Анатомия ритуала

Он с трудом дошел до лавочки и сел. Дышал тяжело и прерывисто, ему было плохо. На лице выступил пот, холодный и липкий. Но страха за свою жизнь Тим не испытывал, и это было очень и очень странно. При сердечных приступах люди начинают паниковать, они испытывают непреодолимый ужас. Тим же, несмотря на острую боль, хотел действовать. Он не понимал, что с ним происходит, и не хотел, чтобы это продолжалось.

Да ведь не ваша это боль, доктор. Это его. Он вам доверился и вручил свою жизнь, поэтому вы и чувствуете. Если хотите избавиться от нее – сделайте, что должно, и все пройдет. Или дождитесь, когда он умрет, недолго осталось.

Тим скосил глаза на Надежду Павловну. Она сидела возле него, оперевшись своими узловатыми руками на трость и глядела перед собой, как самая обыкновенная старушка на прогулке. Тим усмехнулся.

– Впервые слышу, чтобы галлюцинация манипулировала, – сказал он тихо.

– С вами все в порядке?

Возле него остановилась молодая девушка, вероятно, даже школьница старших классов. Она подняла очки на лоб и всматривалась в лицо Тима с озабоченностью.

– Все в порядке, не переживайте, слишком быстро шел, отдышаться не могу.

– Вы не очень выглядите, давайте я «Скорую» вызову?

– Нет-нет, все нормально, я сам врач, ничего опасного. Спасибо за заботу!

Тим откинулся на спинку лавочки. Девушка кивнула, нацепила очки на нос и пошла дальше. Надежда Павловна, по всей видимости, не смогла оставить этот поступок без внимания.

Вот ведь молодежь пошла. Если бы вы с топором в голове присели на лавочку и сказали, что все в порядке, она бы тоже пошла мимо. Не хотят ни об чем думать и никакую ответственность на себя брать.

В слове «молодежь» она поставила ударение на первую «о». Тим подумал, что нужно будет обсудить с Валентином Игоревичем эти два высказывания Надежды Павловны. Первое с попыткой манипулирования (или даже шантажа), а второе с сарказмом и резким негативом к молодежи. Бывает вообще так, чтобы галлюцинация «говорила» по теме увиденного, да еще и шантажировала? Тиму пришлось снова себя одернуть: это не галлюцинация «говорит», а он, его мозг, его разум. Поэтому все, на что способна Надежда Павловна, ограничено способностями Тима. И обсуждать с Валентином Игоревичем детали видений не стоит. Выяснить тип и вид галлюцинации – да, именно это Валентин Игоревич на первой встрече и сделал, когда поинтересовался видит ли Тим старушку сейчас, трогал ли ее, чувствовал ли запах; а вот мусолить и разбирать поведение Надежды Павловны не нужно, это нездоровая история. Если он вдруг начнет чувствовать ее запах, получится, что к зрительной и слуховой галлюцинации присоединилась еще и обонятельная, тогда он сам сообщит об изменении психиатру.

Хозяева кладбища благосклонны к вам были, разрешили присутствие, именно поэтому удалось найти и мою могилку, и мальчугана того. А значит, можете снова прийти, не откладывая, сегодня и попросить за человека. Ведь погибнет скоро, совсем времени не осталось.

«Она использовала слово «мальчуган», которое я сказал, когда был на кладбище. Обычно я это слово не использую, вот и запомнилось оно мне как новое. А старушка его и подобрала», – подметил Тим.

– Со Степаном врачи, они госпитализируют его, сделают коронарографию и все с ним будет хорошо, – сказал Тим тихо скорее себе, чем Надежде Павловне.

Да ведь в пробку карета попала, не довезут. Вы можете хотя бы время для него выиграть, всего-то надо попросить.

Тим покачал головой, встал и пошел дальше. Надежда Павловна осталась на лавочке. Он обернулся. Старушка сидела сгорбленная, одинокая и тоскливо смотрела ему вслед, как будто он ее внук, который оставил ее на этой лавочке умирать.

– Да что же такое-то! – воскликнул Тим.

Достал телефон, навел камеру на старушку, сидящую на лавочке. Сделал снимок. На снимке пусто, а Надежда Павловна продолжает сидеть и смотреть ему вслед. Он набрал номер Степана.

Трубку сняли после третьего гудка. Это был врач «Скорой».

– Стабилизировали, – сказал он. – Едем в Боткинскую, но тут пробка, застряли.

– Довезете?

– Надеюсь, – тихо ответил врач.

Тим убрал телефон в сумку.

«Бред собачий, – сказал он себе. – Откуда она могла знать, что «Скорая» попала в пробку?»

Тим смотрел на старушку, та глядела на него. Она знала, что права и знала, что в нем сейчас идет борьба. И вмешиваться она не собиралась, ибо сделала достаточно.

«Я – врач, человек доказательной медицины. Я не верю в чудеса и сверхъестественное. Мне это даже неинтересно смотреть по телевизору и читать в книгах. Я совершенно рациональный человек. Я что, сейчас поеду на кладбище, подойду к могиле мальчугана и попрошу его не убивать Степана? А потом что? Отправлюсь прямиком в дурку? Или после работы буду приходить к могиле и просить за всех, кого не смог вылечить? Вторая, так сказать, смена?»

Сердце стучало в ритме тахикардии, пекло, ковыряло, сжимало. Но Тим не чувствовал страха, дышать ему больше ничто не мешало, и он хотел действовать. Изнутри что-то подстегивало взять самокат и поехать, сделать то, что говорит старуха и посмотреть, что будет. Если ничего, значит, он получит еще одно доказательство, что бабка – всего лишь глюк. А если поможет? То, стало быть, она реальна? Нет, конечно же, нет.

Рядом остановился парнишка с самокатом, припарковал его и отключил. Он мог бы оставить его чуть дальше, где паркуются все, но сделал это прямо возле Тима.

***

Тим сдал самокат возле магазина «Продукты 24 часа», забежал внутрь, пометался между стеллажами, растолкал людей у кассы, бросил на прилавок пригоршню конфет, коробку с поделенным пополам роллом (на этот раз был только с курицей), две бутылочки минералки, зачем-то сушки, пачку печенья и упаковку влажного собачьего корма, которую донес зажатой в зубах, потому что в подмышку уже не влезало. Кассирша – та же самая – исподлобья посмотрела на него, но ничего не сказала. Люди, которые шарахнулись в сторону, молча наблюдали, как Тим пытается достать из кармана чертову банковскую карточку, чтобы оплатить покупку. Наконец, транзакция удалась. Он сгреб все в пакет и выбежал из магазина.

Возле ворот кладбища остановился, чтобы перевести дух. Застегнул все пуговицы на рубашке, хотя холодно не было. Сердце трепыхалось, но не от страха или небольшой пробежки. Это было давно забытое чувство – волнение, будто он снова неопытный врач и ведет свой первый прием.

Шагнул на территорию кладбища и также тихо произнес:

– Добрый вечер, хозяева кладбища. Я пришел за помощью, если позволите.

Кладбищенская аллея была мрачной, хотя еще даже не смеркалось. Тим чувствовал, что сейчас, в эту самую минуту, он пришел сюда по делу, он не посетитель. Кладбище теперь не было привычным общественным местом, оно даже выглядело не так, как обычно. Безлюдное, тихое, замершее во времени и пространстве, настороженно исследовало его, Тима, на предмет добросовестности.

Наверняка есть какие-то правила, законы. Он ничего об этом не знает. Догадался поздороваться с хозяевами, но не знал, правильно ли это сделал? И есть ли у кладбища хозяева? Надежда Павловна «упоминала», что хозяева благосклонны были. «Хозяева», значит, не один. А сколько? Два, три, десяток?

Не торопясь, но и не прогулочным шагом, Тим дошел до первого перекрестка и положил на землю несколько конфеток. Ему подумалось: коль скоро люди приносят на поминки сладости, значит кому-то это нужно. Сейчас же он хотел угостить не кого-то конкретного, а того, кому захочется, поэтому и положил, так сказать, в общественной зоне.

Он дошел до могилы мальчугана. Оставленных недавно конфет у памятника не было. Он вытащил из пакета все, что у него было, открыл коробку с роллом и вынул половинку.

В эзотерическом смысле, кому предназначается эта еда? Духу покойника? Тим помнил, что на поминках, когда кладут любимые покойным конфеты у памятника, всегда говорят «принес тебе твои любимые конфеты», как бы обозначая, что угощение для конкретного духа. А сейчас он у могилы незнакомого мальчика, что тот любил есть при жизни, Тим не знал. Но и принес еду не просто так, а в обмен. Оставить у памятника и уйти, а дух все сам поймет? Но какой тогда в этом всем смысл? Если и делать что-то, то формулировать этот самый смысл. Твердо и четко, без разночтений.

– Прими подношение и помоги мне спасти человека от гибели, – сказал Тим.

Положил еду возле памятника. Открыл бутылку с водой, вылил половину на могилу, бутылку поставил рядом с первой половинкой ролла.

Подул теплый ветер, Тим почувствовал, как тревога разжимает тиски. Сердце перестало трепыхаться как раненный воробушек. Ему стало спокойнее.

Он рассказал мальчугану про Степана, описал его симптомы и боль, которую тот испытывает. Про свои ощущения и опасения. Говорил долго, хотя мог рассказать все кратко, в пяти-шести предложениях. Но он подробно останавливался на каждой детали, которую вспоминал: как парень тяжело перемещался между креслом и кушеткой, как морщился от боли, боялся сделать шаг. Как его глаза были плотно закрыты, а потом он расслабился, едва Тим коснулся его живота. У Степана не было сил бороться с болью, она доедала его, и сил уже совсем не осталось – Тим видел, что парень не только носки не надел, но и белье, под штанами не было резинки трусов, а от тела пахло застоявшимся потом. Всего этого можно было не говорить, и так ведь понятно, что случилось и чем можно (и нужно) помочь. Но Тим был уверен: мальчуган хочет его выслушать, хочет пообщаться. Вдруг подумалось, что не хватает свечей, они могли бы сделать эту беседу уютнее. А еще мешали люди – то и дело кто-то проходил мимо и голос приходилось понижать, чтобы никто не решил, что Тим сумасшедший. С другой стороны, на кладбище ведь принято разговаривать с памятниками…

Он попрощался с мальчуганом, оставил вторую половинку ролла и пошел навестить Надежду Павловну. На ее могилке было чисто и аккуратно, только сухая трава опять откуда-то взялась. Он вынул пачку печенья, развернул, выложил двумя стопками возле памятника; пакетик с кормом и сушки убрал в карман, собрал мусор.

У перекрестка он остановился. Конфет не было.

Бродячий пес стоял у могилы мальчугана, доедал ролл. Тим раскрыл пакетик с кормом так, чтобы пес мог съесть, оставил на земле. Пес это увидел, без опаски подошел и в три маха слизал все влажные комочки. Пустую упаковку Тим убрал в пакет с отходами. Сушки высыпал тут же, но псу они по душе не пришлись.

– Спасибо за помощь, – искренне поблагодарил Тим.

И ушел, не оборачиваясь. Сердце у него не болело.

***

Не успели вы спасти мужичонку, скончался.

Тим терзал компьютер, пытаясь извлечь историю, которой в нем еще не было. Записи в карте Степана Жукова окончились накануне вечером на вызове «Скорой» с последующей госпитализацией, а после – только запись о смерти, без деталей и посмертного диагноза. Был человек и не стало, о причинах когда-нибудь расскажут.

– Доктор, я могу войти?

– Дайте мне несколько минут, компьютер висит, я вас приглашу, – ответил он.

Пациенты сегодня как на подбор – невероятно вежливые и от того бесячие, оторваться не на ком. Тим вообще-то не практиковал выпуск пара на больных людях, но среди его визитеров и здоровых было достаточно. Молодые парни с пороками сердец, которых не было (пороков, а не сердец, конечно же), дабы избежать службы в армии; дамочки, обнаружившие у себя тахикардию и упорно не признающие, что это может быть результатом их неправильного образа жизни. Мужики в теории тоже могли бы прийти и пожаловаться на то же самое, но им, как правило, на здоровье пофиг. Ну, стучит сердце и стучит. Оно и должно стучать в принципе.

И все же, что с тобой произошло, Степан?

Обследование не выявило сердечных сбоев. Вообще ничего, даже отеков. Здоровый молодой человек умирал от болей и разрушительного воздействия, которое ни обнаружить, ни предотвратить не получилось. Так бывает, конечно, особенно с путешественниками, подцепившими редкую инфекцию или подселившими к себе паразита. Но судя по истории болезни последние месяцы Степан только и пытался выяснить, что с ним не так.

Тим сделал себе выписки. Анализы, ЭКГ, эхо сердца, УЗИ брюшной полости, рентген, КТ легких (и как, интересно, без легочной симптоматики удалось попасть на обследование?) – все в норме. Придраться не к чему.

«Также, как и у меня, – подумал Тим. – И тем не менее, я вижу старушку и даже выполняю ее поручения!»

Тиму пришлось оставить свои изыскания и начать прием, поскольку график был плотный, а пациенты нетерпеливы. Некоторые из них пришли только за тем, чтобы выписать лекарства, а с чертовой шайтан-машиной требовалось еще воевать.

Время приема посетителей пролетело быстро, в половине девятого Тим закрыл последнюю карту на сегодня. Завтра – целый выходной.

Он вышел из больницы и захотел прогуляться – нужно разгрузить голову. Он собирался выйти на проспект, по нему до набережной, заглянуть в любимое кафе, взять стаканчик кофе и не торопясь дойти до метро. Но вместо этого отчего-то свернул в небольшой парк, куда обычно не заглядывал. А тут красиво! Деревья давно распустились, кустарники обросли густой листвой. Фонари хоть и были уже включены, но сделай шаг в сторону – и полный мрак. Глубокие тени затаились вдоль тротуара, но при желании можно их обойти и остаться на светлой стороне. Воздух в парке прохладный, не больше пятнадцати градусов. Тим спрятал руки в карманы. Да, стаканчика с кофе не хватает.

Завидев впереди на лавочке сухонькую сгорбленную старушку с букетиком полевых цветов, Тим даже не удивился.

– Добрый вечер, – сказал он, приблизившись, и присел рядом.

Кто же подношение соленое дает?

– Никто не делает готовых к употреблению роллов с курицей – да с чем угодно – без соли.

А соль – она для потусторонних сил губительна, не зря же в фильмах, чтобы спастись от нечисти, рисуют толстым слоем соли защитные круги. Можно было догадаться и самому.

– Я не знал.

Теперь знаете. Жалко мужичка-то, не спасся.

– Да, жалко. Не успели довезти его до больницы.

Если бы вы не сомневались в себе и отправились, не откладывая, как говорено было, то успели бы, спасли бы. Время на минуты шло, какая-то пакость на него напала и со свету сживала. Теперь уж не выяснить, да и ни к чему.

В урну беззвучно упал букетик цветов. Прохожих не было, но Тим все равно смотрел не на Надежду Павловну, как будто у него был собеседник, а прямо перед собой, в темноту.

– Я все сделал не так? – снова задал вопрос Тим. Он сам не заметил, как втянулся в разговор.

Для того, чтобы порчу тела от человека отогнать, недостаточно прийти на кладбище и покормить покойников. Нужно все сделать правильно. Да вот только вы не знаете же как правильно, а я вам и не подскажу. Вам надо выяснить это самому.

– Я не хочу этим заниматься, – ответил Тим. – Я вообще не понимаю, зачем я вчера пошел на кладбище… Но я уверен, что патологоанатом найдет причину смерти. И сильно сомневаюсь, что у Степана на ребрах будут выцарапаны пентаграммы.

Конечно найдет, а как же без этого. Любое воздействие развивает то, что в организме есть. Если вы ожидали, что от ведьминого сглаза у него в требухе котел заведется с перьями и петушиными когтями, то напрасно. А вот обращаться к силам не умеючи и не знавши – чревато. Можно разбудить совсем не те, которые стоит беспокоить.

Тим не стал дальше слушать. Он вообще не был уверен, что кого-то слушает. Вероятнее всего, эта бабка ему просто мерещится, а не является на самом деле и разговаривает с ним.

Он одернул себя и потряс головой.

Что значит «может быть»? А как иначе-то?

Тим встал, усмехнулся и пошел своей дорогой.

***

Он сделал несколько звонков и узнал, что прощание со Степаном состоится в ритуальном зале морга клинической больницы № 1 имени Пирогова. Пришлось взять отгул, сославшись на подозрение на вирусную инфекцию. Заведующий отделением фыркнул в телефон, мол, неужели не знаешь, какие у нас теперь болезни в почете, а какие нет, но препятствовать не стал.

Тим приехал к началу службы, занял место в последнем ряду с людьми, которые совсем не выглядели так, словно сейчас зарыдают. Скорбный зал был на самом деле скорбным: черная плитка на полу, пересеченная белыми линиями, черные занавеси, тускло-желтые стены. Посреди помещения – черный мраморный постамент, на нем покоился темно-вишневый гроб с венком белых роз. Пришедшие проститься стояли полукругом, в первом ряду, скорее всего, родственники. В зале было душно, все молчали, кроме распорядителя похорон, который вполголоса разговаривал с невысокой женщиной в черном платье, держащей за руку маленького пацана лет семи.

Гроб был открыт. Тим не узнал своего пациента: его как будто раздуло, грудь и руки стали заметно больше, чем при жизни, а сам он получился какой-то квадратный, словно натянут на каркас – последствия бальзамирования. Лицо не выражало абсолютно ничего: самый глубокий в мире сон – прямо в бесконечность.

Церемония началась с опозданием в десять минут и завершилась к одиннадцати. Тим не понимал, что его сюда притянуло. Он выслушал длинные речи друзей Степана, которые корили себя за то, что не прислушивались к его жалобам последние полгода. Потом выступала мать (распорядитель представил ее по имени – Полина Викторовна), она через слово просила прощения у сына. А в самом конце своей речи подняла голову к потолку и обратилась к кому-то:

– Сашенька, сынок, помоги братику, возьми его под свое крыло. Покажи, как там все. Очень тебя прошу, миленький.

Последней говорила та самая женщина, которая держала за руку пацаненка. Она сказала совсем немного, и все это время ребенок пытался вырваться и убежать, но мать не отпускала его побелевшими от напряжения пальцами. Обращаясь к покойному, она говорила «брат», значит, это были сестра покойного и его племянник. Мальчик рвался к отцу – высокому, крепкому мужчине чуть за тридцать с красивым породистым лицом и пухлыми губами, которые он постоянно облизывал – гипергликемия, нервный тик? Тот почти все время пялился в телефон и часто вздыхал, лишь изредка посматривая на рвущегося к нему парнишку, но никак не реагируя. Рядом с ноги на ногу переминался еще один пацан, едва ли сильно старше. Значит, у сестры Степана двое детей.

Судя по всему, своей семьи у Степана не было.

Ехать на кладбище Тим, естественно, не собирался. Хотел улизнуть незаметно, но не вышло: сначала открыли дверь и вынесли гроб, а затем пригласили тех, кто поедет провожать Степана в последний путь.

– Кто не поедет на кладбище, оставайтесь в зале, пожалуйста, мы выдадим вам визитки с датой и временем проведения поминального обеда, – сообщил распорядитель, дородный мужчина лет сорока с таким блестящим лицом, словно только что снял с него блин.

Вместе с ним осталась женщина лет сорока с очень неприятной внешностью. На горбе носа – мокрая болячка, губы большие, расхлябистые, неаккуратно накрашенные лиловой помадой. Траурное платье поношенное, открытые замшевые туфли – пыльные, на каблуках – грязь. Но самое неприятное – это взгляд. Она смотрела на Тима так, словно он пришел к ней в дом и спросил, в какой угол ему помочиться.

– Чего вылупился? – процедила она. Голос у нее был сухим и скрипучим.

Тим не ответил. Женщина заглянула ему за спину, убедилась, что все посетители ушли. Раскрыла сумку, достала белое вафельное полотенце и протерла постамент, на котором стоял гроб. Сложила полотенце конвертом, упрятала обратно в сумку и поперлась к выходу.

– Уйди с дороги, – рявкнула она.

Тим посторонился. Женщина смерила его взглядом и ушла, не оборачиваясь.

Он нагнал ее на улице.

– Что вы только что сделали? – спросил он. – Салфеткой протерли площадку, на которой стоял гроб, убрали в сумку. Зачем вам это?

– Какое твое дело?

– Мне интересно, что вы сделали.

Она остановилась и посмотрела на него с любопытством. Мерзкая болячка влажно блеснула. Это может быть рак, неужели она не знает? Судя по корочке, за язвой не ухаживают. Значит, не знает. Иначе бы…

– Ты сюда пришел зачем? Чтобы на меня поглядеть? Ну как, нравлюсь? Я ведь сразу тебя распознала. Думала, не хватит у тебя наглости прийти на похороны и в глаза мне смотреть. А ты пришел. Да еще и заговорил. Ничего не боишься? Бессмертный, да? Я вас за версту вижу. И не только я. Он уже знает, что вас расплодилось. И за вами всеми придут. Помяни мое слово. А сейчас уходи-ка ты домой, да не оборачивайся.

Тим открыл рот, чтобы высказать еще кое-что, но женщина не дала. Она резко вскинула руку с растопыренными пальцами и громко выдохнула через нос.

– Уходи! Не оборачивайся!

***

Медицинская сестра уволилась накануне. Не выдержала напряженного графика за копеечную зарплату. Тиму она была нужна не столько для помощи, сколько для спокойствия: когда пациенты выходили из себя из-за системных ошибок, медсестра всегда включалась в разговор и перетаскивала их на сторону добра: они вместе начинали обкашливать систему, пока врач боролся с компьютером или пытался назначить необходимое лечение в обход зашитых в программу протоколов.

Теперь на амбразуре он один. Впрочем, как и остальные врачи больницы – медсестер не осталось ни у кого.

Сестра Степана пришла к нему на прием спустя девять дней с даты похорон.

Едва она вошла в кабинет, Тим почувствовал ту самую боль, что сопровождала его в недолгий визит умирающего мужчины. Горячую загрудинную боль, которую унять невозможно. Он даже еще не понял, кто опустился на стул для посетителей, а острый колышек уже вонзился в миокард.

– Девять дней назад я похоронила брата, – сказала женщина. – И, кажется, у меня то же самое, что и у него. Он был у вас на приеме, и ему стало значительно легче. Сказал, вы сотворили чудо. Правда, вскоре он умер, но я надеюсь, это никак не связано…

Тим посмотрел на нее.

Это была та самая женщина в черном платье. Сестра Степана, произнесшая на похоронах трогательную, но короткую речь. Она тогда держала за руку пацана, который все время норовил куда-то слинять. Сейчас у нее на голове – траурный черный платочек, на лице – ни грамма косметики, но ощущение, что глаза подведены черным. Лицо землистое, болезненное. Одутловатое. И руки будто наполнились водой, тронь – брызнет.

– Как вы себя чувствуете? – вежливо поинтересовался Тим.

– Плохо, – начала жаловаться женщина. – Я не могу спать. Почти ничего не ем. Болит в груди, ничто не берет эту боль. Степа так же мучился, пока не умер. И вскрытие показало…

– Да, я читал заключение, – перебил ее Тим. – У него не было симптомов заболевания, от которого он скончался.

«Инфаркт миокарда» там было написано, причем, третий по счету. Однако ни на ЭКГ до, ни на ЭКГ в момент приступа этого зафиксировано не было. Такое, к сожалению, случается, но крайне редко. И если в момент приступа с пациентом находятся врачи (а со Степаном была кардиологическая бригада «Скорой»), то шанс выжить очень высокий. Если только симптомы проявляются и ЭКГ их регистрирует. В случае со Степаном инфаркты давали о себе знать симптоматикой, но никак не поддавались регистрации приборами. Однако врачи все равно распознали приступ и сделали все, чтобы доставить его в больницу, оказывая первую помощь. Но карета попала в пробку, из которой слишком долго выбиралась. В «золотой час» не уложились, и Степан умер.

– Вас ко мне терапевт направил? – спросил Тим.

– Да, я к нему на третий день после похорон Степы пришла, – ответила женщина. – Думала, выпишет мне какое-то успокоительное. Или еще что-то. Не было сил терпеть. А он – ни в какую. Говорит, надо обследоваться, раз симптомы похожи.

– И он прав, – кивнул Тим. – Давайте-ка мы с вами комплексное обследование пройдем, хорошо? В первую очередь, анализы…

– Я все уже сдала. Можете ознакомиться с результатами в карте.

Илиана, так звали сестру Степана, действительно сдала развернутый биохимический анализ крови, а еще кал на скрытую кровь, мочу, гинекологическое мазки, и онкомаркеры, опять же. И ЭКГ, и эхо сердца, и рентген. Да, быстро она все прошла, даже удивительно – наверное, врачи, видя ее состояние, пропускали без очереди и записи.