Киллер для Белой ведьмы

Кто в теремке живет?

Над спящим городком поднимался зыбкий дрожащий серый рассвет, еле окрашенный розоватым светом унылой зари. Жаркая, не давшая прохлады городская летняя ночь облазила с просыпающих улиц как старая серая кожа. От густого воздуха, пропахшего горячим запахом асфальта и неубранных помоек, ершило в горле. Тишина хоть ножом режь. Длинный дребезжащий гудок далекого троллейбуса. Дома здесь стояли плотным кольцом, сжимая маленький неухоженный садик с примостившейся посередине пыльных кустов детской игровой площадкой из небрежно покрашенных металлических прутьев. Рядом с криво изогнувшейся горкой подозрительно глядел на свет круглым глазом кукольный деревянный домик, разрисованный красными и желтыми цветочками. В углу теремка на сырой, пахнущей мочой земле скорчился убийца. Человек, комочком сжавшийся в углу маленького кукольного домика, тихо мычал, покачиваясь из стороны в сторону, пытаясь справиться с тяжелыми нервными судорогами, терзавшими его тело, с оглушавшей душевной болью. Неожиданный приступ не проходил. И это стало происходить все чаще, всегда неожиданно и в самый неподходящий момент. Легкое головокружение- дурнота и чернота заливала мозг, лишала сил. После третьей смерти у него вдруг отказали ноги, и он с трудом доплелся до затаившейся в глубине двора детской площадки, сел на пол, тяжело переводя дыхание, пытался справиться с внезапным приступом страха, от которого парализовало ноги. Он не хотел убивать и в этот раз, и то, что произошло потом, отчего остался во рту соленый густой привкус крови во рту, было началом конца для него. А ведь его предупреждали. Знал, в какой степени опасно для него то, от чего не смог удержаться. Это была третья смерть. И опять ошибка. Женщина сопротивлялась изо всех сил, что отняло у него всю энергию. Они, все три, могли умереть легко и приятно, могли остаться жить, если бы согласились на его условия. Нет, смерть им показалась предпочтительнее. Что ж это был их выбор. Выбор есть у каждого всегда. Из всех вариантов выбрали необратимый и тупиковый. Он много не просил. Всего — навсего поделиться тем, что знали. А они знали то, что ему было нужно. Потому что ни с того ни с сего не приходит уверенность, что ты после долгих поисков, наконец-то, на верном пути. Еще одно усилие, и то, ради чего торчишь в этой дыре, окажется у тебя в руках, все получится. Тогда откуда это чувство подавленности, моменты необоснованного страха, парализующие волю и отключающие сознание?

В домике пахло сырым песком и плесенью. Прямо над убийцей по тоненькой паутинке лениво шевеля мохнатыми серыми лапками, спускался паук.

— Добрая весть, — пришла некстати мысль, — Это добрая весть.

Щелчок сбил паука, нога неторопливо, с наслаждением вдавила мохнатое тельце в песок.

Передернуло от отвращения.

Был паучок, и нет паучка!

Серый утренний воздух пропитан горячей влагой. Неуютно, душно. Вдруг захотелось горячего чая с гренками или жареной рыбы с золотистой корочкой.

Повис липкий серый туман, окутал многоэтажки, густо толпившиеся вокруг маленького дворика. Свет горел только в некоторых окнах. Впереди были выходные, и город просыпался лениво и трудно. Послышалось шарканье метлы о тротуар. Дворники. Надо было уходить. Уходить немедленно. Убийца устало поднялся на негнущихся ногах, осторожно выглянул из домика. Две бабы. Одна необъятного размера стояла спиной и лениво махала метлой, вторая, в нелепом платье повернулась боком. Обе были заняты разговором.

— Решеток понаставили, — хрипло говорила толстуха, — Живем как в тюрьме: на окнах решетки, на балконах решетки, двери металлические, домофоны, камеры, сигнализация, охрана.

— Жизнь такая, — скучно ответила вторая, — Вон в соседнем доме пацан один взял палку и как шел, так все окна по первому этажу колошматил. Ни одного целого стекла не оставил. В милиции у него спрашивают: Зачем бил? Что надо?

А он в ответ:

— Я математичку нашу ненавижу!

Учительницу математики, она в этом доме, оказывается, живет.

— А окна-то причем?

Она, видишь ли, на девятом этаже живет, в этом же доме, а до ее окон не добраться. Он и бил, где ближе. Опять же от воров решетки. Наркоманы, молодежь, время такое.

Они помолчали. Убийца осторожно выглянул в окно. Теперь обе женщины стояли к нему спиной, увлеченно беседуя. Как только темная фигура выскользнула из влажного нутра теремка, дворничиха обернулась и неодобрительно посмотрела вслед.

— А приличный человек! — заорала она, — Там ведь дети играют! Ни стыда, ни совести!

— Бесстыжая, — согласилась подружка, — Бабы пошли хуже мужиков, поди, у самой дети есть. Надо туалет поставить, чтоб не гадили.

— Ты о ком это? — уставилась на подружку дворничиха.

— О бабе, что из домика игрушечного вылезла, — растерялась та.

— А с чего ты взяла, что это баба? Мне показалось, что мужик.

— Может, и мужик, их сейчас черт разберет. Штаны, свитер, волосы дыбом, плащ, на морде очки. Может, и мужик. Нам-то какое дело!

Дворничиха заглянула в кукольный домик.

— Видишь, — торжествующе сказала она и показала голубой тюбик губной помады, — Я же говорила, что баба!

Она понюхала помаду.

— Дорогая, наверное, французская. Пахнет как духи. И красивая, цветочек золотой. Баба не из бедных. Наркоманка, наверное. Развелось их немеряно.

Галина, подруга дворничихи, вечером мыла посуду, показывали документальный фильм об истории города. Краем глаза поглядывая на экран, она и думать забыла о неожиданной встрече у подъезда, когда мелькнувшее на экране лицо отозвалось острой тревогой. От внезапно пришедшей в голову мысли ее бросило в жар, у нее выпал из рук и разбился небьющийся стакан.

Она грузно осела на стул и уставилась на вырвавшуюся из крана со свистом и скрежетом ржавую струю воды. Галина вдруг поняла, кого напомнила ей фигура, вылезшая из домика. Они с Инкой тогда еще поспорили, мужик это или баба. И одновременно с ее невероятной догадкой пришла мысль об убитой вечером в доме напротив ведьме. Не надо большого ума, чтобы додуматься, что все это неспроста. Теперь она почти точно знала, кто прятался в том домике, и это был ответ на их спор, мужик или баба. И то, чей был тюбик губной помады, она тоже теперь знала и знала то, что если только откроет рот, то не проживет и суток. Уж не говоря того, что ей никто не поверит.

— Мамка! — закричал сын, влетая на летнюю кухню, — твою тетку Инку машина сбила!

— Когда сбила? — осевшим голосом спросила Галина, изо всех сил выкручивая кран.

— Сегодня, после обеда. Шофер скрылся. Запорожец нашли. В угоне он. Она сама виновата. Вылезла пьяная вдрабадан на середину дороги давай вопить:

— Я, — кричит, — Знаю, все знаю! Простите, люди добрые!

А тут машина из-за угла. С кем теперь язык чесать будешь? Насмерть тетку.

— Мы сегодня ужинать будем? — хмуро буркнул муж, не откладывая газету, — Сутки отпахал, пора бы пожрать и на боковую.

Он наконец-то глянул в сторону жены.

— Ты чего бледная такая? Заболела? Лица на тебе нет.

— Да ничего, Инку машина сбила. Померла, — пробормотала она, — Я в деревню к матери поеду, помочь надо. А ты, если спрашивать будут, скажи, что к родне на Украину уехала.

— Ага, может, на Канары или пирамиды глядеть? Пить твоей Инке надо было поменьше. А на мамаше твоей пахать надо. Сами справятся. У тебя в огороде все заросло, и корову кто доить будет? — отмахнулся муж, — Нечего шляться.

И снова уткнулся в свои кроссворды.

Галина домыла посуду.

На похороны идти нельзя. Ясно, почему убили Инку. Она тоже догадалась, кто прятался в том домике. Таких случайностей не бывает.

Снова мелькнуло бледное лицо перед глазами. Смешно. Если тебя полгорода знает, то не спасут ни очки, ни парик. А у дворников глаз наметан.

С вешалки сняла сумку, покрутила в руке голубой тюбик с золотым тюльпанчиком, понюхала его и, подумав, выбросила в мусорное ведро.

— Ничего она не знает, никого не видела. Это вообще не ее участок. И не попроси Инка помочь, спала бы она без задних ног в то проклятое утро. Вот и делай добро людям после этого! Главное, молчать.

Все было продумано до мелочей. Все, кроме этой нелепой встречи. А продумано все было до мелочей. Удачно получилось с адресами. Кто додумается, как найти в городе настоящую ведьму? Это везде проблема, а здесь тем более. Только там сопротивление легко было прекратить, нужная информация приходила без проблем. А здесь три смерти вымотали все силы. Теперь, прежде, чем продолжить то, из-за чего приходится торчать здесь и гнить живьем, надо подождать. Пусть те, что считают себя умными и дальновидными, найдут убийцу! Они и не подозревают, как близко от них ходит смерть. Здоровается с ними за руку, сидит за одним столом, кивает из машины. Это добавляло в жизнь приятное волнение, будоражило и тревожило. Вот они все перед глазами, лицо к лицу. Обычные марионетки, а ниточки, за которые приятно и легко дергать, вот здесь, в кулаке! Найдите меня! Попробуйте заглянуть за черный глухой колпак, скрывающий его личность. Никому никогда не догадаться, что скрывают эти смерти, кто стоит и почему одна за другой погибли три знаменитые в этих краях ведьмы, чья рука их убила. Самое тяжелое было не убийство, а необходимость спрятать концы в воду, убедительно и красиво сложить мозаику, чтобы те, кто будет искать убийцу, остались довольны и счастливы, с премиями и наградами. Наблюдать за всем этим будет очень любопытно и приятно. А когда все придет в норму, поиск можно продолжить. Цена, назначенная за смерть, высокая. На чаше весов собственная жизнь. Жизнь за жизнь.

Кто же знал, что две полуграмотные бабы с метлой возникнут на пути?

Росомаха выходит из тайги

Это была странная ночь, странная и тихая. Вязкая темнота окутала плотной завесой окружающую поселок тайгу. Багровая огромная луна неподвижно висела на светлом небе. Длинные полосы дрожащего призрачного лунного света лились на густую черноту деревьев. Из оврагов медленно выползал седой клочковатый туман, опадая крупными холодными каплями на траву, кусты, деревья. Равнодушные и далекие сияли в ночном безмолвии звезды.

Он упорно шел за нею, осторожно, крадучись, прячась за темнеющие стволы деревьев, стараясь не шуметь в мокрой от ночной росы траве. Ведьма чувствовала нечистое, тяжелое дыхание, острый запах большого тела. Человек, идущий по ее следу, принюхиваясь к сырому, прохладному ночному воздуху, давно перестал быть человеком. Душа свернулась как прокисшее молоко на горячей печи, умер и высох мозг. В мощном теле остались только животные инстинкты. Это был красивый и сильный самец, и то, что вело его по темной, наполненной загадочными звуками и тенями ночной тайге, было смертельно опасно. Но, бесшумно скользя между древними, поросшими седым мхом древними стволами кедров, среди девственного, почти непроходимого леса, поросшего густыми кустами кислицы, смородины, дикой малины, переплетенными диким хмелем она еще не решила, что предпринять. Зла она ему не хотела. То, что убило в нем душу и мозг, было сильнее его, слабого и жалкого, несмотря на мощное и жадное тело. Оставив своего преследователя далеко позади, ведьма стремительно понеслась в глубь тайги. В вершинах деревьев шумел ветер, ночь вступала в свои права.

Среди серых скал, продуваемых всеми ветрами, кое-где поросших редкими уродливыми соснами, на старом утесе, клином устремившемся в самое сердце дремучего леса, в долине, усыпанной черными валунами, пела белая ведьма. Трепетало на ветру ее тонкое гибкое тело, волосы чернее ночи, подхваченные потоком воздуха, струились в сиянии луны, выглядывающей из-за рваных облаков, несущихся за уплывающий горизонт. Она пела без слов, в песне, страстной и нежной, дрожал и возносился к небу мощный тревожный зов. Ее теплое, живое и трепетное тело каждой клеточкой впитывало как губка незримое очарование страшноватой ночи, глубину странного светлого неба с черными силуэтами уносящихся в него мохнатых пихтачей, таинство лунного сияния. Где-то далеко, куда даже мысль человеческая не могла долететь, зов был услышан. Огненный невидимый луч протянулся через время, пространство, расстояние, пронизывая темные глубины космоса, разрывая ледяную безжизненную пустоту. Дикий экстаз охватил ее, песня стала сильнее, силы, непостижимые человеческому пониманию входили в слабую плоть, насыщая мощной энергией, меняя суть и преобразуя каждый атом. Наполненная этим животворящим светом, ведьма упала в сырую от росы, пахнущую прошлогодней листвой и грибами траву, вдыхая будоражащие запахи земли, слыша дыхание, биение пульса самой жизни. Из самого сердца этой живой дышащей бьющейся планеты, стремительно летящей в равнодушной безжизненности Вселенной, шло мощное, густое излучение, окутавшее ее лежащее без движения и сил тонкое тело. В этом темном потоке живой плотской жизни она слышала биение крови, движение и изменение крохотной капли живой материи в мертвой леденящей бесконечности космоса.

Где-то далеко, в стороне спрятанной за густой стеной тайги деревни, слабо вскрикнул петух, звонко заголосил другой, дрогнул и ушел тонкий звенящий луч, ослабло, расплылось и растаяло темное живое излучение. Силы ночи уходили. Тихий лепет листьев жутко шелестел в таежной тишине, нарастали темные звуки, наполненные грозным смыслом. Трепетала, уходя и засыпая ночь, бредила в тревожном сне. Мелко дрожали ветки осин, угрюмо смотрели древние кедры, равнодушно качали острыми вершинами пихты. Жгла лучами, блестела обманчивым призрачным светом багровая кровавая луна. Глухим холодом тревожил покой уходящей ночи. Летела в этом свете белая ведьма с теплыми глазами, разрывая тонкой рукой плотную ткань ночного покрова, летела невесомым призраком, сжигая на своем пути боль и грязь, поднявшуюся из человеческой изуродованной души. Над лесом розовело. Начинался день. Ведьма опустилась и, оставляя на седой от утренней росы траве темный след от маленьких босых ног, темной тенью скользила между кустов и деревьев. Слабый шорох заставил ее замедлить свой стремительный бесшумный бег. Она повернула голову, склонив к плечу, и прислушалась к тяжелому дыханию крадущегося человека. Он не хотел оставить ее в покое, молча и настойчиво преследовал, искал следы, внимательно всматривался в тропу под ногами, в густые заросли кустарников. Ведьма чувствовала запах нечистого дыхания, здорового, крепкого, пропахшего терпким потом тела. Она послала тонкий зонд вопроса и отступила, натолкнувшись на плотную завесу безумия, заполнившую душу преследователя, тоски, боли, нездоровых желаний, вытекающих из пробитой ауры человека, которая не светилась, как у живого разумного существа, а казалась мутной и больной. Он становился опасен. Надо было что-то срочно предпринимать. Ведьма осторожно, боясь дать о себе знать зараженному безумием мозгу, проникла в чужое тело, нашла глубоко в подсознании спрятанные страхи. Причудливые, искаженные образы слегка озадачили, она на миг задумалась и извлекла один, показавшийся соответствующим времени и месту, вызвала его из глубины темной земной сути. Образ дрожал в прозрачном воздухе раннего утра, густел, и, наконец, материализовался в образе злобной с длинной лохматой шерстью твари, устремившей на нее пылающие красным огнем глаза. Ведьма осторожно дунула с ладони в ту сторону, искра живой энергии слетела с теплой кожи, сверкнула в потоке горячего дыхания и растаяла, поглощенная зыбким образом чудовища. Созданная ее разумом и силой невиданно гигантская росомаха, злобно зарычав, встала на след и растаяла в завесе белесого тумана, выползающего из гнилой пасти оврагов.

Человек, со злой настойчивостью преследующий ведьму, не считал себя ни больным, ни безумным. Напротив, был доволен собой, считался удачливым и крутым и не верил ни в бога, ни в дьявола. Все, за что брался, у него получалось, Кто в деревне мог похвастать дипломом с отличием, новой квартирой, машиной? Это при матери, всю жизнь половшей никому не нужные елочки на питомнике и отце, неделями не просыхавшем от пьянки. Но даже не в них дело. Он всегда был умнее и сильнее окружающих людей, умел добиваться чего хотел, и знал, куда и к кому обратиться, если нужна была помощь. О плате за эту услугу старался не думать, только иногда ночами спать не мог, страшно было. А шел за нею, гонимый мстительным и злым чувством. Он решил осчастливить бедную бабенку, стукнул вечерком в окошко, в полной уверенности, что примут здесь с радостью и любовью. Перед этим от нечего делать колол ей дрова и взял по минимальным расценкам. Словно эти копейки нужны были. Могла бы и догадаться, ради чего сосед так горбатился на ее подворье. А она его просто выставила. Захлопнула перед ним дверь, спокойно и даже вроде с унизительным сочувствием, словно нужна кому еще. И на виду идущей из клуба молодежи, которая, конечно же поняла, с чего это уважаемый в районе человек, на ночь глядя, подпирает чужие ворота. В лицо, конечно, никто не посмел ничего сказать. Но за спиной хихикали. Это факт. Злость, обида и мстительное, недоброе чувство заставили ночью прийти к одинокому дому и, прячась за деревьями, всматриваться в темные провалы окон. Каково же было его удивление, когда он увидел ее выходящей в глухую полночь. Главное, направлялась соседка уверенной и быстрой походкой человека, хорошо знающего куда идет, прямо в темную густоту тайги. Сразу стало ясно, что у дамочки, строящей из себя недотрогу, романтическое свидание. Его, значит, побоку, а к кому-то по ночам сама шастает! Слепое бешенство захлестнуло, мгновенно испарилась способность контролировать свои поступки. Все высокое образование слетело как шелуха. И он, сорвав со стены карабин, догнал ее у самого леса и устремился вслед. В кромешной темноте тайги потерял не оглянувшуюся ни разу женщину, и, пока искал, никак не мог понять, как она скрылась от него, привыкшего с семи лет ходить на любого зверя в тайге. Это не забывается, впитывается в кровь, врастает в тебя как вторая кожа. Но чужая в тайге бабенка не заблудилась среди таежных буреломов в непроглядной тьме! А главное, куда это идет в глухую ночь, да еще так уверенно, словно у себя в огороде? Напрасно шарил по кустам, вслушивался в шорохи и звуки тайги, жившей напряженной и тревожной ночной жизнью, в которой для него давно не было никаких загадок. Она словно растворилась. Большая поляна, огороженная редкими жердями, кое-как прибитыми к гнилым столбам, в которой он узнал соседский покос, вдруг легла перед ним. Вот это зашел! Пропахал километра три! И не заметил.

Треснул под чьей-то ногой сучок, где-то злобно и гулко ухнул филин. Небо, лес были пронизаны холодным призрачным светом. Приглушенное хриплое рычание со стороны поваленных еще весной деревьев, с которых ободрали кору и бросили умирать, заставило его замереть от ужаса. Человек осторожно повернул голову и окаменел. из-под рваных облаков выплыла луна, осветила поляну неровным голубым светом. Из густой черноты леса метнулись красные мерцающие огоньки, и в нескольких шагах от него возникло порождение его ночных кошмаров. Невиданно огромная злобная росомаха напряглась, готовясь к смертельному прыжку. Он уже видел летящее в стремительном броске мощное тело, страшные клыки тянулись к горлу, жаркий язык сох от жажды, которую утолить могла только его кровь. Это была расплата за то, что впустил в свою жизнь неизведанное. Предупреждала бабка, чтобы не связывался с тем, чего не понимает! Так нет, думал хитрее всех! Хриплый вопль разорвал пугающую и густую таежную тишину. Не помня себя, он ломился через лес напролом, не узнавая дорогу, обезумев от слепого парализующего ум ужаса. Когда без сил, покрытый липким, вонючим потом рухнул в траву, то услышал совсем рядом лай собак. Небо розовело. Светало быстро. Опустошенный, приплелся к крыльцу. В сарае призывно мыкнула корова. Розовый тревожный рассвет окрасил просыпающуюся тайгу. Заливисто и голосисто заголосили петухи. Уходила, уползала в глухие урочища ночная тьма, оттаскивая с собой ночные страхи, то, что казалось страшным неведомым, непостижимым. Звякнув подойником, вышла Катя. Коров в деревне выгоняли рано, пока не начали жалить пауты, от которых в палящую жару не было скотине никакого спасения.

Что встал рано? — ласково спросила сестра, отрезая кусок черного хлеба и посыпая его солью, — Спал бы да спал. Разве у вас в городе так отдохнешь? Или ты и не ложился вовсе? Ночевал что ли у кого? Поосторожнее будь. Не смотри, что деревня, фельдшерица говорила, что здесь хватает болячек всяких. Жениться тебе надо.

Он молчал.

— Ты что, пьяный? — сердито глянула в сторону брата, — Когда ты, наконец, образумишься! Где всю ночь шлялся? Черти тебя носят! Хоть бы женился, я бы детей твоих понянчила.

На ответ не было ни сил, ни желания. Ослабевшие ноги не слушались.

— Отстань, — равнодушно и зло буркнул в ответ, уронил висящий на стене ковш и, измученный странной жаждой, захлебываясь пил прямо из фляги холодную, пахнущую железом воду. Сквозь открытое окно слышал, как Катя жаловалась на него корове, как тугие струи молока ударили в ведро. Он добрел до кровати и как был, не снимая одежды, провалился в пустоту тяжелого, похожего на смерть сна.

Проснулся от громкого причитания и слез сестры.

— Ты чего воешь? — подняв от подушки гудящую голову, хрипло спросил он. Сердце сжало слепое предчувствие беды.

На кровати храпел дед, опять с похмелья болеть будет, сивухой несло за два квартала.

— Охотник чертов! Вставай, — остервенело кричала сестра, и подскочив к кровати начала яростно трясти старика за плечо, — Вставай, полдень уж! Вот беда так беда!

Она тихо и на одной ноте завыла.

— Что случилось? — холодея, спросил он, — Ты воешь чего? Помер кто?

— Охотник драный! — взвизгнула она, — Росомаха овцу увела. Прямо из стайки! Самую лучшую. Ту, что с базара привезли.!

И затряслась в бессильных рыданиях.

— Не вой, еще наживем! — буркнул угрюмо и зло дед, повернулся спиной к Катерине и захрапел. С улицы в раскрытое окно доносились голоса баб, выгонявших коров, мычание скотины, заливисто и длинно пели петухи.

Вышел на крыльцо. Голова гудела как с похмелья. Темный след тянулся к кустам. Он машинально коснулся влажной травы и с ужасом отдернул руку. Пальцы были окрашены кровью. Еле сдерживаясь, чтобы не закричать как раненый зверь, захлебнулся ужасом, раздвигая кусты смородины. Убитая овца лежала перед ним как холодная немая угроза. Зеленые мухи уже начали с противным жужжанием виться над тушей. Его вырвало прямо на изумрудную зелень травы, все тело выкручивали судороги, руки и ноги стянуло тупой болью.

— И надо же! — удивлялись в деревне, — Сроду такого не было, чтобы росомаха в село без страха пришла, овцу украла, а есть не стала. Да и мелковат зверь для такой добычи! Ладно курицу, утку, но чтобы овцу! Словно знак какой оставила!

— Ой, не к добру это! — хмуро глядели старые охотники, — Зверь без страха по селу ходит, где ж это видано!

Он уезжал из богом забытой деревни рано утром, пытаясь подавить смутную сосущую тревогу. И уже сидя в электричке, бездумно глядя на мелькавшую за окнами тайгу. вдруг понял то, что сразу должен был понять, то, что лежало на виду.

— Ничего не понимаю, — пожимал плечами и хмурился дед, — это где видано, чтобы зверь мяса не тронул. Овцу немного разодрал, а есть не стал. Странная какая-то история.

— Первый раз такое вижу, — пожимала плечами молоденькая дебелая ветеринарша, кося в его сторону блудливыми глазами. — Рана странная какая на овце. Непохожа она на те, что звери оставляют. Глядите, какая ранка небольшая, две круглых дырочки, внешне почти не видно. Единственно, что заметно, это чуть крови вокруг ранки. Больной какой-то зверь был.

Странная была росомаха. Убивая овцу, она высосала у нее кровь, не притронувшись к мясу!

Его самоуверенность и фальшивое чувство собственного превосходства сыграли с ним злую шутку. То, что казалось нелепой случайностью, на самом деле ею не было. Он вдруг понял, что за жуткая тварь преследовала его по ночной тайге, что значил кровавый след на траве, почему не тронула росомаха овцу и, наконец, за кем гнался по лесу, ослепленный собственной глупостью. Кто-то, ему неведомый, вдруг узнал то, что как ему казалось, знал он один. Это была немая страшная угроза. Не зря бабка Евдоха, умирая, предупредила его. А он, ослепленный удачей, отмахнулся тогда от полубезумной безграмотной старухи. Зря отмахнулся.

Его пробил холодный пот, от слабости закружилась голова, еле подавил приступ омерзительной тошноты, скрутившей желудок. И что понял еще совершенно четко и ясно, так это то, что все, что с ним случилось, связано с тремя странными смертями в маленьком городке, куда стремительно несся через древнюю тайгу сверкающий новенький электропоезд. В игру вступали неведомые ранее силы, и ему отводилась роли слепой и жалкой пешки, ни с того ни с сего возомнившей себя королевой. Кто-то знал то, что знал он. И его не просто предупредили, его безжалостно напугали, а он даже и не знает точно, кто это. А может и хорошо, что не знает. Если бы знал, что это изменило бы?