Русские пазлы войны

© Жердев И.А., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Эта книга посвящается всем участникам СВО – военным и гражданским, солдатам, офицерам, генералам, военкорам, волонтёрам, медикам, всем тем, кто воюет и погибает, вяжет сети и пишет письма, всем тем, кто посылает и возит ребятам на фронт тёплые вещи, еду и оборудование, всем тем, кто молится за них, ждёт, лечит и любит, всем нам – людям Русского мира, любой национальности и любого места проживания.

Выражаю благодарность Вячеславу Фетисову, легендарному хоккеисту, человеку и депутату, без усилий которого эта книга не вышла бы в свет.

И особые слова уважения моему другу Вячеславу Титову, доктору и просто мудрому человеку, во многом благодаря которому эта книга и была написана.

Предисловие автора. Репортажи. Статьи. Люди

«Бог нашей драмой коротает вечность!»

Россия от поры и до поры

Живёт в огне войны, любви и боли,

Сейчас Господь руками медсестры

Накладывает жгут солдату в поле.

Время сейчас настолько стремительно, что, начиная работать над этой книгой сегодня, я совершенно точно знаю, что завтра уже всё будет по-другому. Однако война продолжается. Она, собственно, никогда и не заканчивалась, она идёт всегда, и она всегда информационная, но, только когда гремят взрывы и чаще гибнут люди, только тогда мы вдруг осознаём – «война идёт». Поэтому разобраться в причинах или хотя бы попытаться в них разобраться никогда не поздно и никому не рано.

Мы из Русского мира, поэтому мы и воюем за него. А что такое – этот Русский мир? Как он живёт и за что воюет? Что такое информация? Что такое память? Что такое справедливость? Что такое Совесть? Что такое беZсмертие? Что значит Русский язык для нашей планеты? И что такое наша планета, в конце концов?

Простых ответов на все эти вопросы нет, хотя именно за это мы и воюем – за Русский мир и за Русский язык, за справедливость и за совесть, за память и за информацию, и за планету нашу, которую мы называем Земля. И сложных ответов на эти вопросы тоже нет. Скорее всего, эти ответы существуют вне языка.

Обрабатывая свои статьи и репортажи, написанные в зоне боевых действий, в прифронтовом тылу и в глубине России, я обнаружил, что через язык можно только попытаться проложить тропинки к смыслам. А дальше сами. Сами, братцы, по этим тропинкам, и своих не бросайте.

Примечание автора: Для иллюстрации книги я использовал свои собственные фотографии и работы моего друга – фотокорреспондента Никиты Цицаги, погибшего при исполнении своего профессионального и человеческого долга в июне 2024 г. под Угледаром.

В книгу также вошли стихи замечательной донецкой поэтессы Инны Кучеровой, с которой мне посчастливилось познакомиться в Донецке во время своих командировок.

Донецк. Беженцы

В Донецке, куда бы ты ни ехал, всё напоминает о страшных годах давно идущей войны. Это те года, которые встают немым вопросом у всех дончан: «Почему так поздно? Где же вы были, когда нас тут убивали?» Ответ, конечно, есть, и он, скорее всего, разумен и обоснован на уровне государства. Но на уровне простого человека его нет. И единственное, что можно сделать, посмотрев на разрушенные ещё до СВО здания, – это прийти на Аллею Ангелов, встать на колени и попросить прощения у детей, которых они убили. А потом убить тех, кто это сделал. Другого ответа нет и быть не может.

Чтобы взять интервью у беженцев, приходится пройти массу согласований, от районных властей вплоть до мэра города. Поначалу это кажется излишней бюрократией, но потом понимаешь, что бюрократия на войне – это мера безопасности. Пусть даже, на первый взгляд, чрезмерная.

После окончательного согласования получаем доступ в тридцать первую школу, где и расселили беженцев из Мариуполя. Просторные классы, мебель убрана, на полу матрацы, чемоданы, сумки. На матрацах, на полу сидят, лежат дети, взрослые, группами, семьями.

Проходим, знакомимся, через некоторое время люди уже не стесняются, рассказывают, как всё началось, как выбирались, что пережили. Тут лучше дословно.

Вика Синельникова и ее братик Вадим

Красивая, улыбчивая девушка четырнадцати лет, с братом, четырёхлетним Акимом, на коленях:

– Меня зовут Вика, я хочу рассказать о том, когда было самое страшное. Это было 20, 21, 22 марта. В наш дом стало прилетать очень много снарядов, и в подвале, где мы сидели, всё тряслось. Потом, через день, мы стали собираться. Взяли только документы, немного вещей, папа привязал Акима себе на грудь, и мы стали выбираться. Самое жуткое, что я запомнила, это улицы, здания все разгромлены, моя любимая десятая школа. С одной стороны танк, с другой – только пыль, повалены столбы, деревья. Где-то рядом пехота, «грады» стреляют, танки, а мы вчетвером, и с нами ещё кум был. Я думала, что уже всё, но нас приютили люди.

– А кто?

– Да просто люди, мариупольцы. Дали чай. Ой, какой вкусный был персиковый чай! А через день стали выходить. Кум вышел посмотрел, там тоже люди собрались, человек тридцать. Ну и мы пошли, а никто не понимал, куда идти, некоторые в одну сторону, некоторые – в другую, но потом все собрались и пошли на ДК (дворец культуры).

Вика рассказывала о страшных днях, событиях, а с лица у неё не сходила улыбка. Я спросил:

– Я гляжу, ты уже веселее сейчас? А как ты своё будущее представляешь?

– Ну, новые друзья, новая школа. Я раньше была тхэквондисткой, у меня синий пояс. И только недавно приехала с Винницы, с медалями, 14 февраля. И я готовилась к другим соревнованиям в Харькове. «Белый медведь» – мои любимые соревнования. А тут даже с тренером попрощаться не успела.

– А серьёзный вопрос можно?

– Да.

– Ты представляешь, что такого государства, как Украина, больше не будет?

– Да, представляю. Я как-то нейтрально к этому вопросу отношусь. Ну, не будет. В этом же не люди виноваты, а само правительство.

– А кто, ты считаешь, виноват?

– Ну, русских людей я не винила, не считала, что они виноваты. Они сами не хотят войны, и украинцев не винила. Люди все не хотят войны. Сначала думала, что Зеленский сможет, ну, вытянет как-то. Не будет таких разрух. Но потом я огорчилась о Зеленском. Не думаю, что юморист сможет поднять страну.

Обращаюсь к Акиму:

– Ну а ты, брат Аким, что скажешь?

– А, он не может разговаривать. Всё молчит.

Смотрю на сестру с братом. Очень красивые дети. Сестра общительная, улыбчивая спортсменка, тхэквондо, синий пояс. А брат Аким, рождённый во время войны и живший только во время войны, молчит. Нечего ему нам сказать пока. Пусть растёт. Дай им бог!

Елена, прихожанка храма архангела Михаила

– С Мариуполя я вышла чудом, говорю для всех, Божья Матерь вывела, Царица Небесная. Когда война, говорят, кажется, что это какое-то недоразумение. Но когда бомбят и горят дома… Большое спасибо мужчинам, у которых семьи. Они первыми вышли на связь с чеченцами. И они распространили вот эту новость, что у которых дети, можете выходить.

– А как это было?

– Они внушили нам такую уверенность, что можно идти.

– А до этого боялись?

– Мы всех боялись, хоть украинских, хоть русских. Это ж под пулями, и стреляли не только пулями, и тяжёлая артиллерия. И когда эти мужчины, отцы, пришли и сказали, что можно выйти, то даже сначала и не верили. А потом собрались все и пошли.

– Как вас встретили?

– Мы вышли и стали кричать. И подошёл командир какой-то, чеченец. Он сказал: «Не плачьте, сейчас всех поднимем, выведем». Им очень большая благодарность, мы им поверили и вышли.

– Как вас зовут?

– Лена. Я прихожанка храма Архангела Михаила. И это тоже помогло. Вера помогла выйти и спастись. Страшно подумать, что где-то сейчас кишки бы висели. Благодарю и ребят этих молодых, у которых семьи и дети, которые не испугались, вышли сами, связались с чеченцами и нас вывели. Они все настоящие мужчины.

Екатерина Фурсенко и ее семья

– Мы с детьми проживали на Восточном, на Станиславского, 204. Когда всё началось, мы всё побросали и переехали на съёмную квартиру, ближе к центру, думали, отсидимся, как всегда, по окраинам отстреляются, и всё. А не тут-то было. Третьего марта прямое попадание в дом и в нашу машину. Страшно было, мы все спустились в подвал. Остальные дни как в тумане. В темноте пытались как-то найти еды, потому что убежали как были, только с документами и два маленьких чемодана.

– А как вышли? Были коридоры?

– Нет, никаких коридоров. Раз приехала милиция, говорят, будем вас вывозить.

– Какая милиция?

– Украинская. Вывезли четырёх человек, а куда – никто не знает. И больше никого, никаких коридоров, ничего. Спасибо, муж у меня смелый, не боялся, выходил под обстрелами за водой, за едой. (Муж, за кадром: «Как не боялся, все боялись».) Воды не было, они спускались к морю под обстрелами. Там парни погибали, которые за водой бежали.

– Как же вы всё-таки вышли? На машинах?

– Нет, мы шли пешком, за час дошли до площади и попали под перестрелку, там из всего стреляли. Пехота из автоматов и танки. А подъезды все были закрыты. Мы спрятались в развалинах, в углу каком-то, детей уложили и накрыли собой как могли. Через час где-то потише стало, мы выскочили, побежали, а нас люди из бомбоубежища увидели, к себе затащили. Помогли, детей напоили чаем, накормили, коечку детям отвели. Спасибо им большое. Мы поспали в тепле, а мужчины наши – в коридорах на холоде, всю ночь. Встали в шесть, попробовали выйти, а там опять бой. Потом позже увидели, колонна идёт, мы к ним пристроились, аж впереди колонны бежали, вещей-то почти не было. Потом по Строителей бегом, а там мины везде. У меня ребёнок до сих пор иногда кричит: «Мама, мины» и на руки прыгает. А кругом взрывы, стрельба, «грады» бьют, а куда – не поймём. Ну, там люди показывают – туда бегите. Выбежали к кадыровцам, они нас укрыли, вот никогда бы не подумала. Нас ими пугали, а они нас вытаскивали, принимали, спасали. Нет, они, ребята, – молодцы. Показали, куда дальше, а вокруг опять мины, «грады», стрельба. А мы шли и шли.

И ещё Катя отдельно записала благодарность кадыровцам. Вот дословно:

– Ребята-кадыровцы, спасибо вам огромное, честно. Мы очень рады были вас увидеть. Мы раньше боялись вас, а когда увидели, вы все на нас такими глазами смотрели… направляли нас: «Идите туда, туда». А мы с дочкой только повторяли: «Спасибо вам, спасибо, спасибо…» и в глазах у них никакой жестокости там, ненависти, как нам рассказывали… ничего такого. Спасибо вам огромное за детей, за то, что мы выжили…

– Скажи, это от кого?

– От Екатерины Фурсенко и от всей семьи Фурсенко.

Татьяна Бондарчук – Спасибо всем нашим, советским…

– Я из Мариуполя. Двадцать четвёртого они начали стрелять, наши родные, украинские, даже не знаю, как их назвать – фашисты, нет, есть другое слово, хуже… да – нацисты. Они начали нас расстреливать, по нашим, по домам из пушек. Наш дом находится на Владимирской, 30. Вот не плакала, а сейчас… там очень много трупов было на улицах, а я в доме была. Потом заходит их вояка, говорит: «Вам коридор сделали, идите». Мы вышли на улицу, стали собираться, вдруг мужик прибегает, говорит: «Уберите белые повязки, флаги, я шёл, меня мордой в землю положили и дулом пистолета по голове, за флажок белый». Потом люди всё-таки пошли – их обстреляли. Это было двадцать шестого марта. Потом всё-таки как-то сделали коридор небольшой, мы пошли. Проспект Победы был полностью разбит, ямы, провода… это жуть, это страшно.

Так вот, когда мы добежали уже до пятьдесят шестого дома, Морской бульвар, там стояли ребята, с повязками белыми и без повязок, но я сразу увидела, что это были дэнээровцы. И они говорят: «Вы уже не бойтесь, бегите туда, к “Орлёнку”». Я аж обрадовалась: «Что ж вы так долго идёте, мы уже не можем…»

Тут Татьяна всхлипнула и продолжила:

– Нас бьют, а вы тут сидите. А они: «Не бойтесь, всё уже… сейчас дальше пойдём. Вы туда бегите, там наши».

– Ну, мы побежали, нас четверо было. И сверху по нам очереди, бах, бах, то ли из танка, то ли… Добежали, там нас опять дэнээровцы встретили и показали, куда дальше бежать. Мы дошли, там встретили уже своих знакомых. Их из танка расстреливали укропы, сверху. Женщине руку оторвало, перемотали – и дальше. И вот они бежали, а укропы прямо нагло обстреливали, видели же, что гражданские. Потом нас машина подвезла, потому что сын уже никакой, у мужа инсульт. А я, когда обернулась, увидела, горел наш Мариуполь, и восточный, и ленинградский, и левый берег, там было чёрное-чёрное небо и красное-красное солнце… Я не забуду никогда. Потом мы добежали, и там были уже все наши – советские.

Она так и сказала: «советские», и здесь уже улыбнулась на этом слове – «советские». Как всё-таки сильно в нас осталось это понятие, если наши, то советские. И напоследок она сказала, как бы отвечая кому-то невидимому:

– Вот не верьте, что в нас стреляли русские. Русские в нас не стреляли. Стреляли укропы, мы на своей шкуре испытали.

P.S. Память.

«… там уже были все наши – советские» Память Татьяны определила, что если наши, то советские. Если информация – это процесс, то память – это своеобразная упаковка информации. Воспитание Татьяны, образование, язык, все её смыслы выдали аксиому: «все наши – советские». Так работает память.

Мариуполь. Живые

Выезд журналистов из Донецка происходит довольно организованно. Вечером подаёшь заявку, утром приходишь к зданию пресс-службы ДНР, на Университетскую, 7, и выезжаешь. Журналистов собирают в группы, не более пяти машин, чтоб не создавать больших и заметных колонн, прикрепляют к каждой группе старшего (вооружённого бойца от пресс-службы). Разбившись по машинам, мы выезжаем. Этим утром получилось две колонны. Мы поехали на Мариуполь, вторая группа – под Ясиноватую. Всего журналистов набралось человек 20–30. Точно сказать трудно. В основном, конечно, наши, отечественные, плюс два француза, два индуса, итальянец и американец. Может, кто-то ещё, точно не знаю, но эти точно. С нами поехали французы и итальянец, остальные на Ясиноватую. С машинами история такая, у некоторых есть свои собственные, некоторые нанимают местных водителей вместе с машиной. У кого нет никаких машин, ни своих, ни наёмных, распределяются по свободным местам. Журналисты – народ достаточно дружный и в плане помощи отзывчивый. У кого есть свободные места, предлагают, так что безлошадными никто не остаётся.

Нашего сопровождающего зовут Костя. Хороший парень. Его задача – сберечь группу, чтоб не дай бог, потери или ранения. При входе в Мариуполь Костя сразу предупреждает: основная опасность – снайперы и мины. Журналисты – как дети, стараются старшего не слушать, норовят разбежаться кто куда. Он терпеливо всех одёргивает, опять собирает вместе в одном направлении. А мы, как тараканы, опять разбегаемся.

Я вхожу в группу на Мариуполь и в машину с Дарьей Асламовой из «Царьграда» и Никитой Цицаги из «News.ru». Здесь, когда знакомятся, так и представляются – именем и газетой. Я теперь Иван Материк. Даша – журналист опытный, в журналистике с начала девяностых. Прошла все возможные горячие точки – Чечня, Югославия, Ирак, Сирия, теперь здесь. На вопрос сравнения Мариуполя с Багдадом отвечает, что вещи совершенно разные. Из Багдада мирные сразу разбежались, их никто не держал, да и по вооружению и по подготовке бойцов Багдад с Мариуполем рядом не стоял. Там было в основном стрелковое – наши «калаши» и пулемёты, а из тяжёлого тоже старая советская артиллерия, да и не такая уж и тяжёлая, как здесь, ни «градов», ни «буков», ни «точек М». И брали американцы Багдад полтора месяца. Сначала утюжили издалека и вошли в уже почти пустой, сдавшийся город.

Никита – фотокорреспондент, мастер камеры. Его работа – зафиксировать документально все нюансы войны. На выездах он постоянно в движении. И, если мы с Дарьей можем позволить себе задержаться с людьми, побеседовать, записать интервью, то Никита весь в движении, он ищет и находит интересные ракурсы, лица людей, гражданских и военных, работу танков, артиллерии, авиации и даже результаты этой работы. Мы с Дашей работаем со словом, Никита – с картинкой. А вместе наши усилия и составляют главное – читатель видит полную картину войны. И здесь нет места лжи, здесь всё как есть – боль, горе, жизнь, смерть и победа.

Наши чистят квартал за кварталом. Конечно, и авиация долбит, и артиллерия, но всё же стараются, чтоб было меньше жертв среди мирных. Когда я читаю сообщения от своих знакомых на Западе или на Украине, то там у всех есть одна сильно прокачанная их СМИ мысль – наши военные выполняют приказ командования убивать мирных жителей. То есть гибель мирных жителей – это следствие прямого указа Путина. И ты хоть кол на голове теши, они от этого не откажутся. Я им пытаюсь донести, что именно наши потери и есть следствие приказа Путина беречь, по возможности, мирных, не допустить массовых жертв. Но они есть, конечно, есть, невозможно без этого. Это больно, это страшно и это неотвратимо.

По пути множество объектов, раскрашенных в жёвтно-блакитный. Красят всё подряд, противотанковые ежи, перила на мосту, остановки. Как будто понимают, что ненадолго, и самоутверждаются через раскраски.

Идём колонной, на блокпостах без задержек, видимо, Костя по рации рулит. По пути огромная очередь машин в сторону Донецка. Беженцы. Почти на всех машинах надписи: «Дети» и «Люди». Многие машины с пулевыми отверстиями. На некоторых вместо стёкол пластик. Очередь несколько километров. Рядом пункты для оказания медицинской помощи, склады с гуманитаркой. На пропускном проверяют документы, ищут нациков и вэсэушников.

Въезжаем на окраину Мариуполя. Здесь пропускной пункт комендатуры ДНР. Костя подходит к начальнику пункта, и они согласовывают наш маршрут. Дают два направления на выбор, туда («до белого бусика») около километра или туда, тоже около километра. После короткого совещания и привычного инструктажа – не разбегаться и беречься, выбираем направление к «бусику» и сразу начинаем разбегаться и не беречься. Канонада гремит постоянно то дальше, то ближе. Входим в первый квартал. Ветер носит пластик, дома обгорелые, разрушенные, окна выбиты, во дворе сгоревшие машины, следы костров и посуда – видно, что готовили еду.

У одного подъезда первый житель. Зовут Валера. Они здесь с женой одни на весь дом. Сначала сидели в подвале на заводе. Говорит, там и вода была и еда. Держал их «Азов», сначала никуда не выпускали, а потом дня три назад те же «азовцы» пришли, сказали – идите куда хотите. И они ушли. Вернулись домой. Воду и еду привозят наши военные, Валера забирает и раздаёт тем немногим, что ещё есть в соседних домах. Они не понимают, как жить дальше. Они не понимают, как жить сейчас. Не объяснишь им, что идёт слом мирового порядка, что Россия вынуждена воевать, что причины войны не в нас, и даже не в купленной с потрохами Украине. Что это вековечная война Запада на окончательное уничтожение Русского мира, России. У них огромное человеческое горе. И когда они говорят: «как жить дальше», это не о потере дома и имущества, хотя и это, конечно, есть. Это о смыслах. Несколько недель под взрывами, на грани смерти, многие без воды и еды, напуганные украинской пропагандой, что выходить к русским нельзя, там их сразу в лагеря, если не кончат на месте, они всё же идут, уже как обречённые, доведённые до крайности и удивляются, что их встречают, кормят, лечат и отправляют туда, где просто тепло, есть вода и еда и где не стреляют.

Поделился с Валерой сигаретами (надо было больше взять), идём дальше. У другого дома пожилая пара, разговорились. Спрашиваю – расскажите, как укрылись, как выжили. Мужчина улыбается и даже шутит: «Прекрасно всё, замечательно, как на курортах Крыма, в Крыму такого нет» и показывает рукой вокруг. Рядом щенок резвится, хвостиком машет. Спрашиваю: «Ваш?», нет, говорит, прибился, играет всё время, а корм не ест. Показывает, набирает в руку собачий корм, который здесь же, у подъезда, лежит. Протягивает щенку, тот прыгает на руку, корм нюхает и отскакивает, потом опять к руке, но корм не ест. Маленький, голодный, а не ест. Спрашиваю, как зовут, мужчина говорит: «Не знаю, я Петрухой его зову». Спрашивает, откуда я, отвечаю, он сразу вспоминает, как с друзьями-одноклассниками отдыхали ещё при Союзе на море, в Краснодарском крае. Как хорошо было, как дёшево и душевно. У меня нет розовых очков по поводу своей страны, и я отвечаю, что уже давно не дёшево и не душевно.

Идём дальше. Вокруг страшные картины войны – неразорвавшиеся снаряды, мины, труп, прикрытый ковриком и придавленный осколками блока, бейсболка с надписью USA, брошенный на скамейке телефон и секундомер с застывшими стрелками. Секундомер беру на память, как символ остановившегося времени. Телефон оставляю, хотя и не верю, что найдётся хозяин. Заходим в подъезд, здесь был офис соцзащиты. На столе недопитый дорогой коньяк, бутылки из-под шампанского, коробка из-под конфет. Кому война…

Канонада усиливается, и Костя начинает опять собирать наш разбежавшийся отряд и выводить к блокпосту. Туда выходят беженцы из Мариуполя. Потерянные, голодные, злые, отчаявшиеся.

Один из первых Владимир Серпин, молодой ещё мужчина, с семьёй. Не стесняясь камер, кричит от злобы и бессилия: «Мы месяц сидели в подвалах, в бомжатниках, ни поесть, ни попить. В двенадцатиэтажках сплошь снайперы, и лупят, лупят из автоматов, пулемётов, гранатомётов. Или “Азов”, или “Айдар”, но скорее “Азов”, там их база рядом. Идёт мужик, что-то им не понравилось – завалили и прикладом по рёбрам, по яйцам. Пацан бежит в магазин – тупо расстреливают, а там ни еды, ни воды… Люди ехали в эвакуацию на машине, их из пулемёта, водителя насмерть сразу, там ещё женщина была, непонятно, убили или ранили… Если кто с флагом белым, сразу стреляют, мол, сдаются… Пешком ещё кое-как, машиной – нет… Прибежали, потому что здесь наши… Хотелось бы пожрать просто, попить, побриться да просто голову в порядок привести, ведь месяц… месяц… с ума уже сходили…»

Потом появляется семья: муж с женой и детьми, сын и дочь. Впереди толкают инвалидную коляску с бабулей. Вроде обычная здесь картина. Останавливаются у блокпоста и вдруг крик: «Мама! Господи…», и вся родня вокруг, и кричат, кричат. Бабушка умерла только что, тут, прямо на блокпосту. Сразу убираю камеру… нельзя это уже снимать. Потом вдруг самый младший, лет десяти-двенадцати, кричит: «Пульс есть». Гляжу, а он руку на шею положил и прямо на меня смотрит и кричит: «Подойдите, посмотрите». Подхожу, кладу руку на шею, я не медик, мне понять трудно, но то ли на самом деле чувствуется, то ли так сильно хочется, но вроде действительно есть слабые толчки. Говорю: «Вроде есть… слабый очень», подбегает ещё военный, пробует, говорит: «Нет, нету». Потом мальчик опять, потом я… вроде есть. Девушка на белой машине, Юля, она здесь ждёт своих и, пока ждёт, отвозит раненых и немощных к следующему блокпосту, там медпункт. С сыном бабули затаскиваем её в машину. Она ещё тёплая, ноги гнутся. И тут вдруг какая-то бабка от блокпоста кричит: «Подождите деда моего». А парень, который в машине мамку держит, в шоке, ничего не понимает и просто выполняет команды. Он вылазит из машины и бежит к тому, деду. Я кричу: «Стой, назад!», он останавливается и бежит назад и опять садится в машину. Нужно, чтобы ещё кто-то поехал, а семья тоже в ступоре. Я беру за руку их старшую и сажаю в машину. Уезжают.