Потерянное я

Прошло шесть месяцев

Элеонора жила в Вермонте, городе, который цеплялся за скалистое побережье, как ракушка за потрёпанный корабль. Это было место резких контрастов, где необузданная мощь океана сталкивалась с благородным очарованием викторианской архитектуры, где пропитанный солью воздух нёс запах цветущих магнолий и гниющих водорослей.

Город представлял собой лоскутное одеяло из районов, каждый из которых имел свой особый характер. Были туристические прибрежные районы, оживлённые ресторанами с морепродуктами и сувенирными лавками. Были исторические районы с величественными особняками и мощными улочками. Были районы для рабочих, где рыбаки и портовые рабочие едва сводили концы с концами, а их жизнь зависела от приливов и отливов.

Дом Элеоноры располагался в одном из самых тихих жилых районов, это был двухэтажный викторианский особняк с крытой верандой и большим садом. Дом принадлежал её семье на протяжении нескольких поколений, безмолвно свидетельствуя о рождениях, смертях и бесчисленных повседневных событиях.

Снаружи дом был выкрашен в мягкий серый цвет, выцветший от многолетних солёных ветров и яркого солнечного света. Крыльцо было украшено подвесными корзинами с яркими цветами, их сладкий аромат смешивался с солёным воздухом. Сад был буйством красок и текстур, святилищем, где Элеонора находила утешение и вдохновение.

Внутри дом был наполнен теплом и уютом. Солнечный свет проникал сквозь высокие арочные окна, освещая деревянные полы и старинную мебель. Стены были увешаны картинами, пейзажами и портретами, каждый из которых рассказывал историю любви и жизни Элеоноры.

На её кухне всегда пахло чем-то выпекаемым. Готовил ли её муж Дэвид или она сама, они с удовольствием готовили для своей семьи. Столовая часто была полна гостей и смеха, и это невозможно было воспроизвести.

В каждой комнате хранились воспоминания, частичка жизни, которую она делила с Дэвидом. В гостиной они проводили бесчисленные вечера, свернувшись калачиком у камина, читая книги или смотря фильмы. В спальне они шептали друг другу секреты и делились мечтами. В саду они сажали цветы и наблюдали, как они растут.

Элеонора Вэнс вздрогнула и плотнее закуталась в шерстяную шаль. Ветер, безжалостный ледяной клинок, проносился по Зелёным горам Вермонта, свистя вокруг её уединённой хижины, словно скорбный дух. Зима обрушилась на штат с удвоенной силой, окрасив пейзаж в белые и серые тона, отражая уныние в её сердце.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как Дэвида не стало. Шесть месяцев с тех пор, как её жизнь развалилась на части, оставив её в море горя и вопросов без ответов. Шесть месяцев с тех пор, как её муж, Дэвид Вэнс, блестящий астрофизик, страстно увлекавшийся космосом, бесследно исчез.

До несчастного случая на каяке, до пустоты, которая теперь поселилась в Вермонте, был Дэвид. Дэвид Вэнс, астрофизик, мечтатель и неизменный центр вселенной Элеоноры. Он заражал своим энтузиазмом в отношении космоса, своим детским восторгом, которым он без труда делился со всеми, кого встречал. С юных лет он был очарован звёздами. Он часами смотрел на ночное небо, составлял карты созвездий и мечтал о далёких мирах. Он получил учёные степени и стал всемирно известным специалистом. Дэвид проработал в обсерватории Вермонта пятнадцать лет, посвятив свою жизнь разгадке тайн Вселенной. Его кабинет, всегда заваленный научными статьями и астрономическими картами, был отражением его блестящего, хаотичного ума. Но Элеонора любила его не только за ум, но и за сердце. Он так громко смеялся, что его смех заполнял любую комнату. Он всегда видел красоту во всём и заставлял каждого чувствовать себя важным. Дэвид был не просто мужем, он был её лучшим другом, доверенным лицом, родственной душой. Его отсутствие оставило в её жизни пустоту, которую, казалось, невозможно заполнить, чёрную дыру, которая грозила поглотить её целиком.

Официальная версия, которую приглушёнными голосами повторяли жители Вермонта, заключалась в том, что Дэвид погиб в результате трагического несчастного случая на каяке на озере Шамплейн.

Его всегда привлекала безмятежная красота озера, особенно на рассвете, когда первые лучи солнца касались поверхности воды, окрашивая её в золотистые и розовые тона. Это стало для него ритуалом, медитативным отдыхом перед погружением в сложные вопросы астрофизики.

Однажды ясным утром, когда небо обещало быть безоблачным, он отправился в путь на своём каяке, желая увидеть восход солнца над горами Адирондак. В тот день озеро было обманчиво спокойным, скрывая в себе угрозу внезапного шторма. Местные жители знали, что озеро Шамплейн может быть непостоянной хозяйкой.

Неожиданный местный шквал, который, как известно, появляется и исчезает за считанные минуты, пронёсся над озером. Внезапный свирепый ветер в сочетании с проливным дождём превратили бы спокойную поверхность в бурлящий хаос.

Несколько недель спустя его каяк был найден перевёрнутым и бесцельно болтающимся на волнах. Власти начали масштабные поиски, прочёсывая береговую линию и исследуя глубины озера. Вертолёты кружили над головой, высматривая хоть какие-то признаки Дэвида, но их усилия оказались тщетными. Всё, что осталось, – это перевёрнутый каяк, мрачное свидетельство капризной природы озера, и растущее в сердце Элеоноры беспокойство, что рассказанная ей история не соответствует действительности.

Элеонора не могла избавиться от образа, возникшего в её сознании. Дэвид был опытным каякером, скрупулёзным планировщиком. Он бы не отправился в путь, если бы погода была хоть сколько-нибудь опасной. Кроме того, ходили слухи, в официальной версии были несоответствия, мелкие детали, которые не складывались в общую картину, подпитываемые её собственным смятением.

Она оглядела хижину, свидетельство их общей любви к дикой красоте природы, построенную их собственными руками, доска за доской. Это было не просто строение, а осязаемое воплощение их мечты, убежище, построенное из тёплого дерева и грубого камня. Хижина была не похожа ни на что из того, что кто-либо когда-либо видел. В большом каменном камине, сложенном из камней, собранных в окрестном лесу, всё ещё чувствовался слабый запах сосны и древесного дыма – напоминание о бесчисленных вечерах, которые они провели, прижавшись друг к другу у его тепла, делясь историями и мечтами под пристальным взглядом звёзд. Широкие панорамные окна открывали захватывающий вид на окружающую дикую природу – высокие сосны, покрытые мхом скалы и мерцающую поверхность уединённого озера.

Они часами любовались видом: Дэвид показывал ей созвездия и делился своими знаниями о местной дикой природе, а Элеонора рисовала пейзажи, запечатлевая на холсте их постоянно меняющееся настроение. Хижина была для них убежищем от мира. Он всегда говорил: «Элеонора, если бы мы могли, я бы жил здесь с тобой и ни с кем другим».

Теперь воспоминания, которые когда-то приносили ей радость, казались осколками стекла, пронзающими её сердце. Хижина, которая когда-то была убежищем, превратилась в тюрьму, где каждый брусок и камень были постоянным напоминанием о его отсутствии, памятником любви, которая трагически оборвалась. Тишина в хижине была оглушительной, её нарушал лишь шёпот ветра в деревьях, печальная симфония, которая вторила пусто те в её душе.

До того, как опустилась тьма, до того, как мир погрузился в серые тона, Элеонора Вэнс была энергичным архитектором, восходящей звездой в своей области, к которой она подходила с умом и артистизмом.

Она увлекалась проектированием экологичных домов, которые, казалось, органично вырастали из земли, структур, которые вписывались в окружающую среду, а не доминировали над ней. Она специализировалась на экологичном проектировании, её работы славились новаторским использованием естественного света, гармоничной интеграцией зданий с окружающим ландшафтом и непоколебимым стремлением создавать пространства, которые питают душу. Её проекты были не просто строениями, они были произведениями искусства. Каждый чертёж был проработан до мельчайших деталей. У неё были врождённые способности, которые, казалось, предрекали ей успех. В её портфолио был широкий спектр проектов, от уютных лесных домиков до обширных прибрежных поместий, и каждый из них отражал её уникальное видение и непоколебимую приверженность принципам устойчивого развития. О ней писали в архитектурных журналах, хвалили за креативность и приверженность защите окружающей среды. Элеонора была известна своим умением работать в команде, вдохновлять и расширять возможности своей команды. Она относилась к каждому сотруднику с уважением и добротой, создавая благоприятную и вдохновляющую рабочую атмосферу. Она получила множество наград.

Её тёмные, почти чёрные как смоль волосы обычно были собраны в практичный пучок на затылке – этот стиль подчёркивал её прагматичную натуру и сосредоточенность на текущей задаче. Пряди часто выбивались из причёски, обрамляя её лицо с бунтарской энергией, намекая на творческий огонь, который горел в ней. В её глазах цвета летнего озера, отражающего ясное небо, читалась глубина понимания, которая, казалось, проникала за поверхность. Они могли сверкать проницательностью, когда она обсуждала свои проекты, или смягчаться от сочувствия, когда она выслушивала друга, попавшего в беду.

Хотя Элеонора не следила за трендами и не увлекалась яркими нарядами, она всегда обладала сдержанной элегантностью и естественной грацией, которые привлекали к ней людей. Её движения были плавными и уверенными, а осанка – прямой, но расслабленной, что создавало ощущение внутренней силы и самообладания. Она умела располагать к себе людей, её искренняя теплота и спокойный ум создавали атмосферу доверия и взаимопонимания. Это был тонкий магнетизм, непринуждённое обаяние, которое исходило изнутри, притягивая людей, как мотыльков к пламени.

Теперь она была лишь тенью себя прежней, призраком, бродившим по остаткам своей некогда яркой жизни. Искра, которая когда-то зажгла в ней страсть к архитектуре, погасла, оставив после себя пустоту. Она забросила свою дизайнерскую работу, которая когда-то давала ей цель и смысл. Её офис в центре города, некогда оживлённый центр творчества, теперь пустовал, молчаливо свидетельствуя о её сломленном духе. Она пренебрегала своим внешним видом, её некогда стильную одежду сменили бесформенные мрачные наряды, а тщательно нанесённый макияж был забыт. Её обычно живые глаза, которые когда-то были отражением блестящего ума и сострадательного сердца, теперь были затуманены вечной пеленой горя, её преследовали кошмары, в которых она заново переживала ужасные события смерти Дэвида. Она часто просыпалась, выкрикивая его имя, как будто он мог её услышать.

Её от природы стройная фигура стала ещё тоньше, почти истощённой, а некогда здоровый румянец сменился бледностью. Тяжёлое горе заметно состарило её, оставив глубокие морщины вокруг глаз и рта, превратив её в хрупкую, почти эфемерную фигуру. Казалось, из неё словно высосали жизнь, оставив лишь пустую оболочку, душераздирающее напоминание о яркой женщине, которой она когда-то была.

Большую часть времени она проводила в тумане горя, бродя по дому, как призрак, и прокручивая в голове воспоминания о Дэвиде: его заразительный смех, его непоколебимый оптимизм, то, как он рассеянно напевал классические мелодии, работая над своими сложными уравнениями. Она прикасалась к его вещам, ища утешения в знакомых текстурах и запахах, цепляясь за фрагменты их общей жизни.

Вечера были самыми жестокими часами дня. Тишина в каюте, которая когда-то была успокаивающим объятием, теперь давила на неё, душила своей необъятной пустотой. Это была такая глубокая тишина, что она слышала, как кровь стучит в ушах, – постоянное напоминание о жизни, которую у неё отняли.

Она пыталась отвлечься, погрузившись в страницы книги, надеясь затеряться в мире слов, но буквы расплывались перед глазами, образуя бессмысленные узоры. Она пыталась смотреть фильмы, ища мимолётного отвлечения в мелькающих на экране образах, но истории сливались с фоновым шумом, не в силах пробить стену горя, которая её окружала.

Ничто не могло облегчить ноющую боль в груди, постоянное физическое проявление ее разбитого сердца. Сон не приносил утешения, не давал передышки от мучений, только нескончаемый поток кошмаров, в которых с мучительной ясностью воспроизводились ужасные события смерти Дэвида. Она увидела бы бурлящие волны озера Шамплейн, услышала бы оглушительный рёв шквала, почувствовала бы ледяное прикосновение воды к своей коже. Она видела, как каяк переворачивается, а барахтающийся Дэвид исчезает под водой. А потом появлялась безликая фигура, окутанная туманом, и звала её по имени леденящим душу шепотом, заманивая в бездну. Она просыпалась в поту, с колотящимся сердцем, грань между сном и реальностью стиралась, и она дрожала от ужаса в темноте.

Её лучшая подруга Сара, энергичная художница с копной огненно-рыжих волос и заразительным смехом, от которого можно было осветить целую комнату, часто бывала в хижине, предлагая свою неизменную дружбу и искреннюю поддержку. Сара была всем, чего не хватало Элеоноре в тот момент: она была полна энергии, излучала позитив и была полна решимости вытащить подругу из пропасти. Сара зарабатывала на жизнь как художница и знала, что значит бороться за цель. «Ты не можешь так жить, Эл, – говорила она, и в её голосе слышалось беспокойство, а в ярко-зелёных глазах отражалась боль Элеоноры. – Тебе нужно выбраться отсюда, заняться чем-нибудь, восстановить связь с миром. Дэвид не хотел бы, чтобы ты так угасала. Он хотел бы, чтобы ты была счастлива».

Сара приносила художественные принадлежности, надеясь возродить в Элеоноре творческий огонь, побуждая её рисовать пейзажи, которые когда-то вдохновляли её. Она предлагала прогуляться по лесу, обращая внимание на красоту полевых цветов и величие древних деревьев, напоминая Элеоноре о радости, которую она когда-то находила в природе. Она приглашала её в местные художественные галереи, надеясь пробудить её разум и познакомить с другими художниками. Она даже предложила бы сделать ремонт в домике, добавив в него столь необходимые цвета и свет. Они были очень близки и знали друг о друге всё хорошее и плохое.

– Я не могу, Сара, – отвечала Элеонора едва слышным шёпотом, уставившись в одну точку и потерявшись в лабиринте своего горя. – Я просто не могу. В этом нет смысла. Дэвид ушёл. И часть меня ушла вместе с ним. Здесь мне больше ничего не осталось. Сердце Сары разрывалось, когда она видела свою подругу такой сломленной, полностью поглощённой горем, но она не собиралась сдаваться. Она знала, что Элеонора всё ещё там, погребённая под слоями горя и отчаяния, и была полна решимости найти способ вернуть её в мир живых. Она знала, что рано или поздно прорвётся, если у неё будет достаточно времени.

1.2. Новое начало?

В один особенно мрачный день, когда дождь барабанил по окнам хижины, отражая бурю, бушевавшую в душе Элеоноры, Сара пришла с пачкой журналов и глянцевой брошюрой. На этот раз это были не художественные принадлежности и не туристическое снаряжение. Это было что-то другое, что-то, что, как надеялась Сара, даст проблеск надежды. Материалы были о «Институте Феникса», исследовательском центре, расположенном среди безмятежных пейзажей северной части штата Нью-Йорк и специализирующемся на инновационных методах лечения горя, травм и посттравматического стрессового расстройства. Сара сказала, что нашла его, когда искала информацию о травмах и горе, и восприняла это как знак. «Я знала, что тебе станет лучше, – прошептала она. – Мне так жаль».

Сара объяснила, что выбрала Институт Феникса, потому что он, по-видимому, предлагает более целостный подход к лечению, чем традиционная терапия, сочетая передовые достижения нейробиологии с сострадательной заботой. Она указала на статьи, в которых институт рассказывает об использовании инновационных методов, таких как «терапия реконсолидации памяти» и «обучение эмоциональной регуляции», которые, как утверждается, помогают пациентам справиться с травмирующими воспоминаниями и вернуть контроль над своими эмоциями.

В брошюре были отзывы бывших пациентов, в которых они описывали, как Институт Феникса помог им обрести покой и цель в жизни после невообразимых потерь. Одно изображение, в частности, привлекло внимание Сары – фотография нетронутых, современных зданий Института, расположенных среди холмов и зелёных лесов. Это был резкий контраст с клаустрофобными стенами хижины, видение надежды и обновления в мире, который, казалось, утратил свои краски. Сара и не подозревала, что безмятежность на фотографии была лишь иллюзией. Буря начнётся с этой мысли.

«Они ищут участников для научного исследования о травмах и горе», – мягко объяснила Сара, её голос был тщательно подобран, чтобы не ошеломить Элеонору. Она протянула руку, предлагая брошюру Элеонор, но не заставляла её брать её. Это был её способ уважать границы. «Они экспериментируют с новым типом терапии, чем-то вроде… персонализированного лечения, разработанного, чтобы помочь людям справиться со своими эмоциями, регулировать свои реакции и, в конечном счёте, найти способ двигаться вперёд». Глаза Сары изучали лицо Элеонор, ища любой проблеск интереса, любой признак того, что её слова дошли до неё. Она потратила часы на изучение Института Феникса, просматривая их веб-сайт и читая статьи об их работе, пытаясь определить, была ли это законная программа или просто ещё одно пустое обещание. Она искренне верила, что это может помочь Элеонор, но она также знала, что слишком сильное давление на неё может иметь неприятные последствия.

«Дело не в том, чтобы забыть Дэвида, Эл», – подчеркнула Сара, её голос смягчился. «Речь идёт о том, чтобы найти способ жить с болью, почтить его память, не позволяя ей поглотить тебя.

Это способ снова обрести себя без него, – она помедлила, а затем добавила: – Они говорят, что это совершенно новый подход, использующий передовые технологии и персонализированную медицину для устранения первопричин травм. Звучит немного… необычно, но результаты кажутся многообещающими. Согласно брошюре, вероятность успеха составляет восемьдесят девять процентов. Может быть, это то, что вам нужно в вашей жизни.

Элеонора бросила беглый взгляд на брошюру, пробежавшись глазами по глянцевым изображениям улыбающихся лиц и плотным стенам научного жаргона. Стерильный, клинический язык казался безличным, холодной попыткой количественно оценить беспорядочность человеческих эмоций. – Мне это неинтересно, – сказала она ровным голосом без каких-либо интонаций. – Мне не нужен препарат, чтобы справляться со своими чувствами. Я даже не знаю, что означает «Эмпатон».

– Просто подумай об этом, Эл, – взмолилась Сара, и в её голосе слышалось отчаяние. – Ты заслуживаешь того, чтобы снова быть счастливой. Ты заслуживаешь того, чтобы вернуть свою жизнь. Дэвид не хотел бы, чтобы ты жила так, в плену своего горя. Он хотел бы, чтобы ты была счастлива, проектировала новые дома, выращивала свой сад. Смеялась!

Элеонора вздохнула, и в этом вздохе была усталость. Она неохотно взяла брошюру у Сары и повертела её в руках, словно это был чужеродный предмет, что-то опасное и незнакомое. Институт Феникса. Это звучало как клише, слишком простое решение для разбитого сердца, пустое обещание воскрешения. Это было ещё одно слово, которое она никогда раньше не слышала, и она ненавидела его.

– Ладно, Сара, – сказала она с ноткой сарказма в голосе. – Я подумаю об этом. Просто чтобы тебя развлечь. Обещаю. А теперь мы можем поговорить о чём-нибудь другом? О чём-нибудь ещё? Она закрыла глаза и вздохнула.

Сара сжала руку Элеоноры, и в её глазах появилось сочувствие. – Конечно, Эл. Всё, что ты захочешь. – Она помедлила, а затем мягко добавила: – Я всегда рядом, что бы ни случилось. Помни об этом.

Но после ухода Сары, когда в домике снова воцарилась тишина, Элеонора поймала себя на том, что смотрит на брошюру. Глянцевые изображения внезапно показались ей менее искусственными, а научный жаргон – менее пугающим. Зародилось любопытство, крошечная искорка надежды затрепетала в темноте. Может ли это быть выходом из тьмы? Может ли этот «Эмпатон», как его называли, это чудо-лекарство, действительно помочь ей исцелиться? Сможет ли это стереть боль, заглушить кошмары и вернуть хотя бы крупицу той радости, которую она когда-то знала? Она закрыла глаза, а затем взяла фотографию, на которой они с Дэвидом. Его улыбка была всем. Она скучала по нему.

2.1. Вниз по Кроличьей норе

Дни тянулись за неделями, и Элеонора обнаружила, что не может так легко отмахнуться от предложения Сары, как собиралась изначально. Брошюра Института Феникса так и лежала на кофейном столике, постоянно напоминая о себе. Она не могла её игнорировать. Сначала она пыталась не обращать на неё внимания, пряча под стопки книг и журналов, но брошюра всегда оказывалась на виду, словно притягивая её, как магнит. Глянцевые изображения и научный жаргон перестали пугать её и стали казаться спасательным кругом в бескрайнем океане её горя. С каждым днём дом казался ей тюрьмой, и она чувствовала, что замыкается в себе. Лёжа в постели и глядя в потолок, она начала взвешивать все «за» и «против» поездки в Институт Феникса.

Она поймала себя на том, что рассеянно листает страницы, перечитывая отзывы, изучая фотографии безмятежных помещений. Она обнаружила, что изучает Институт в интернете, просматривая статьи об их исследованиях и читая отзывы бывших пациентов (хотя она относилась к ним скептически). Несмотря на её первоначальный скептицизм, в ней зародилась искра надежды. Неужели это действительно выход? Может ли Институт Феникса дать ей шанс избавиться от гнетущего груза горя, вернуть свою жизнь из лап отчаяния? Размышляя об этом всё больше и больше, она задавалась вопросом, действительно ли это был первый шаг, который она должна была сделать, чтобы спасти себя от этой тьмы.

Брошюра стала символом её внутренней борьбы, осязаемым воплощением сражения между её рациональным умом и отчаявшимся сердцем. Она напоминала о возможности исцеления, но также предупреждала о возможном разочаровании. Но если был шанс снова почувствовать себя счастливой, она должна была воспользоваться им.

Мысль о том, что брошюра поможет быстро избавиться от боли, которую она испытывала каждый день, не давала ей покоя. Она больше не могла жить в тени отчаяния. Она знала, что ей нужно что-то радикальное, чтобы выбраться из этого состояния. Если ей не станет лучше, она боялась, что покончит с собой.

Она погрузилась в тщательное онлайн-исследование Института Феникса, часами изучая их веб-сайт, читая статьи об их работе и вникая в каждую деталь. Её внимание быстро сосредоточилось на харизматичном основателе института, докторе Алистере Торне, известном нейробиологе, получившем международное признание за свои новаторские исследования в области эмоциональной регуляции.

В статьях его описывали как провидца, блестящего учёного, посвятившего себя облегчению человеческих страданий, первопроходца на рубежах науки о мозге. Его часто цитировали, он страстно и убеждённо говорил о преобразующем потенциале своей работы и даже появлялся на фотографиях. Он был очень красив

.

Она также искала информацию о программе «Эмпатон», фирменной терапии института, которую рекламировали как «революционно новый подход» к лечению травм, депрессии и ряда других эмоциональных расстройств. В рекламных материалах она описывалась в восторженных тонах, подчёркивались её индивидуальный подход, передовые технологии и поразительные показатели успешности. «Эмпатон» был разработан для того, чтобы сделать жизнь любого нуждающегося в нём пациента более «гармоничной». В одной статье упоминалось, что он назван в честь «эмпатии».