Когда боги глухи

Мало чем помог и журналист Курт Ваннефельд: в сохранившихся архивах гестапо фамилия русского разведчика не значится. Ведь фашисты много бумаг перед капитуляцией успели куда-то вывезти, а часть уничтожить. До сих пор разыскивают спрятанную документацию.

Пожалуй, лишь Гельмут порадовал Казакова, он вспомнил свои беседы с Иваном Васильевичем – это был бесстрашный человек с ясной головой и железной волей, умел убеждать в своей правоте… На вопрос Вадима Федоровича, мог ли Бруно выдать его гестапо, Гельмут ответил отрицательно: дескать, с какой стати было брату выдавать его Кальтенбруннеру, когда он мог сам заполучить его? Причем наверняка за разоблачение русского разведчика в чине полковника получил бы в абвере повышение по службе. И потом ради него, Гельмута, он не сделал бы этого. Брат всегда трезво оценивал обстановку и знал, что дни третьего рейха сочтены. Нет, он не мог выдать Кузнецова.

Бруно фон Бохов производил впечатление человека тонкого, умного. По-русски говорил почти без акцента, хорошо знал русскую литературу, с интересом расспрашивал про Москву, Ленинград. Но Вадим Федорович ни на минуту не забывал, что перед ним сидит в мягком кресле с бокалом вина и чуть смущенной улыбкой бывший разведчик, – об этом ему перед поездкой сообщил тот самый чекист Борис Иванович Игнатьев, с которым он однажды встретился на квартире Василисы Прекрасной…

Нет, безусловно, поездка была не напрасной! Казаков побывал на Александерплац, где раньше помещалось гестапо. Бруно фон Бохов как-то не вписывался в сложившееся представление о фашистах. В беседе на вилле, будто прочитав его мысли, бывший абверовец с улыбкой заметил, что офицеры абвера терпеть не могли гестаповцев Гиммлера и Кальтенбруннера, еще и тогда считали их палачами и садистами. Кстати, о вражде адмирала Канариса и заправил гестапо пишут даже в русских книгах о прошлой войне…

– Скорее – о соперничестве, – вставил Курт Ваннефельд.

– Мы не желали ничего общего иметь с этими скотами и костоломами, – нахмурился Бруно.

Вадим подумал про себя: не стоило бы Бруно столь категорично отмежевываться от гестапо! Абверовцы на оккупированной территории СССР тоже участвовали в карательных операциях против партизан и сжигали целые деревни вместе с мирными жителями.

Неужели и правда любовь к брату перевесила у разведчика абвера служебный долг? По сути дела, держать в руках русского полковника и отпустить за здорово живешь? В натуре ли это «истинного» немца, как справедливо заметил Курт? Причем немца поры третьего рейха…

Тут можно было бы поломать голову! С другой стороны, как умный человек, Бруно понимал, что фашистскому режиму «капут». Это словечко было расхожим в те годы. Может, он пытался договориться с Кузнецовым? Об этом тоже можно было только гадать. Сидящий напротив любезный хозяин виллы больше к этой теме не желал возвращаться, его интересовала культурная жизнь Москвы.

Вадим Федорович обратил внимание, что вот уже два раза мимо него прошел по красноватой песчаной тропинке рослый плечистый мужчина в синей хлопчатобумажной куртке с накладными карманами. Когда он повнимательнее взглянул на незнакомца, тот остановился, потом, будто против своей воли, подошел.

– Здравствуйте, – сказал он по-русски. – Вы меня не узнаете?

Казаков недоуменно уставился на незнакомца. Что-то в его облике показалось ему знакомым. И тут всплыли в памяти целинный совхоз, парень с девушкой… Да, его звали так же, как Шмелева, – Игорь. А вот фамилию вспомнить не мог.

– Встреча с космонавтами в целинном совхозе, – улыбнулся Казаков и, поднявшись со скамейки, протянул руку. – Вас звать Игорь?

– Игорь Шмелев, – сказал тот, не отпуская руки. – Когда вы от нас уехали, я вспомнил тебя… вас!

Черт возьми, ведь и Вадим Федорович еще тогда подумал, что тракторист целинного совхоза напомнил ему Игорька Шмелева!

– Вадим Иванович? – широко улыбался Шмелев.

– Федорович, – улыбался в ответ и Казаков – Я взял фамилию отчима.

– Костыля? – еще шире расплылся в улыбке Шмелев.

– Казакова давно уже так не зовут, он на пенсии…

– Как я рад тебя… – Игорь Шмелев опять споткнулся на этом слове. – Все-таки мы вместе росли в Андреевке, как-то на «вы» не получается…

– Давай на «ты», – вставил Вадим Федорович.

– Подумать только, два русских человека из маленькой Андреевки встречаются через столько лет и в другой стране! – говорил Шмелев. – За тридевять земель от родного дома… Чудеса, Вадим, а? Как это говорила моя мать: «Чудеса в решете, а сила в крошеве!»

– Без чудес скучно жилось бы на свете, – улыбнулся Казаков.

– Твой очерк о встрече космонавтов с целинниками я прочел в газете, – вспоминал Шмелев. – Когда увидел твою фамилию, я понял, что это был ты… Ну и расписал ты про нас!

– Какими судьбами здесь? – осторожно осведомился Вадим Федорович.

– А ты?

– Я ведь журналист, – сказал Казаков.

– Оборудуем здесь наш советский павильон для международной выставки, – охотно поделился Найденов. – Меня ведь на целину послали от ЗИЛа, три года отышачил, заработал на «жигуль»! А здесь будем рекламировать свою отечественную продукцию.

– И давно ты в Мюнхене?

– Третий месяц. Выставка в конце ноября. Свернем свой павильончик – и домой! Если бы ты знал, как мне здесь осточертело! И деньги хорошие платят, и всего тут полно, а домой жуть как хочется! Как вспомню Москву, улицу Горького, дом, дочку свою Жанну… Эх, да что говорить! А ты давно из Ленинграда?

– Мне скоро обратно, – сказал Вадим Федорович.

– Чего мы тут стоим? – спохватился Игорь Иванович. – Айда в знаменитую мюнхенскую пивную, где бесноватый фюрер речугу толкал. Еще не был? Туда первым делом везут туристов. Из капстран, понятно. Надо же нам отметить такую неожиданную встречу?

– Лучше зайдем в бар при гостинице? – предложил Казаков.

– Тут везде у них пиво первый сорт, – сказал Найденов. – А виски – дрянь! По сравнению с нашей «столичной», но шотландское виски все же лучше ихнего шнапса.

– Я смотрю, ты специалист по выпивке.

– Норму свою знаю, – рассмеялся Найденов.

В баре они заняли маленький столик в углу. Игорь Иванович потолковал по-немецки с барменом, и скоро им подали бутылку шотландского виски, пяток пузатых коричневых, с красивыми этикетками, бутылок датского пива.

– И что это за тара? – ловко сковыривая блестящей открывашкой пробку, заметил Найденов. – Граммов триста… На один глоток.

Вадим Федорович взглянул на часы: в девять обещал к нему зайти Курт Ваннефельд, с вечерним он возвращается в Западный Берлин; Казаков выедет из Мюнхена через сутки, – у него завтра еще одна встреча с Бруно фон Боховым. Когда гостеприимный хозяин виллы провожал гостей до железных ворот, он вдруг негромко сказал Вадиму Федоровичу:

– Я поддерживаю хорошие отношения с комиссаром полицейского управления, постараюсь что-нибудь через него для вас сделать…

– А что тут можно сделать? – удивился Вадим Федорович.

– Он знает людей, которые тогда служили в гестапо, отсидели свой срок, теперь пишут мемуары… Не исключено, что кто-нибудь из них слышал про подпольную группу полковника Кузнецова.

– Точнее, выслеживал его, – ввернул Курт Ваннефельд.

– Все может быть, – улыбнулся Бруно.

– Я буду вам очень признателен, – бросив на приятеля выразительный взгляд, сказал Казаков. Это была хоть какая-то зацепка. Честно говоря, у него создалось впечатление, что Бохов больше знает, чем говорит. И Курту так показалось.

Договорились на завтра, Бруно обещал позвонить в номер ровно в семнадцать и сообщить, куда приехать. Дал понять, что все это организовать будет не так-то просто: встречаться и разговаривать с советским журналистом мало тут найдется охотников из бывших…

Игорь Иванович, подливая в хрустальные стаканчики виски, рассказывал, что с год беспризорничал, потом попал в детдом, там взял другую фамилию – Найденов, ну а дальше – ЗИЛ, заочный институт иностранных языков (иначе кто бы его сюда послал?), целинный совхоз, женитьба, в Москве у него растет дочь Жанна…

– А как ты живешь? – спросил Найденов. – Конечно, женат…

– Двое детей, – в тон ему сказал Казаков. – Ну и работа, работа, работа…

Виски постепенно растворило ледок отчуждения, развязало языки, наперебой стали вспоминать свое детство, Андреевку…

– И все-таки странно, что ты ни разу не приехал туда, – укорял Вадим Федорович. – Ладно, мальчишками мы были несправедливы к тебе, но там же твоя мать. Она считает тебя погибшим.

– Надо было рвать с прошлым, – хмуро заметил Найденов. – Вспомни, тогда не принимали в институт, если ты был в оккупации, а у меня ничего себе подарочек: папаша – немецкий шпион! Вся моя жизнь могла пойти наперекосяк, понимать же надо. Это сейчас все по-другому, а тогда, сразу после войны, с такими, как я, особенно не чикались.

– «Чикались»… – повторил Казаков. – На немецкий язык и не переведешь это слово… Ну а потом, когда все забылось? Осталось в прошлом?

– И я все позабыл. Поставил крест на своем прошлом.

– Даже мать забыл?

– Она тоже была не подарок, – выдавил из себя Игорь Иванович и машинально потрогал себя за щеку.

– Ничего не слышал про… – Казаков умолк: может, Игорю не понравится, что он назовет Шмелева его отцом?

– Я же тебе сказал: нет у меня отца, матери и вообще я – Найденов! Понял, Най-де-нов! Меня нашли под вагонной скамьей и сделали в детдоме человеком! Да и разве один я такой на белом свете? Мало в России осталось после оккупации ребятишек с немецкой кровью? Разве они носят отцовскую фамилию? Да и матери-то вряд ли знали фамилии насильников…

– Твоя-то мать вышла замуж за Шмелева…

– За Шмелева, а не за немца…

Вадиму Федоровичу в голосе Найденова почудилась какая-то фальшивинка. Когда люди впадают в патетику, всегда ощущается фальшь. Даже у незнакомых русских людей при встрече на чужбине возникают друг к другу самые теплые чувства, наверное потому, что в каждом согражданине ощущается частичка твоей Родины. А вот, сидя за одним столом с ним, Казаков не ощущал этого тепла, что-то в Найденове настораживало… Может, сказывалось прежнее мальчишеское отношение к нему? Тогда в военной Андреевке они считали его чужим, помнится, раз с Павлом в привокзальном сквере крепко поколотили Игорька Шмелева…

В баре стало шумно, все подсаживались и подсаживались за столики туристы, по соседству расположилась шумная компания французов. Они громко разговаривали, смеялись. В общем, чувствовали себя, как дома. Бросив в их сторону недовольный взгляд, Игорь Иванович предложил:

– Хочешь посмотреть, как я тут живу? Прямо напротив моих окон – знаменитая церковь Фрауэнкирхе.

– Чем же она знаменита?

Этого Найденов не знал. Не моргнув глазом соврал:

– Фридрих Великий здесь короновался.

– Фридрих Второй был прусским королем, – заметил Вадим Федорович. – А Мюнхен – столица Баварии.

– А черт ее знает, чем эта церковь знаменита! – беспечно рассмеялся Найденов. – Тут на каждом шагу какая-нибудь достопримечательность! У меня в холодильнике хранится бутылка «столичной» и есть две воблины. Поехали ко мне? Посмотришь, как живут на чужбине советские служащие.

– У меня тут кое-какие дела… – Казаков с ходу не смог придумать убедительного предлога.

– Послушай, у тебя не осталось черного хлеба? – наступал Найденов. – Вот чего здесь нам не хватает.

Зародившееся недоверие не проходило, но журналистское любопытство пересилило: все-таки было интересно посмотреть на Найденова в другой обстановке.

– Я тебя познакомлю с нашими ребятами, – уговаривал Игорь Иванович. – Обещали вечером подойти… Ваш ленинградец такие анекдоты знает!

– Ненадолго, – согласился Казаков. – Самое большое – на час… И потом, мне надо позвонить в гостиницу…

– От меня и позвонишь, – первым поднялся из-за стола Найденов.

Старинная церковь действительно красиво смотрелась из окна. Уже смеркалось, и снизу готическое здание было подсвечено мягким желтоватым светом. Пока Казаков любовался открывающимся видом, Игорь Иванович кому-то звонил, приглашал в гости, с хвастливыми нотками в голосе сообщал, что у него сидит известный журналист Казаков.

Небольшая квартира была обставлена со вкусом, однако чувствовалось отсутствие женской руки: постель небрежно застлана, занавески на окнах потемнели от уличной копоти, на кухне в углу немытые тарелки и кофейные чашки. Вадим Федорович обратил внимание на дорогую стереоаппаратуру.

– Нам тут прилично платят валютой, – пояснил Найденов. – А стоит эта техника не так уж дорого, это у нас за нее в комиссионках три шкуры дерут!

Потом он стал рассказывать, как хорошо зарабатывают в ФРГ журналисты. Удачные репортажи экранизируются на телевидении, а там марок не жалеют…

– Конкуренция – великое дело! – заявил он.

– Может, кто работает на магнатов – и купается в роскоши, – заметил Казаков. – А левые, прогрессивные журналисты преследуются. Против них даже возбуждаются уголовные дела.

– А вообще, немцы относятся к нам, русским, неплохо, – продолжал Найденов. – Ты знаешь…

Он назвал несколько фамилий уехавших из СССР литераторов и музыкантов.

– Живут как боги, все у них есть, книжки переводятся на все европейские языки, и платят валютой, не то что в СССР… Один купил личный вертолет, у другого – обалденная яхта! Собирается совершить кругосветное путешествие с очаровательными девочками…

– Подонки это, – сказал Казаков.

– Теперь ездят по всему миру, покупают дворцы, личные самолеты…

– Зачем ты мне все это говоришь? – в упор посмотрел на него Казаков. – Уж как-нибудь я поездил по миру и знаю, как живут перебежчики и подавшиеся на Запад диссиденты. Чужие они для всех! Никому не нужны, и рано или поздно почти каждый плохо кончает. Ты мне так расписываешь прелести заграничной жизни, что приходит на ум: не собираешься ли и ты здесь остаться?

– Ты что, сдурел! – Найденов сделал вид, что обиделся. – У меня там жена, дочь… выпьем за нашу Родину!

И снова в его голосе Казаков уловил фальшивые нотки. И еще он заметил, что тот хотя и пьет как лошадь, а не заметно, чтобы сильно опьянел: светлые глаза чистые, движения расчетливые, может быть, лишь несколько замедленная реакция. Вадим Федорович решил больше не пить, а когда Игорь Иванович лез чокаться, пригубливал рюмку и снова ставил на стол. Это не понравилось хозяину. Он разлил водку по рюмкам и недовольно заметил:

– Не по-русски, Вадик, пьешь: надо пить до дна. Может, позвонить девочкам? – сменил тему Найденов. – Я тут кое с кем познакомился. Да ты не бойся, у меня тут тихо.

– Я не боюсь, но твои девочки меня совсем не интересуют.

– Тут все делается просто, – рассмеялся Найденов. – Снял трубку, позвонил – и через полчаса красотки здесь!

– Хорошо ты устроился! – сказал Вадим Федорович. – А как же дочь Жанна, жена?

– Они далеко…

В прихожей раздался мелодичный звонок.

– Мои коллеги пожаловали, – поднялся со стула Найденов.

Вернулся он… с Куртом Ваннефельдом, и вид у хозяина был обескураженный. Только сейчас Вадим Федорович вспомнил, что совсем забыл про встречу с журналистом в гостинице, он взглянул на часы: без пятнадцати десять!

– Встретил знакомого, сто лет не виделись, – еще не сообразив, каким образом очутился здесь Курт, стал объяснять Казаков.

– Внизу ждет такси, – сказал Курт. – Ты забыл: мы приглашены к вашему консулу.

– Консулу? – удивился Вадим Федорович.

Он ничего не понимал: какой еще консул? Никто его никуда не приглашал… Он хотел сказать об этом Ваннефельду, но, встретив его красноречивый взгляд, промолчал. Происходило что-то непонятное: Курт в квартире Найденова… С какой стати? Как он сюда попал?..

Он хотел спросить об этом у приятеля, но тот подмигнул ему и кивнул на дверь: мол, надо поскорее отсюда сматываться!

Игорь Иванович подошел с двумя рюмками.

– На посошок, Вадим, – предложил он. Он с трудом выжал из себя кривую улыбку.

Рюмку перехватил Курт и молча выплеснул содержимое на пол.

– За это ведь можно и по морде… – зло округлил глаза Найденов и поставил свою рюмку на тумбочку.

Но Курт уже отворил дверь и почти силком вытолкнул Вадима Федоровича из квартиры.

В парадной они столкнулись с двумя девушками с ярко накрашенными губами и подведенными голубым глазами. Обе белокурые, высокие, у одной роскошный бюст и чувственные губы. В машине Курт сказал:

– Твой знакомый – плохой человек. Я знаю его, он из радиостанции, которая ушатами льет помои на вашу страну. А до этого он был в Штатах, наверняка связан с ЦРУ.

– Как ты нашел меня? – спросил Казаков.

– Я увидел, как ты садился с ним в такси… Ну а адрес узнать, сам понимаешь, это уже дело техники.

– Спасибо, Курт, – помолчав, сказал Вадим Федорович.

Только сейчас он понял, от какой страшной опасности избавил его западногерманский журналист. Как ловко Найденов прикинулся своим, советским, с международной выставки! Прямо-таки соловьем заливался, вспоминал про жену, дочь, Андреевку… Но ведь и тогда, за столом, у Вадима Федоровича мелькнула мысль, что в его поведении было что-то настораживающее…

– Зачем ты водку выплеснул? – поинтересовался он.

– Не исключено, что твой соотечественник что-то подсыпал тебе в рюмку… Иначе зачем ему было выходить на кухню, если бутылка стояла на столе?

– Консул – это тоже липа? – улыбнулся Вадим Федорович, хотя внутри ощущал сосущую пустоту.

– Липа! – рассмеялся Курт. – У вас есть еще хорошее выражение – развесистая клюква!

– Яблоко от яблони далеко не падает… – задумчиво проговорил Казаков.

– Русская поговорка?

– Причем бьет не в бровь, а в глаз!

– У вас на все случаи жизни есть поговорки и пословицы, – сказал Курт.

Бруно фон Бохов был точен: ровно в семнадцать раздался в номере телефонный звонок. Вадим Федорович схватил трубку. Курт Ваннефельд тоже приблизил ухо к аппарату. В руках блокнот и шариковая ручка.

– Кажется, я нашел нужного вам человека, – поздоровавшись, сообщил Бруно. – Не знаю, видел ли он вашего отца, но его фамилия ему известна.

– Огромное вам спасибо, – обрадованно ответил Казаков.

– Немедленно спускайтесь вниз, я жду вас в сером «фольксвагене».

Курт быстро написал в блокноте: «Спроси, куда надо ехать».

Вадим Федорович спросил, но Бруно коротко повторил:

– Я вас жду.

Курт Ваннефельд не поехал с вечерним в Берлин. Узнав про сегодняшнюю встречу с Бруно, он решил остаться и уехать из Мюнхена вместе с Казаковым.

– Мне все это не нравится, – заявил он, пряча блокнот в карман желтой кожаной куртки. Светлые с рыжинкой волосы на затылке стояли торчком, серые глаза смотрели на Вадима Федоровича с тревогой, – Я знаю этих ребят из бывших нацистов, они способны на все. Думаю, что они не забыли твои статьи о Леониде Супроновиче. Я имею в виду русских эмигрантов.

Курт сам перевел статью Казакова и опубликовал в своей газете, перепечатали материал и другие западногерманские газеты.

Он подошел к окну и, укрывшись за тяжелой портьерой, взглянул на площадь перед гостиницей.

– Он один в машине? – спросил Казаков.

– Черт, отсюда номера не видно! – с досадой заметил Ваннефельд. Он круто повернулся к приятелю: – Вот что, Вадим, постарайся немного задержать его… Споткнись, что ли, или якобы ногу подверни. Я на нашей журналистской машине поеду следом. Не думаю, чтобы они решились на что-то серьезное, но как это у вас? Береженого бог бережет!

Вадим Федорович кивнул и направился к двери.

– Лучше я первый, – сказал Курт. – Если они захотят задержать тебя, скажи, что мне и вашему консулу известно про эту встречу.

– Зачем я им? – пожал плечами Казаков.

– Советский журналист попросил у правительства ФРГ политического убежища… – с пафосом произнес Курт. – Звучит ведь, верно?

– Как я понял из разговора с ним, Бруно Бохову совсем ни к чему, чтобы его имя попало на первые полосы ваших газет, – сказал Вадим Федорович.

– Ты ему об этом на всякий случай напомни, – подсказал Курт.

– Мне кажется, ты все преувеличиваешь, – заметил Казаков.

– Эти люди на все способны, – повторил Курт и, хлопнув его по плечу, быстро вышел из номера.

Немного погодя Вадим Федорович закрыл на ключ с большим деревянным набалдашником на цепочке номер, спустился вниз – Курта нигде не было видно, – отдал ключ портье и выскользнул через вертящуюся стеклянную дверь на залитую солнцем площадь. У парадной стоял темно-синий «мерседес». Шофер равнодушно взглянул на Вадима и отвернулся, челюсти его мерно двигались, жуя резинку. Казаков осматривался, выискивая глазами серый «фольксваген». Серебристый жук стоял у выезда на улицу. В сверкающем поднятом окне отпечатался строгий профиль Бруно фон Бохова.

Вадим Федорович, памятуя совет Курта, хотел было сделать вид, что поскользнулся, но, встретившись с холодным внимательным взглядом бывшего абверовца, вдруг растерялся и упустил подходящий момент. Бруно перегнулся со своего сиденья и распахнул перед Казаковым дверцу.

– Вы долго копались, – недовольно заметил он, бросив взгляд на площадь, уставленную машинами.

– Неужели все так… секретно? – задал наивный вопрос Вадим Федорович.

– Кому хочется ворошить давнее прошлое? – недобро усмехнулся Бруно. – Разве только вам, журналистам, нравится это дело.

– Вам бы тоже, наверное, на моем месте захотелось все узнать о своем отце? – сказал Казаков.

Бруно как-то странно искоса взглянул на него.

– У меня нет отца, – уронил он.

Казаков и представления не имел, что Карнаков-Шмелев – родной отец Бруно и Гельмута. Он даже предположить не мог, что Игорь Найденов в самом близком родстве с Боховым. Гельмут ничего ему про это не рассказал.

«Фольксваген» скоро выбрался из городской толчеи на пригородное шоссе. Вадим Федорович украдкой бросал взгляды на заднее окно, но среди следующих за ними машин «БМВ» Курта Ваннефельда не увидел, хотя и минуты не сомневался, что приятель где-то близко. Бруно не очень гнал машину, и, наверное, Курт просто держится на приличном расстоянии.

– Вы понимаете, что я делаю это не ради вас, – сухо заговорил Бруно. Вообще, в нем мало что осталось от приветливого и радушного хозяина виллы. – Меня попросил помочь вам Гельмут.

– Куда мы едем? – спросил Казаков.

– Тут близко загородный ресторанчик с отелем, там вы встретитесь с нужным вам человеком, – ответил Бруно. – Я не уверен, что он многое вам сообщит, скорее всего, то, что вам уже известно… Разумеется, он не назовет свою фамилию и никаких документов от него вы не получите.

– Но скажет он хотя бы правду?

– В этом вы можете быть абсолютно уверены, – сказал Бруно. Повернул голову к Вадиму Федоровичу, внимательно посмотрел на него сквозь зеленоватые защитные очки: – А вы не очень-то похожи на своего отца – полковника Кузнецова.

– Я больше похож на мать, – ответил Вадим Федорович.

Скоро Бруно свернул на узкую дорогу, обрамленную подстриженным кустарником. Свою юркую машину поставил на чистенькой стоянке. Небольшой трехэтажный отель с рестораном внизу примыкал к фруктовому саду, за ним угадывалось небольшое озеро, скрытое молочным туманом. Других построек поблизости было не видно. Отель стоял на холме, и отсюда хорошо просматривалось широкое шоссе с белой разделительной полосой. Большой красочный щит с улыбающимся поваром в высоком белом колпаке и с овальным блюдом на вытянутой руке приглашал проезжающих заглянуть в ресторан, где всегда можно вкусно закусить и выпить. Вадим Федорович на всем обозримом пространстве «БМВ» Курта не заметил. Или приятель чертовски осторожен, или упустил их, хотя вряд ли это могло случиться: Бруно ни разу не превысил дозволенную скорость, не пытался от кого бы то ни было оторваться.

Они поднялись по каменной лестнице на третий этаж. Портье за дубовым барьером проводил их почтительным взглядом, – по-видимому, он знал Бохова. В полутемном коридоре с белыми дверями по обе стороны ни души. Шаги идущего впереди Бруно скрадывала красная ковровая дорожка. У двери с номером «двадцать восемь» Бохов остановился, взглянул на часы и три раза негромко постучал.

– Вам лучше разговаривать без свидетелей, – заявил он и отступил от двери.

Еще тогда, когда они оказались в пустынном коридоре, в сердце Вадима Федоровича стала закрадываться тревога: во-первых, он не был уверен, что Ваннефельд, случись что, выручит его, во-вторых, ни в холле, ни на этажах им не встретился ни один человек, не считая молчаливого портье. Когда они поднимались по лестнице, Казаков заметил, что тот как-то поспешно поднял трубку белого телефона. И потом, эта гнетущая тишина… Неужели, кроме них и человека в номере, больше никого нет в отеле?..

Дверь без скрипа отворилась, и на пороге выросла высокая фигура… Игоря Найденова.

– Рад тебя, земляк, снова видеть, – улыбаясь, сказал он и отступил в сторону, приглашая войти.

Казаков резко обернулся, но в коридоре Бруно не было. Только что стоял рядом и исчез, будто сквозь пол провалился. Закричать или повернуться и бежать было стыдно и нелепо, да, наверное, это ничего бы и не дало.