелок смысла. Узелок надежды. Узелок тепла.

Фантомная боль не ушла. Но теперь она была не просто пустотой. В её центре теперь был фокус. Точка отсчёта.

Он не знал, сколько он простоял так, с закрытыми глазами, купаясь в отголосках этого новорождённого тепла. Но тихий щелчок реле в коридоре вернул его в реальность. Цикл очистки воздуха. Это был сигнал. Его время истекло.

Он действовал быстро и чётко. Снял люменофор. Текст на пластине погас, и она снова стала просто куском молочного пластика. Он убрал «вечный светлячок» в потайной карман. Осторожно уложил пластину на бархатное ложе. Закрыл крышку контейнера. Тихий щелчок механического замка прозвучал как точка в конце запретного предложения. Он аккуратно поставил контейнер на место, выровняв его по едва заметной царапине на полке. Никаких следов.