Когда боги глухи

1

Ефимья Андреевна лежала в некрашеном гробу, скрестив восковые руки на груди и сурово поджав синеватые губы. На лбу черная, с крестиком лента, в пальцах тоненькая, с голубоватым огоньком свечка. Как сильно отличается лежащий живой человек от покойника! Такое впечатление, будто мертвое тело сплющилось, окаменело, превратилось во что-то нереальное, не поддающееся пониманию. Жизнь ушла, а тело-то осталось. Но это уже не человеческая оболочка, а нечто иное. Чужое, незнакомое… Именно такой запечатлелась в памяти Вадима Казакова умершая бабушка. Потом были похороны на новом кладбище. Яму вырыли рядом с могилой Андрея Ивановича Абросимова. Было много народу: старухи, старики, съехавшиеся родственники, молодежь. Девяносто три года прожила Ефимья Андреевна, у нее уже были почти взрослые правнуки, проживи она еще несколько лет – и был бы у нее праправнук. Умерла она легко, как и просила в своих молитвах бога: утром встала с кровати, вышла во двор покормить кур, принесла дрова и затопила русскую печку, хотя осень в этом году выдалась на редкость теплая, поставила чугунок с картошкой, закопченную кастрюлю с похлебкой, но пообедать ей так и не довелось. В полдень присела на табуретку у окна, раскрыла старый альбом с фотографиями близких ей людей да так и сунулась в него сухим морщинистым лицом, будто хотела поцеловать бравого гвардейца Андрея Ивановича, сфотографированного еще до революции в военной форме с Георгиевским крестом.

Квартировавшая у нее акушерка первым делом сообщила о случившемся Павлу Дмитриевичу, а уж он телеграммами оповестил всех. Притащился на кладбище и дед Тимаш. Пожалуй, он теперь остался в Андреевке самым старым – всех пережил веселый плотник. Видел теперь лишь одним глазом, второго несколько лет назад лишился из-за глаукомы, борода будто снегом присыпана, лишь прокуренные усы остались рыжими. На пустом глазу носил черную повязку, отчего немного напоминал старого пирата. Старик продал свой дом дачникам, поставив довольно странное условие: половину суммы сразу взял деньгами, а насчет второй половины договорился, чтобы ему выставляли бутылку до тех самых пор, пока не проводят его в последний путь на кладбище. Жил он в ветхой пристройке на своем участке. Узнав про столь хитроумную купчую, Вадим вспомнил рассказ про старуху, которую споили наследники ее поместья, чтобы поскорее завладеть богатством.

– Не думал, родненькие, что переживу Ефимью, – посетовал на поминках Тимаш. – И чего это господь бог не призывает меня на страшный суд? Али из всех святцев на том свете меня вычеркнули? И чертям я не нужон?

Старик еще не утратил чувство юмора, да и голова, видно, у него была ясная, но балагурил поменьше, чем раньше. Поблескивая единственным голубоватым живым глазом, рассказывал сиплым, надтреснутым голосом, как лет пятнадцать назад сватался к покойнице, а она в него горшком запустила…

Вечером после поминок все родственники собрались на семейный совет. Председательствовал Дмитрий Андреевич Абросимов. Расположились на лужайке возле колодца. На перилах крыльца сидела осиротевшая кошка и посматривала на них желтыми глазами. Картофельная ботва на огороде пожухла, покрылась коричневыми пятнами, на грядках виднелся вылезший из земли лук, покачивались на легком ветру ржавые шапки осыпавшегося укропа. Скоро картошку копать, ближе к забору земля переворочена – там Ефимья Андреевна подкапывала для еды молодую. К толстой березе прибит серый скворечник с прохудившейся крышей.

Вадим пристроился на перевернутом колодезном ведре, Дмитрий Андреевич сидел на крашеной скамейке, Григорий Елисеевич Дерюгин в полковничьей форме с орденскими колодками присел на узкую скамью у колодца, на которую ведра ставят. Хромовые голенища начищенных сапог блестели. Его жена, Алена Андреевна, сидела рядом с Тоней, остальные расположились прямо на траве. Павел Дмитриевич расстелил выгоревший брезент, на перевернутом ящике стояли бутылки, соленые огурцы в деревянной чашке, салат, большое блюдо с холодцом. Все это осталось от поминок.

– Дом бросать на произвол судьбы нельзя, – заговорил Дмитрий Андреевич. – Но без хозяина, как говорится, дом сирота, а кто из нас сможет жить в нем?

Все промолчали. У Павла Дмитриевича свой дом, самый старший Абросимов, Дмитрий Андреевич, живет в Климове, Варвара и Семен – в доме Якова Ильича Супроновича. Теперь это их дом. Молодые разлетелись по разным городам-весям, им абросимовский дом ни к чему.

– Мне на пенсию через три года, – вставил Федор Федорович Казаков, отчим Вадима. – И потом, врос я корнями в Великополь, дети в техникуме и институте учатся.

– А я хотела бы пожить в Андреевке, – всхлипнула Антонина Андреевна.

У нее красные глаза, порозовевший от слез нос. В волосах седины незаметно, но на полном лице много тоненьких морщинок. У Варвары их еще больше, она сидит рядом с мужем, Семеном Яковлевичем. В руках скомканный платочек. Хотя они сестры с Антониной, но мало похожи. У Варвары многое от отца, Андрея Ивановича, а у Антонины – от матери.

– Пожить или жить? – уточнил Дмитрий Андреевич.

– Наш дом в Великополе, – весомо вставил Казаков.

– Куда уж нам от детей, – вздохнула Антонина Андреевна. – Только на лето смогу приезжать сюда.

– Может, продадим дом, да и дело с концом? – предложил Федор Федорович.

– Дом построил наш отец, здесь мы родились. Тут на кладбище могилы наших родителей, – сурово заговорил Дмитрий Андреевич. – Ни о какой продаже и речи не может быть.

– Дом нужно ремонтировать, – сказал Казаков. – Нижние венцы подгнили, подпол местами обрушился, хлев совсем развалился. На квартирантов тоже плохая надежда.. Они ремонтировать не станут.

– От квартирантов толку мало, – согласился Григорий Елисеевич. – Чужое – это не свое.

– Какой же выход? – обвел всех взглядом Дмитрий Андреевич.

– Когда ты сам-то собираешься на пенсию? – спросил Федор Федорович.

– Не отпускают, – улыбнулся Дмитрий Андреевич. – Просился из райкома директором Белозерского детдома – не разрешили.

– Паша, может, ты приглядишь за домом? – повернулась к племяннику Антонина Андреевна.

– А что? Возьму и переберусь сюда жить, – усмехнулся тот. – Я – здесь, а Лида – там…

– Можно бы твоих учителей здесь поселить, – неуверенно сказал Дмитрий Андреевич.

– Мои учителя все пристроены, – ответил сын. – Не нуждаются.

– Здесь прошла наша молодость, тут мы нашли своих невест, народили детей, – негромко заговорил Дерюгин. – Дом Абросимовых – это наш общий дом. И мы сообща должны его привести в порядок…

– Дельное предложение, – кивнул Федор Федорович. – А кто же будет ремонтировать?

– Его не ремонтировать нужно, а весь заново перестраивать, – сказал Дмитрий Андреевич. – Если мы тут все соберемся, где же разместимся?

– Кто-то должен быть здесь постоянно, – заметил Казаков. – А такого человека среди нас нет…

– Я буду здесь жить, – все так же негромко заявил Григорий Елисеевич и взглянул на жену: – Я и Алена.

– А служба? – ошарашенно спросил Дмитрий Андреевич. – Или армия даст тебе отпуск на целый год?

– Я ухожу в запас, – произнес Дерюгин. – Уже документы отосланы в Министерстпо обороны.

– Что же ты молчал, дорогой мой! – обрадовался Дмитрий Андреевич. – Да о лучшем хозяине и мечтать не приходится! Пока ты займешься домом один, конечно, в отпуск мы тебе поможем, а потом не за горами и наша пенсия с Федором Федоровичем.

– Боже мой, наши мужья – пенсионеры, – сквозь слезы улыбнулась Алена Андреевна.

– А что ты молчишь, Семен? – повернулся к шурину Дмитрий Андреевич.

– Вы старшие, вы и решайте, – ответил тот. – Я со своей стороны готов помочь всем, чем смогу.

– Можете рассчитывать и на мои руки, – вставил Павел Дмитриевич. – Я тут освоил столярное дело: сам рамки мастерю для своих фотографий.

– Вы это замечательно придумали, – вступил в разговор Вадим. – Каждый год в отпуск по договоренности мы все будем собираться в нашем доме. Отцы, дети, внуки и правнуки… Сколько нас?

– Я насчитал девятнадцать человек, – заметил Федор Федорович.

– Может, пристроим и второй этаж? – загорелся Вадим.

– Языком-то можно чего угодно построить, – ворчливо заметил Дерюгин. – Ишь сколько душ насчитали! Надо рассчитывать на троих наследников: Дмитрия, Тоню и Алену. Ефимья Андреевна им завещала дом.

– Ты что городишь, папуля? – укоризненно посмотрела на мужа Алена Андреевна. – Где мы, там и наши дети.

– На готовенькое-то все горазды, – проворчал Дерюгин.

– В полковнике заговорила кулацкая натура, – шепнул Вадим Павлу. – Боюсь, если он будет за главного, и охота сюда приезжать пропадет!

– Чего ты хочешь – командир! – сказал Павел. – Заставит тут всех по струнке ходить!

– Давайте еще раз помянем наших дорогих родителей – Андрея Ивановича и Ефимью Андреевну, – предложил Дмитрий Андреевич.

Павел и Вадим сидели у бани и курили. Рядом в сарае на насесте ворочались куры, над липами в привокзальном сквере галдели галки, шумно устраиваясь на ночь. Где-то на проселке застрял грузовик, мотор то надсадно взвывал, то неожиданно обрывался на высокой ноте. В доме слышались детские голоса – Лида укладывала раскапризничавшихся ребятишек. Приехавшие на похороны не смогли все разместиться в доме Абросимовых, Казаковы ушли ночевать к Супроновичам, а Вадима пригласил к себе Павел. Вадим понял, что друга что-то гложет, он даже с лица осунулся, глаза запали, у губ появилась страдальческая складка. Дома вроде у него все нормально. Маленькая кругленькая Лида, как всегда, веселая, шутит, дети здоровы. На поминках Павел почти не пил, Вадим было предложил прогуляться до Лысухи, но двоюродный брат отказался: мол, теперь быстро темнеет, да и после дождя кругом лужи. Вадим знал, что на песчаной железнодорожной насыпи луж не бывает, но спорить не стал.

Докурив папиросу, Павел почесал свой крупный нос, тоскливо посмотрел на друга.

– Мой батя сильно сдал за последние два года, – сказал он. – Живот отрастил, полысел. А твой отчим – молодцом, худой, жилистый и седины не видно.

– У него волосы светлые, потому и не заметно.

– Не успеешь и глазом моргнуть, жизнь промчится мимо, как товарняк… – задумчиво заговорил Павел. – Дед Тимаш на старости стал всем задавать вопрос: «Зачем, человече, живешь?» Разве можно на такой вопрос ответить? Да и кто знает, зачем он живет?.. Давно ли мы с тобой мальчишками партизанили? Тогда мы не спрашивали себя: зачем живем? А теперь отцы семейства… Дерюгин еще орел! А вот уходит на пенсию, – продолжал Павел. – Всегда командовал людьми, никогда физическим трудом не занимался.

– Займется строительством дома – познакомится, – усмехнулся Вадим.

– Наверное, подчиненные его не любили.

– Зато жена в нем души не чает, – вставил Вадим. – Заметил, как она его? «Папочка, папуля!»

Павел внимательно посмотрел на него:

– А тебя разве не любит твоя Ирина?

– Я как-то об этом не думаю, дружище. Когда вместе проживешь годы, любовь отступает на задний план…

– А что же на переднем плане? – насмешливо спросил Павел.

– Работа, дорогой директор школы, работа и разные другие заботы, – нехотя ответил Вадим.

– Уж не завел ли ты другую?

Вадим взглянул на него, деланно рассмеялся:

– А что, заметно?

– Слушай, Вадька, я ведь тоже… того… по уши!

– Ты изменил Лиде? – вытаращил на него глаза Вадим. – Брось ты меня разыгрывать!

Уж кто-кто, а Павел в его представлении не способен был изменить своей жене. Он хорошо помнил тот давнишний разговор, когда друг заявил, что у него на всю жизнь будет только одна женщина. Ведь из_за Лиды – так считал Вадим – он после университета приехал в Андреевку, а ведь мог преподавать в любом большом городе, и не в какой-то захудалой школе, а в институте.

– Наверное, такая уж наша абросимовская порода, – вздохнул Павел.

– Порода наша хорошая, – заметил Вадим. – Бабушка всю жизнь прожила с дедом, а ведь он был вспыльчив, горяч и вон на соседку через забор поглядывал… Мать рассказывала, что Ефимья Андреевна никогда ни в чем не упрекала деда. Мудрая была у нас с тобой, Паша, бабушка.

– Она научила меня природу любить, – вспомнил Павел. – Мы с ней все окрестные леса исходили вдоль и поперек.

– Могла дождь за три дня предсказать, знала, какая будет зима или лето… И ведь никогда не ошибалась.

– И никаких книг не читала, расписаться не умела, а даже грамотей дед признавал ее ум и мудрость, – сказал Павел. – Теперь и людей-то таких почти не осталось.

– Времена меняются – меняются и люди, – подытожил Вадим. – Расскажи, что у тебя стряслось.

Павел ничего не утаил от друга, даже поведал про свой странный разговор с Иваном Широковым. Ингу Васильевну перед началом учебного года он уговорил уехать из Андреевки, а на душе теперь кошки скребут: надо ли было это делать? Может, лучше было бы вдвоем уехать?

Но он размахнулся кирпичную школу строить с мастерскими, спортзалом, теннисным кортом… А если бы уехал отсюда, все к черту остановилось бы… Нет Ольминой, а он день и ночь думает о ней, специально ездит в Климово и звонит оттуда по междугородному в Рыбинск, где она теперь преподает математику…

– А Лида догадывается? – поинтересовался Вадим.

– Она святая, – торжественно провозгласил Павел. – По-моему, она вообще не умеет ревновать. Верит в меня, как в бога, и от этого, Вадя, еще горше на душе. Работает секретарем в поселковом Совете, все успевает по дому. Люди ее уважают. Легкий она человек, ее, как птицу, грех обидеть…

– У меня все иначе, – заметил Вадим.

– Вот как? А я думал, у всех одинаково, – бросил на него насмешливый взгляд Павел.

– Почему у нас с тобой все не так? – раздумчиво сказал Вадим. – Посмотри, как прожили свою жизнь Дерюгины, Супроновичи, мой отчим с матерью. Для них семья – это все! Почему мы не такие?

– А может, женщины стали другими?

– Что-то, безусловно, изменилось, а вот что? Я пока еще не понял, – признался Вадим. – Ковыряюсь в себе, других… Изменилась, Паша, современная семья, другой стала: непрочной, малодетной… Сколько разводов кругом! И женщины не очень-то теперь держатся за своих мужей. А которая и разведется, так не спешит снова замуж: мол, хватит, наелась!

– Лида хорошая, у нас дети, но люблю-то я Ингу, Вадим!

– А она тебя любит?

Павел будто налетел на столб.

– Об этом я, честно говоря, не думал, – выговорил он.

– А ты подумай, – посоветовал Вадим. – Я, кажется, вообще перестал верить в любовь.

– Я просто не задумывался об этом, – сказал Павел. – Жил, как все, привык, что жена всегда под боком, не ругался с ней… А тут налетело, закружило! Веришь, будто заново родился. Хожу по земле, занимаюсь своими делами, а внутри все поет… И вот сам взял и убил эту песню! Зачем? Почему? Мне вот теперь больно, а Лиде? Да она и знать ничего не знает. Хоть бы раз спросила, дескать, чего я такой хмурый.

– Лида виновата… – усмехнулся Вадим. – На себя долго мы сердиться не умеем, обязательно на стороне надо найти виноватого!

– Хоть убей, не чувствую я себя виноватым! – горячо воскликнул Павел. – Не встретил бы я Ингу, не знал бы, что способен на безрассудство! Умом то я понимаю, что поступаю безнравственно, подло по отношению к жене, детям… Да что говорить! Она уехала, а я тут места себе не нахожу. Было хорошо, а стало плохо! И кому от этого теперь лучше? Ведь мы расстались потому, что люди нас могут осудить, а ведь люди и состоят из таких, как я, ты, Лида, Инга…