ОДУВАНЧИК. Повесть о мальчике, родившемся через 2 года после смерти отца

© Лидия Федоровна Зимовская, 2021

ISBN 978-5-0053-1780-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОДУВАНЧИК

Повесть о мальчике, родившемся

через 2 года после смерти отца

За окном было темно. Екатерина Андреевна включила настольную лампу. Часы показывали половину шестого. Голова не была затуманена похмельем, хотя на столе стояла пустая бутылка из-под коньяка, как вчера, как позавчера, как месяц назад. Ей приснился отец. Он не снился ни разу за все десять лет, что его не стало. Не снился в самое тяжелое время, когда умер Денис – ее сын, ее кровиночка. Сыну было всего двадцать семь лет, восемь из которых они боролись с тяжелой болезнью. Проклятая опухоль оказалась сильнее материнской любви. Екатерина Андреевна потеряла всякий смысл в жизни. Приезжали сестры, пытались как-то ее поддержать. Она слушала и не слышала их. С утра доставала водку или коньяк – что попадалось под руку. Садилась в кухне, бессмысленно глядя в стену или в окно. Она потеряла счет выкуренным сигаретам и выпитым рюмкам. Обволакивающий туман как будто навечно поселился в ее мозгу.

А сегодня голова была светлая. Она ясно, до мельчайших подробностей, помнила сон, хотя он был путаный. Катя с отцом в комнате, в их родном доме на окраине рабочего городка. Все, как в детстве. Отец сидел за столом, под тусклой лампочкой, читал газету. За окном бушевала метель. Катя озябла в своей модной кофточке. Она тихо встала с дивана, подошла к печи и прижалась к ней спиной. Тепло разлилось по телу. На кухне мама гремела противнями, доставая пироги из русской печи. Сейчас звонким голосом позовет: «Андрей Егорыч, Катерина, пироги готовы!». Они пойдут в кухню, нальют большие кружки чаю с мятой. И, не дожидаясь, пока пироги дойдут под полотенцем, Катя схватит самый зажаристый, обжигая пальцы и губы, откусит большой кусок.

Вот отец положил очки и внимательно посмотрел на Катю из-под нахмуренных бровей. Уже став взрослой и самостоятельной, она побаивалась, когда отец смотрел вот так сердито: значит, она в чем-то провинилась. Сурового взгляда Андрея Егоровича Дубровина боялись и на заводе. На своих учеников опытный кузнец голоса не повышал. Но если кто-то лодырничал или, того хуже, опаздывал хоть на минуту, одного сурового взгляда было достаточно, чтобы вспомнил о дисциплине.

Андрей Егорович очень любил свою старшую дочь. За настойчивый Катин характер, как у него самого, за то, что добилась всего, к чему стремилась – кандидатскую защитила, в институте преподавала, теперь вот школу свою открыла. Да просто любил за то, что она его дочь. Катя не помнила, чтобы отец когда-то обнял ее или поцеловал. Не приняты были в их семье нежности. Но рядом с отцом всегда было спокойно, надежно, она знала, что он очень любит ее, хотя слова этого никогда не говорил. И она любила его. Улыбка на лице отца разгладила нахмуренные брови. В такие минуты Кате хотелось обнять отца и прижаться к колючей щеке. Но она сдерживалась: слишком взрослая, чтобы показывать телячьи нежности. Сдержалась и сейчас. Только с глубоким вздохом из груди вырвалось тихое: «Папка!».

Что-то щелкнуло, и будто сменились кадры в кино. Сон был совсем другой. Катя сидела с мамой на крылечке. В палисаднике доцветала сирень, и дурманяще пахло цветами. Сразу за домом была большая, вся в одуванчиках, поляна, а вдалеке темнел лес. Через поляну к ним неторопливо шел отец. Впереди дедушки бежал Дениска – совсем маленький. Летом Екатерина всегда забирала сына из городского садика и отвозила к родителям. Они часто вот так сидели с мамой на крылечке, всматривались вдаль и ждали, когда Андрей Егорович с Денисом вернутся с рыбалки или из лесу с грибами. Потом вместо Дениски рядом с отцом оказался незнакомый мальчик – худенький, головка в пшеничных кудряшках. Одуванчик. Ангелочек с рождественской открытки. Отец крепко держал малыша за руку. «Вот, Катя, внук твой. Когда он родится, назови его Егором, как твоего деда». Андрей Егорович легонько подтолкнул мальчика ей навстречу. Она протянула руки и проснулась.

Все увиденное во сне светлым лучиком пронеслось в памяти. И тут же всю ее заполнило неизбывное горе: Денис умер. Его нет два месяца и… Сколько дней? Двадцать три. Теперь у нее другая дата отсчета – не жизни, а смерти. Раньше она едва ли раз в год навещала могилу отца. А после похорон сына поехала в город, где родилась, долго стояла у холмика со скромным памятником. Ей хотелось умереть, и пусть ее положат вот здесь, рядом с отцом, под высокой елью, ветки которой так грустно шумят на ветру. Или рядом с сыном, за триста километров отсюда. Екатерина Андреевна не могла понять, почему до сих пор не наложила на себя руки. Может, потому, что так и не решила, с кем рядом остаться – с отцом или сыном. Она не вспоминала о сестрах и старенькой матери, даже не задумывалась, что, пережив столько потерь, смерти своей Кати мама не переживет.

Екатерина Андреевна пыталась забыться в работе. На какое-то время это удавалось. Только вечером, в большом доме, который строила для сына, оставалась одна. Из всех углов выползала тоска. И тогда ничего не оставалось, как утопить ее в бутылке. Екатерина Андреевна понимала, что так ее конец будет некрасивым – она умрет от пьянки. Ей было наплевать на себя. Утром, чтобы унять головную боль от похмелья, доставала новую бутылку. В школу шла, уже выпив. Учителя прятали глаза, встречая утром пьяного директора. Потом она вовсе перестала ходить на работу. Телефон трезвонил, отвлекая ее от воспоминаний о сыне. Однажды она бросила его в стену, телефон разбился и замолчал. Нет, ее не оставили в покое. Кто-нибудь из учителей стучал в дверь ее дома. Она открывала, только чтобы сказать: «Оставьте меня в покое. Я болею. Решайте все сами, как хотите». Наверное, другого коллегам и не надо было: только удостовериться, что она еще жива. Никто не в силах был вернуть ее к жизни, поскольку она не хотела этого сама.

Сегодня Екатерина Андреевна проснулась с ясной головой. Она поняла, что пить больше не может. Машинально умылась. Поставила на плиту чайник. Засыпала в кружку две ложки кофе. Залила кипятком. Кофе остался на столе. По привычке подошла к кухонному окну. Смотрела в темноту, едва различая в свете уличного фонаря голые озябшие на морозе деревья. Выкурив одну сигарету, доставала из пачки новую. Отец приходил к ней во сне не просто так. Он хочет ей помочь. Надо только хорошо подумать и понять, от чего отец предостерегает ее, что значит этот необычный сон.

Андрею Дубровину пришлось идти на завод мальчишкой. Тогда, в начале войны, многие его сверстники бросали школу и зарабатывали на хлеб. Отца забрали на фронт, зимой сорок первого пришла похоронка. Мать болела. Оставалась одна надежда – на Андрея, старшего из троих детей. Сначала его поставили учеником к слесарям. Но подростка завораживал грохот молотов в кузнечном цехе и то, как лихо мужики поворачивали болванку и так и эдак, пока она не принимала нужную форму. Он просился к этому исполинскому молоту, но начальник цеха отмахивался: мал еще. Потом сдался. Парень был широкоплечий и рослый не по годам. Так что в шестнадцать лет попробовал, что такое настоящая мужская работа. Это бывалые мужики управлялись с болванкой играючи. У парнишки уже через полчаса клещи вывалились из рук. «Ничего, – подбадривал наставник, – привыкнешь». Не таков был Андрей, чтобы сдаваться. Стискивал зубы и старался не отставать. А ночью ныли руки, он и во сне стискивал клещи, боясь выронить их. Уже через год он стал настоящим мастером. Играючи поворачивал под молотом болванку. Откуда и силы брались, ведь питались хлебом да картошкой. Весной и картошки осталось мало. Был соблазн всю доесть. Но стерпели, засадили огород. Зато осенью, когда поспел урожай, наелись досыта.

Молодняк присылали на завод постоянно. Большей частью это были мальчишки и девчонки из деревень. Они обращались к Дубровину по имени-отчеству – Андрей Егорович, хотя был он их чуток постарше. Получив повестку на фронт, Андрей, обрадованный, прибежал в конторку к начальнику цеха. Тот остудил его: «Ты уйдешь, у меня цех встанет». Мы тут не игрушки делаем, а технику для фронта. Иди, работай. С военкоматом без тебя решим». Одним словом, так до конца войны и пропахал Андрей Егорович в своем кузнечном – без выходных и отпусков. Да и потом не ушел, прикипел к цеху.

Анечка появилась на заводе после войны. Только окончила школу. Взяли ее в лабораторию. Андрей встретил ее возле проходной и раз, и два. Запала в душу девчонка, как ни одна до нее. Оробел силач Дубровин. Но сильнее испугался, что кто-нибудь опередит и уведет красавицу. Разузнал, где работает, да и зашел в лабораторию, как будто по делам. Женщины понимающе улыбались, одна Анечка не догадалась об уловках парня. Ну, а раз познакомились, так при «случайной» встрече заговорить было просто. Вскоре поженились. Ане только восемнадцать исполнилось.

В родительском доме было тесно, уже брат и сестра подросли. Андрей решил: не будь он Дубровин, если для своей семьи домом не обзаведется. Да только денег-то взять негде. Собрал все, что мог, в долги залез. Новое жилье давно никто не строил, да и старого продавалось немного. Нашли скромный домик на окраине города. Но и этому были рады – свое гнездо. А как радовались первенцу – сын родился! Умер мальчик от полиомиелита, всего несколько месяцев прожил. Судьба как будто взялась испытывать Дубровиных. Зимой Андрей, всю войну не чихнувший, простудился и так сильно болел, что Аня еле выходила его. Андрей уже еле дышал от воспаления легких. Откуда смелость взялась у девчонки, до директора завода дошла, выпросила, чтобы достал пенициллин. Потом дом чуть не сгорел. Замкнуло проводку. Хорошо, на глазах все случилось. Андрей не растерялся, щиток отключил. Загоревшиеся провода одеялом закрыл. Стенка обгорела. Но ничего, потихоньку отремонтировали.

Беда была в другом: после смерти сыночка детей у них не было. Видел Андрей: молчит его жена, но сильно переживает. Уговорил ее идти учиться. В вечернем техникуме Аня повеселела, училась с удовольствием, в гости часто заходили ее однокурсницы. Еще до защиты диплома перешла в цех, а как окончила учебу, поставили экономистом – по специальности. Все счастливые события затмила несказанная радость – родилась дочка, Катенька. И после, как награда за веру и терпение, ровно через три года появлялись на свет один за другим дети – две дочери и сын.

После войны окраина, где жили Дубровины, стала быстро застраиваться пятиэтажными домами. Где-то там, в Москве, решили на месте старого завода возвести промышленный гигант. Приезжали со всех концов рабочие и специалисты с семьями. Они и заселяли высотные дома. Но старожилов не тронули. Так и остался рядом островок из двух десятков частных деревянных домиков. По-прежнему сразу за огородом Дубровиных простирался луг, и неподалеку виднелся лес.

В новом микрорайоне построили школу. Сюда в первый класс определили Катю Дубровину. То ли по ошибке, то ли по случайности она попала в класс, где собрали детей заводских начальников, городских руководителей, врачей, учителей. На их фоне Катя выглядела Золушкой. Школьное платье мама сшила из дешевой вигони. Ткань на локтях быстро проносилась. Заплатки тоже моментально рвались. Но и в семьях с достатком чаще всего мамы были экономны. Так что не одна Катя ходила в черных сатиновых нарукавниках, скрывавших заплатки. И туфли, и пальто у нее были намного скромнее, чем у одноклассниц. Завидовала она девчонкам? Совсем немного и совсем недолго. Малышка-первоклассница Катя поняла, что учителя выделяют тех, кто хорошо учится. Природа и родители наделили ее способностями и упрямым характером. Екатерина Дубровина должна быть круглой отличницей, самой первой во всем. И она училась, занималась в кружках и спортивных секциях.

Лидером ее признали еще в младших классах, девочки из самых важных семей искали ее дружбы, непременно приглашали на дни рождения. Катя приходила в гости к подружкам, в квартирах которых были балконы, из кранов текла горячая вода, в красивую полированную мебель можно было смотреться, как в зеркало. В такие минуты к Кате снова возвращалось смущение из-за бедности, в которой жила ее семья. Дубровины все еще ютились в старом доме. На полу вповалку спали все три сестры. И только новорожденный братишка сопел в качалке рядом с родительской кроватью.

Андрей Егорович Дубровин, как когда-то для молодой жены Анечки купил собственный дом, так и сейчас для своей большой семьи выстроил новый. Не в раз дались хоромы, которые задумал хозяин. Были бы деньги, так за лето поднялся бы дом. Но в том-то и дело, что приходилось рублик к рублику складывать, экономить на всем, до почти всю стройку тянуть на своих плечах – после работы на заводе да в выходные дни. И все же через два года, как заложили первый камень в фундамент, въехали Дубровины в новый дом. Старый рядом с высокими хоромами выглядел дряхлой избушкой. Всей семьей весело ломали и пилили его на дрова. У Кати появилась своя комната – маленький закуток за печкой, где было тепло и уютно, куда вечером, перед закатом, в окошко заглядывало солнце. Был в новом доме зал, где за большим столом собиралась ужинать вся семья. А когда была убрана посуда, Андрей Егорович садился за стол под самой лампочкой и читал газеты. Жена его, Анна Николаевна, устраивалась рядом с вязанием или шитьем.

Такой дом и подружкам показать не стыдно. День рождения у Кати в середине декабря. Никогда в семье Дубровиных рождение детей особо не отмечали. Обычно мама в такой день варила кашу на молоке. Подавая имениннику тарелку, приговаривала: «Живи столько лет, сколько крупинок в каше». Виновник всеобщего внимания был рад, а о каких-то подарках даже не думал. А тут в свой день рождения Катя придумала: позвала в гости весь класс вместе с учительницей. Была суббота. Анна Николаевна с утра хлопотала по хозяйству. Перед уроками Катя огорошила родителей известием, что после занятий одноклассники придут праздновать ее день рождения. Анна Николаевна руками всплеснула: в доме запасов нет, лишних денег тоже. Бросилась скорее тесто заводить. Одним словом, в грязь лицом Дубровины не ударили. Накормили дочериных гостей пирожками с разными начинками: с морковкой, с капустой, с картошкой. Ребята уписывали за обе щеки да нахваливали: пироги у Анны Николаевны всегда удавались. А потом еще чай с шоколадными конфетами и печеньем пили, румяными яблоками похрустывали. Вкусно было всем и весело. Катя от гордости голову задрала: вот так, не хуже других Дубровины могут гостей принимать.

Ушли подружки, тут и досталось Катерине от родителей. Отец сдвинул брови:

– Еще назовешь гостей без разрешения, выпорю. Мать все запасы, что к Новому году делала, на стол выложила. По твоей милости малышня на праздник без гостинцев останется. Заранее сегодня полакомились.

Так что день рождения закончился для Кати слезами. Зато какой подарок девочки ей принесли! Эту красивую чашку с блюдцем она столько раз рассматривала в универмаге, не смея даже попросить продавщицу дать подержать в руках это тонкое фарфоровое чудо. Чашка и сейчас цела, стоит в буфете у мамы на самом видном месте. Ее всегда достают, когда Екатерина Андреевна приезжает в родительский дом.

В комсомол Екатерина Дубровина вступила одной из первых в классе. Как только ей исполнилось четырнадцать лет, подала заявление. Строгое сито школьной организации и горкома комсомола проходила не без дрожи в коленках. Но там и там голосовали единогласно: имя школьной активистки уже было известно. Где только ни выступала Катя! Играла главные роли в драматическом коллективе. Танцевала в ансамбле народного танца. Высокая красивая девушка хорошо смотрелась и в роли ведущей праздничных концертов. Бегала за класс на лыжах и в атлетических кроссах. Так что, кого рекомендовать в комсорги класса, и вопрос не стоял. Конечно, Катю Дубровину.

Со всей своей бурной общественной работой об учебе Катя не забывала. То есть совсем наоборот, учеба всегда стояла на первом месте. Катя была упрямая. Если не может решить заданную на дом задачу по математике, до ночи будет сидеть, полтетради на черновики исчеркает, пока не найдет ответа. А уж если у нее не получится, то наутро в школе выяснится, что никто из класса не мог решить. Способности к точным наукам у нее были отличные. Только саму ее больше увлекали история и литература. Первая, пожалуй, даже больше. Это и определило выбор будущей профессии. После школы Екатерина отправила документы в университет на исторический факультет.

До сегодняшнего дня у Кати Дубровиной все получалось. А тут осечка: не добрала одного балла. Вступительные экзамены сдала хорошо, не на одни пятерки, конечно. Была уверена, что поступит. А когда не увидела своей фамилии в списке зачисленных, подумала, ошибка. В приемной комиссии разъяснили, что нынче проходной балл небывало высокий. Посоветовали приехать на будущий год.

Первое поражение в жизни было настолько сильным, что Катя вернулась домой в слезах. Ей, вечной победительнице, было стыдно перед папой и мамой, перед одноклассниками, перед учительницей истории, надежды которой не оправдала. А та успокоила:

– Вытри слезы. Год поработаешь, подготовишься, как следует, и поступишь. А на работу к нам в школу устраивайся. В этом году нам дали вторую ставку старшей пионервожатой. А на самом деле будешь освобожденным секретарем комсомольской организации школы. Работа тебе знакомая. Я как секретарь партийной организации о таком помощнике и не мечтала. Так что твой провал в университет лично мне, Катя, оказался на пользу, – пошутила учительница.

Неудача с поступлением поджидала не одну Катю Дубровину. Кое-кто тоже вернулся ни с чем. А полкласса сразу пошло в техникумы и училища поближе к дому. Так что сверстников в городе осталось немало. И теперь уже они были не школьники, а совсем взрослые люди.

С какой гордостью Катя принесла в дом первую получку! Деньги небольшие, а все же зарплата. Катя по-прежнему успевала делать миллион дел. Ее школьную комсомольскую организацию ставили всем в пример. Она делилась опытом с трибуны городской комсомольской конференции. И в зале ей аплодировали солидные мужики с завода, которым было уже по двадцать с лишним лет. Но Катя и на танцы в дом культуры каждый выходной с подругами бегала, и ни одного нового фильма не пропускала. И, конечно, готовилась к новым вступительным экзаменам.

Весной Катя вдруг испугалась: а ну опять не поступит? И сдала документы на заочное отделение, там конкурс всегда меньше. Год занятий даром не прошел. Экзамены абитуриентка Дубровина сдала почти на одни пятерки. В начале лета ее одноклассники еще тряслись от страха перед второй попыткой поступить в вузы, а она уже была студенткой исторического факультета. С чистой совестью она оформила отпуск и уехала на полтора месяца на Черное море. О море она мечтала всю жизнь. Теперь могла себе позволить и дальнюю поездку, и недешевый отдых на юге в разгар сезона. Она заработала на первый отпуск сама. И моральное право на беззаботное купание в море она тоже имела, ведь университет теперь был покорен.

Загорелая, красивая, счастливая, в конце лета Катя вернулась домой. В городе было пустынно, потому что почти никого из ее одноклассников не было. Провалившиеся в прошлом году, как и она, поступили учиться кто куда. Это ей рассказала одна из подружек, которую случайно встретила на улице. Да и та спешила: на днях надо уезжать к месту учебы, а вещи еще не собраны.

Катя затосковала. Это что же получается: все уехали, будут жить в большом городе, а она тут останется одна? Ей тоже так хотелось учиться на дневном отделении! Она всегда принимала решение быстро. Вот и сейчас, не раздумывая, уволилась с работы, запаковала чемодан и отправилась в университет. Ночь в поезде не остудила ее решимости. Катя сразу отправилась к декану факультета. Нет, просить перевести ее с заочного отделения на дневное она не стала, понимала, что это невозможно. Она попросила разрешения посещать лекции вместе с очниками. Декан подумал, что ничего такого он не нарушает, и разрешил странной студентке ходить на лекции, но сразу предупредил, что большего ей не обещает. Катя пока ни о чем другом и не просила, ведь первую победу она одержала. А вообще-то рассчитывала, что все экзамены сдаст на пятерки, и ее обязательно переведут на очное отделение.

Жить пришлось на частной квартире. Адрес дала комендант университета. Старый квартал тесно прижавшихся друг к другу домов был в центре города. Катя первый раз попала в такую квартиру. Коммуналка располагалась сразу на двух этажах. Внизу была кухня и две жилые комнаты. Крутая узкая деревянная лестница вела наверх. Над кухней располагалась большая ванная, совмещенная с туалетом. В одной из двух комнат наверху и предстояло жить Кате. Хозяйкой была высокая худая старуха, без улыбки ответившая на ее приветствие. Трудно представить, как на малюсенькой площади разместились кровать, шкаф, стол, холодильник и диванчик в углу, который предназначался жиличке. Видно, старуха была жадной до денег, раз решила терпеть у себя чужого человека, создавая себе неудобства в без того тесной комнате. Катя с первых минут ощутила себя здесь неловко, но выбирать не приходилось, ей просто негде было ночевать. Хозяйка объяснила правила, по которым предстояло жить, разрешила пользоваться холодильником, выделила полочку в шкафу для продуктов и даже посуду. Неприятным сюрпризом стало то, что хозяйка установила «плату за диванчик» выше, чем сдавали другое жилье. Она объяснила это тем, что университет в двух шагах и Кате не нужно тратиться на транспорт. Девушка не стала уточнять, что проездной билет стоит дешевле, чем сумма, положенная хозяйкой сверх обычной платы, и по городу ей все равно нужно ездить. Ну, что ж, придется меньше тратить на еду.

Сентябрь был теплым, и ночью форточку не закрывали. Каждое утро Катю будил стук колес первых трамваев, мчавшихся по главному проспекту еще не проснувшегося города. Ее удивляло, как хозяйка может спать под такой грохот. Но буквально через неделю и она перестала замечать шум большого города за окном. Пронзительные звонки трамваев только на секунду вырывали ее из сна.

Катя старалась как можно меньше времени задерживаться дома. Ее смущали молчаливые и, как казалось, недовольные многочисленные соседи. Она мышкой проскакивала в кухню, чтобы разогреть чайник, и невольно с облегчением вздыхала, если никого не встречала. Но все равно постоянно приходилось сталкиваться с жильцами коммуналки в местах общего пользования. Она говорила «здравствуйте» и быстренько удалялась на свой диванчик. Ощущение, что живет в маленьком чужом мирке, не покидало. Самое досадное, что приходя сюда, она как будто съеживалась, чтобы стать незаметной. И только выйдя из подъезда на улицу, она становилась самой собой – уверенной, целеустремленной.

Она шла к открытию в читальный зал, набирала гору учебников и занималась. Обедала в студенческой столовой. Лекции начинались после обеда. А потом до закрытия читального зала опять занималась. Хорошо, что центральный гастроном, где Катя покупала продукты, работал допоздна. Правда, в булочной к вечеру разбирали студенческие батоны, а другие были дороже. Витрины гастронома соблазняли покупателей обилием продуктов. Катя проходила мимо пирамид из банок сгущенного молока и рыбных консервов, аппетитно расположившихся под стеклом колбас и, тем более, мимо красочных коробок шоколадных конфет. Ее отделами были молочный, где она покупала немного масла, бутылку молока или кефира, и бакалея, предлагавшая рожки и крупы, сахар и дешевый чай. Иногда Катя позволяла себе заглянуть в кафетерий. Здесь продавали мороженое в вазочках. Можно было полакомиться сладкими шариками с тертым шоколадом или орехами, в крайнем случае, политыми апельсиновым сиропом. Но Катя отводила глаза от ценника на мороженое и заказывала молочный коктейль – недорогой и очень вкусный.

Провожая Катю в университет, мама дала ей денег на зимнее пальто: «Твое старое сестра доносит. А ты теперь в большом городе будешь жить, нужно хорошо выглядеть. Купишь в магазине или в ателье закажешь новомодное».

Небольшое ателье Катя случайно заметила в переулке, каких множество ответвлялось от главного проспекта. Ей приглянулась одна ткань и, по счастью, только что завезли маленькие песцовые воротники. Приемщица предложила полистать журналы мод, изрядно потрепанные. Одна модель Кате понравилась. Вызвали закройщицу, она одобрила выбор девушки и сделала замеры. Вместе с приемщицей посчитали, во сколько обойдется пальто. Катя была счастлива: от маминых денег еще оставалось немного. Она попросила подождать всего минут двадцать и помчалась за деньгами, которые хранила в чемодане. Пальто сшили быстро. Уже в конце октября она принесла его домой. Долго примеряла под одобрение хозяйки, которая просила ее повернуться то одним боком, то другим. Теперь осталось дождаться зимы, чтобы похвастаться перед однокурсниками.