Оковы Богов. Книга 1. Неугасимая Искра.

Погоня

Ночь. Проливной дождь с ветром. Продрогший до костей и уставший от погони Марвин затаился в кустах у дороги, чтобы отдышаться. Горло нещадно саднило от долгого бега по размытому тракту. Кусты казались не самым надежным укрытием, но в такую дождливую ночь, когда на метр вокруг не видно ни зги, они вполне могли сослужить добрую службу тому, кто хочет остаться незамеченным. Всадники, преследовавшие Марвина, двигались медленно, понимая, что он не мог далеко уйти, да к тому же ноги их лошадей вязли в грязи, и они то и дело останавливались.

Услышав приближение преследователей, Марвин весь сжался и задрожал, как испуганный котенок, выброшенный на улицу в ненастную погоду. Свет фонаря скользнул по кустам орешника, где прятался беглец, но его не заметили.

- Куда запропастился этот рыжий прощелыга? Если мы не приведем его до рассвета к Мастеру, нам не сносить голов!

- Помолчи, Барт, а то спугнешь его, чего доброго, своими воплями. Ты знаешь, я не выношу твоих причитаний.

- Это ты помолчи! Я посмотрю, как ты запоешь, когда Мастер выпустит тебе кишки и отправит на корм волкам.

- Не ной! А то я прямо сейчас скормлю тебя всем собакам Преисподней! Посвети-ка на тот куст еще раз, а то мне померещилось, что ветка дрогнула.

- То-то и оно, что померещилось! Гоняешь меня впустую туда-сюда... Да и Мастер хорош! Начитался своих, как их там... филигрантов...

- Фолиантов! Остолоп!

- Ну фолиантов... Мне разницы не сильно-то много до этих Пророчеств, и того, что там понаписали всякие хворые на ум. Из-за них в такую погоду, да к тому же ночью, рыщу по кустам, вместо того, чтобы сидеть в теплой таверне, набивая брюхо свиными сосисками с капустой и попивая эль.

- Хорош скулить! Похоже его тут нет. По коням!

Марвин сидел тихо и слушал удаляющиеся шаги Барта и его спутника.

"Вот же чудные! Мастер какой-то, Пророчества, фолианты или филигранты... Но при чем тут я? За мной-то зачем гнались... Сидел я тихо себе в таверне, пил свой эль, а тут влетели, хотели схватить... Правда что два здоровяка не такие проворные, как я... Это и спасло. Может, они приходили от Пройдохи?... Я четвертого дня надул его в кости. Вот обещал же себе больше не играть и уж тем паче с ним!".

Марвин встал, поправил вымокшую рубаху, как будто это могло как-то исправить его жалкий вид, и вышел на тракт. Оглядевшись, он понял, что не знает, куда идти. Темнота была такой густой и непроглядной, что выбор у него был небольшой: вернуться к кусту и продолжить мокнуть до рассвета или же идти по жирной и хлюпающей грязи неведомо, куда.

Он побрел, не разбирая дороги, но оставаться на месте было еще хуже. Ему было холодно - зуб на зуб не попадал. Ботинки размокли, и подошва приказала долго жить. Одно хорошо - ветер успокоился и перестал завывать, поднимая тревогу и страх.

Марвин никак не мог взять в толк, кому он так насолил, что за ним гнались по ночному тракту. Чего они хотели?

Он был обычным деревенским лентяем, который слонялся по трактирам, перебивался случайными заработками, да играл в кости. К слову сказать, в игре ему не было равных - почти всегда он одерживал победу, которой добивался не самым честным путем, за что не раз бывал битым. Хотя Марвину и было уже примерно за 30 - он сам точно не знал, сколько ему лет - в деревне к нему относились скорее как к бестолковому неугомонному мальчишке. Да и внешне он совсем не походил на взрослого мужчину: низкорослый, худой, угловатый, с копной рыжих непослушных волос и озорными зелеными глазами.

Родителей своих он не знал, и жил в оставшемся от тетки маленьком покосившемся домишке с трухлявой крышей. Там он появлялся редко, и почти все время просиживал в трактире на окраине деревни, где хозяин угощал его элем за то, что тот рассказывал невообразимые истории, чем развлекал и трактирщика, и публику, и самого себя.

Марвин шел по тракту в раздумьях. Понимал, что взять с него нечего, а за неудачные шутки и жульничество в игре деревенские разбирались с ним сразу... Да и у кого из них есть такие знакомцы, что могли бы послать за ним двух всадников?! Вероятнее всего, произошла какая-то путаница, и его приняли не за того.

"Эти двое, Барт и второй, точно меня запомнили... А, значит, вернутся и будут искать в деревне. Домой идти нельзя. Нужно где-то затаиться и переждать, пока эти не разберутся, кто им нужен на самом деле", - думал Марвин.

Идти ему было некуда: ни родни, ни близких друзей...

Он помнил, что в лесу, неподалеку от деревни, есть старая хижина, в которой в детстве прятался от тетки, когда она особо сильно серчала на него за какую-нибудь провинность и искала по всей деревне, чтобы непременно выпороть.

"До рассвета осталось совсем немного, да и дождь прекратился. Надо понять, в какой части тракта я застрял."- с грустью подумал он. И тут же, по старой привычке, сам себя подбодрил: "Ничего, Марв! Не унывай. Солнце скоро взойдет, и все прояснится".

Небо постепенно светлело. Воздух все еще был наполнен влагой и запахом мокрой травы после ночного ливня. Птицы выводили причудливые трели, а горизонт окрасился в красно-оранжевые тона - утро обещало быть солнечным и сухим. Все это наполняло Марвина умиротворением и ощущением того, что новый день принесет облегчение от тревоги, которая сопровождала его в пути.

Он с удивлением обнаружил, что несмотря на ночное ненастье и непроглядную темень, смог верно выбрать дорогу. С тракта он сошел на тропку, огибавшую деревню и уходившую глубоко в лес. Она хоть и была заросшей, но все еще хорошо различимой среди травы и цветов. Оказавшись так близко к знакомым местам, он, наконец, успокоился и ускорил шаг, мечтая поскорее добраться до хижины и просушить одежду, которая неприятно липла к телу.

Поначалу идти по тропинке было легко, но чем дальше Марвин заходил в лес, тем сложнее было ее различить. Она петляла среди деревьев, скрывалась под густой травой, а то и терялась вовсе, и Марвину приходилось замедляться.

В хижине он не бывал уже много лет и не был уверен в том, что она не развалилась от дождей, снегов и ветров, но ничего лучшего не оставалось, и он продолжал свой путь. Усталость давала о себе знать: ноги страшно гудели и хотелось есть.

Чуть правее от тропки, среди деревьев, он увидел очертания хижины - она была все той же, что в его детстве: темная, покосившаяся, но все еще крепкая. "Стоит родимая!"- подумал Марвин, радуясь тому, что ему не придется провести ночь под открытым небом.

Подойдя ближе, он вспомнил, что когда тетка узнала о том, где он временами прячется, то выпорола его, сказав, чтобы носа сюда не смел казать, иначе ее хворостина покажется ему шелковой лентой, по сравнению с тем, что его ждет здесь.

На минуту он задумался:"А ведь и правда... Деревенские всегда обходили хижину стороной. Никто и объяснить не мог, почему. Я-то здесь бывал, и ничего плохого тут не видывал. - подумал он, отгоняя от себя неприятные мысли. - Эй, Марв! Чего ты на бабские россказни ведешься, да и когда это все было! А она вон стоит родименькая, и ничего с ней не сталось!"

Подумав так, он подошел к хижине. Дверь была открыта. Воздух внутри был затхлый и сырой.

Он не спешил заходить. Стоял на пороге и рассматривал обстановку. Здесь было почти все таким же, как в его детстве, что немало удивило его: прошло столько лет, а стол, стулья, лавка и даже котелок, валявшийся на полу, оставались на своих местах и, казалось, время было над ними не властно.

Он вошел. И на какой-то миг ощутил себя все тем же мальчишкой, прятавшимся от тетки. И сейчас он пришел сюда, чтобы снова укрыться, правда, на этот раз люди были посерьезнее и уж точно пострашнее тетки, которая, к слову сказать, несмотря на строгие наказания и грубость, любила Марвина и проявляла это так, как умела: то припрячет для него кусок сваренного в молоке сахара, то найдет ткань получше, чтобы сшить ему штаны, то просто погладит по голове перед сном и, если будет в настроении, то поделится одной из своих историй о волшебстве и подвигах великих героев и магов. И рассказывала она так, что Марвину чудилось, что все это было взаправду.

Пройдя в хижину и присев на лавку, он вспомнил одну из сказок тетки. В ней говорилось о зеленой лесной богине, приходившей к людям во снах. Порой она одаривала сновидцев тем, о чем каждый из них грезил, и больше не появлялась никогда, а временами делала их сны мучительно долгими, с блужданиями по лесам и болотам, и после такого путешествия далеко не каждый находил в себе силы противостоять чарам и проснуться. Те, кому это все же удавалось, получали особые магические способности и уходили в леса. После этого их никто больше не видел. Приходила она и к детям, чтобы наделить даром, который будет спать в ребенке, пока тот не повзрослеет.

Марвину стало настолько тоскливо в этот момент, ведь тетка была единственным близким человеком, которому он был небезразличен. Он чувствовал себя одиноким, брошенным и даже в какой-то мере беспомощным. Слезы предательски навернулись на глаза, чего раньше с ним не случалось. За своей веселостью, легким характером и дурацкими выходками он многие годы прятал то, что сильно болело. Прятал не столько от других, сколько от самого себя. И именно здесь и сейчас он встретился с настоящим Марвином, то есть с самим собой и той болью, которую он убаюкивал шутками, игрой в кости, элем и бесконечными походами по трактирам.

Так уж устроен человек, что физический дискомфорт часто преобладает над внутренним, душевным: его сложнее не замечать и запрятывать в такие глубины, в которые не каждый рискнет сунуться. Поэтому Марвин встал, вытер рукавом слезы и, чтобы развести огонь и просушить одежду, он решил отправиться на поиски каких-нибудь сухих веток, если они вообще могли хоть где-то быть после такого ночного ливня. В самой хижине было несуразное подобие печи с выглядывавшей в окно трубой. Марвин приоткрыл заслонку, и каково же было его удивление, когда он обнаружил внутри приличную вязанку хвороста! Его радости не было предела - впервые за прошедшие сутки ему не придется долго блуждать по лесу. Мало этого, рядом с печкой валялось огниво.

"Видимо, хворост был заготовлен кем-то на будущее... А что, если этот кто-то надумает заявиться сюда?" - подумал Марвин. "Ну не уходить же мне теперь! Заявится - так заявится. Там и буду думать, что делать. Проворства мне не занимать, да и нож мой при мне".

Марвин высек искру и растопил печь. Развесил одежду и улегся на лавку, чтобы немного отдохнуть.

"Осталось найти хоть что-то съестное, - подумал он - а то долго я так не протяну". В хижине стало теплее, Марвина разморило, да и усталость давала знать о себе, и он заснул.

Во сне ему привиделось, как он бодро шагает по лесной тропинке, солнце стоит в зените, щебечут птицы. Вдруг, неожиданно и совсем не ко времени, солнце начинает с невероятной скоростью катиться к горизонту. И вот Марвин видит себя на опушке леса в сгущающихся сумерках. В траве и кустах появляются разноцветные светлячки: их сияние настолько сильное, что пришлось зажмурить глаза. Открыв их, он увидел перед собой прекрасную деву, каких отродясь не встречал. На ней платье из мхов и кореньев растений, ее волосы - длинная зеленая трава, струящаяся по плечам и стройному стану, глаза цвета свежей весенней листвы, а губы, как спелые ягоды. Она смотрит на Марвина, точно изучая его. В голове звучит голос, прекрасный, как журчание ручья, и одновременно жуткий и пугающий:"Пришло время,..."- говорит она.

Марвин в ужасе просыпается. Сердце бешено колотится, по лбу струится холодный пот... "Ну и натерпелся же я! Чушь всякая снится. Сказки еще эти теткины про зеленых богинь вспомнил, вот и мерещится всякий вздор." - подумал он, с облегчением обнаружив, что по-прежнему находится в хижине на все той же лавке.

Сбросив с себя дрему, он встал, потянулся, надел высохшую одежду и отправился на поиски воды и чего-нибудь съестного.

Марвин помнил, что неподалеку от хижины протекал родник, и первым делом отправился туда, потому что пить хотелось неимоверно. Во рту все настолько пересохло, что казалось, язык прилипнет к нёбу.

Он достаточно быстро нашел ту самую низину, заросшую и благоухающую полевыми цветами, где в жаркие дни он пил ледяную воду, когда мальчишкой гулял здесь. На миг его охватило волнение: вдруг родника больше нет, и ему, голодному и уставшему, придется искать воду.

К его большому облегчению, он услышал знакомое журчание воды и побежал на звук. Родник был на месте. Вода, которую Марвин принялся жадно хлебать с ладоней, по-прежнему была ледяной и, как будто хрустальной. Утолив жажду, он отвалился на траву и какое-то время лежал так, вдыхая запахи лесных трав и цветов.

"Дело идет к закату, скоро начнет темнеть, а еды по-прежнему нет." - подумал он. И тут у него возникла, как ему показалось, совершенно чудесная идея: на окраине соседней деревни, находившейся в получасе ходьбы отсюда, была харчевня, в которой можно было чем-нибудь поживиться, дождавшись, когда кухарка отлучится, чтобы вынести готовое блюдо гостям.

Там всегда было людно, и пока хозяин разливал завсегдатаям пиво и эль, Марта - так, кажется, зовут кухарку - сновала между залом и своей кашеварней, отбиваясь от настойчивых гостей, требовавших еды. Марвина всегда удивляло, как она умудрялась успевать готовить и обслуживать... С другой стороны, и еда была незамысловатой: рагу с кроликом и овощами, сосиски с кислой капустой, да какая-нибудь похлебка. Все это готовилось впрок, что позволяло Марте справляться с кухней и залом даже в самые суетные вечера.

"Решено! Иду в харчевню. Попробую проникнуть туда с черного хода, который как раз рядом с кухней. Авось, удастся стащить что-нибудь."

Несмотря на усталость, он шел достаточно быстро и легко. Предвкушение горячего ужина, а если повезет, то и бутылочки вина, настроило его на позитивный лад и даже придало какой-то веселости.

Подойдя ближе к харчевне, он услышал смех и громкие голоса посетителей, порядком захмелевших от эля, который, к слову сказать, был одним из вкуснейших в округе.

Марвин пробрался к черному ходу. Дверь была не заперта. Он потихоньку проскользнул внутрь и спрятался за углом в нише темного коридора. Марта суетилась на кухне, разливая похлебку по глиняным плошкам. Он видел хозяйку харчевни много раз, но только сейчас рассмотрел ее. Слегка полноватая, с мягкими чертами лица, волосами цвета соломы, забранными в пучок, все еще молодая, но уже подходившая к тому возрасту, когда женщина начинает дурнеть - про таких обычно говорят, что они обабились. Марвину не очень нравилось это слово, ведь в нем было что-то осуждающее; ему же казалось, что такие изменения во внешности вполне естественны, и это нельзя ни отменть, ни замедлить.

Марта поставила плошки с похлебкой на поднос, отрезала несколько ломтей хлеба и понесла их в зал.

Он готов был тут же ринуться на кухню - так сильно он хотел есть, а аромат бурлящего в котелке рагу практически сводил его с ума. Шутка ли сутки ходить голодным!

Все же он решил не спешить и присмотреть, что можно быстро стащить, чтобы не задерживаться. И тут он увидел стоявшую на полу корзину с приличным куском окорока, сосисками, головкой сыра, хлебом и бутылкой вина. Рядом стоял ящик с картошкой и морковью. Он решил, что этой корзины ему хватит на несколько дней, особенно если удастся захватить еще и две-три картошины в придачу.

Послышались шаги. Марта возвращалась. Марвин снова скользнул за угол, но Марта успела уловить какое-то движение. На миг она остановилась, вглядываясь в полутемный коридор.

"Ох, и устала же я. Так натопаешься за целый день, что видится всякое. Но пожалуй, дверь я все же запру, а то мало ли проходимцев шастает. Сегодня поутру как раз одного разыскивали".

Марвин готов был взвыть от отчания. Он все еще стоял за углом в надежде, что в темноте его не заметят. Марта прошла мимо. Сняла ключ со связки, висевшей у нее на поясе, заперла дверь черного хода и снова отправилась на кухню.

Он не был готов к такому повороту событий и решительно не знал, что ему делать. Оставалось только ждать подходящего момента, чтобы улизнуть и, по возможности, не пустыми руками.

История Грэма

Вернувись к лошадям на тракт, Барт и Грэм решили продолжить поиски беглеца. Дождь лил, не переставая, тьма была непроницаемой, а свет фонарей, которые были у всадников при себе, освещал лишь небольшой участок дороги чуть впереди, что не сильно им помогало. Мало того, места были не самыми знакомыми: они оба проезжали здесь в лучшем случае лишь раз, и не очень хорошо ориентировались.

Ночка была та еще: ветер завывал в кронах деревьев, грязь хлюпала под ногами лошадей, и, казалось, что там, в темных кустах, что росли у обочин, непременно кто-то притаился. Барт и Грэм никогда не слыли трусами, но почему-то сейчас им обоим было жутковато. Несмотря на это, они продолжали поиски - страх перед гневом Мастера был сильнее, и именно он гнал их по размытой дороге в попытке найти Марвина.

Нечего и думать: в такую погоду отыскать того, кто стремился спрятаться, - гиблое дело. Вполне может статься, что и сам беглец уже успел заплутать. Лучшим решением было бы остановиться в какой-нибудь деревне и продолжить путь утром, но ни один из них не решался это предложить.

В их паре не было главного, но все же с Грэма спрос всегда был больше. Он был поумнее и посмекалистее Барта, которого вполне устраивало, что ноша ответственности легла на плечи друга, благо что плечи широкие и крепкие.

Грэм родился в небольшой деревне. Его отец владел фермой, и, хоть и был строг с детьми, временами все же их баловал. Семья была дружной: на ферме работали все вместе, праздники отмечали с многочисленными родственниками за большим столом, горести и радости делили поровну. Грэм был старшим из семи детей, и отец всегда учил его, что тот семейный фундамент, который есть, не существует сам по себе - его нужно поддерживать, а то и вовремя подложить кирпичик туда, где пошла трещина.

Было очевидно, что именно он, старший сын, однажды должен будет стать главным и перенять дело отца, которое, к слову, Грэм очень любил. Способность принимать решения и брать на себя ответственность была заложена в напарника Барта, крепко и плотно, как тот самый кирпичик, о котором говорил отец.

Как же он попал к Мастеру и почему вдруг покинул родной и такой любимый дом?

Это случилось в начале прошлой осени. Грэм вместе с младшей сестренкой отправился в город, чтобы отвезти на ярмарку молоко и сыры. Отец решил, что сын уже достаточно повзрослел, и вполне может справиться сам, тем более, что работы на ферме осенью много, а за нанятыми работниками нужен глаз да глаз.

В один из ярмарочных дней, когда торговля шла особенно бойко, Грэм увидел, как к нему бежит старый Филин - мужик, что живет неподалеку от них. Внутри что-то предательски дрогнуло, ведь по всему виду соседа было ясно, что тот принес плохую весть.

- Сынок, эт самое... Ехал бы ты домой. Там... Эт самое... стряслось...

Филин рукавом вытер выступившие на глазах слезы.

Внутри Грэма все сжалось - липкий и противный страх охватил все его сознание. Все плыло перед глазами, во рту пересохло, и он никак не мог спросить, что же именно стряслось...

- Сынок, пожар... Пожар случился. Все ваши угорели.

Грэм стоял, не смея пошевелиться. Он никак не мог поверить в случившееся, и ему казалось, что Филин просто перепил настоек и бредит.

Из оцепенения его вырвал крик испуганной сестренки. Она, такая маленькая и хрупкая, закрыла личико руками и плакала...

В каких только передрягах и путешествиях Грэму ни приходилось бывать после, но эта дорога с ярмарки для него навсегда осталась самой долгой и тяжелой. Они с маленькой Леей вернулись на пепелище - от фермы не осталось ничего.

Пожар случился ночью, и было ясно, что это не случайность. Грэм замечал, что отец в последнее время был тревожен и видел, как к нему приезжали какие-то странные люди в черных одеждах с нашивкой в виде розы, увитой цепями. На все свои вопросы о том, кто они такие, он получал один и тот же ответ:"Оно тебе надо?" Отец был немногосовен и явно что-то пытался скрыть.

Стоя на пепелище, Грэм поклялся, что ферма снова будет работать, как прежде или даже лучше, но сначала он отомстит тем, кто лишил его семьи и дома.

Чтобы восстановить все то, что создавалось годами и силами его некогда большой семьи, требовались немалые средства. В деревне работы не было. И, оставив Лею на попечение соседей, Грэм отправился на заработки в город, где от старого знакомца с рынка узнал, что один знатный человек проводит что-то вроде турниров, на которых отбирает лучших для службы в своем замке. Грэму эта идея понравилась: он был хорошо сложен, немного владел мечом, а в рукопашном бою всегда был первым во всей деревне.

Проталкиваясь сквозь пеструю толпу на рыночной площади, Грэм почти не смотрел по сторонам. Строго говоря, он не очень-то любил это место еще с тех пор, как будучи мальчиком, приезжал сюда на ярмарки.

Здесь всегда было шумно и многолюдно: хозяева бесчисенных лотков и лавок пытались перекричать друг друга, покупатели старались сбить цену и зачастую торговались до хрипоты. И вся эта сутолока не могла не привлекать карманников, которых временами ловили и давали тумаков, что по сути своей ничего не меняло в той хаотичной и громкой жизни рынка, и было ее неотъемлемой и совершенно естественной частью. Но только не для Грэма, привыкшего к простору лесов и полей, высокому небу и свободному движению. Ему здесь было непривычно тесно и казалось, что не хватает воздуха. Он буквально локтями прокладывал себе дорогу, чтобы поскорее выбраться из толчеи со всем ее гулом, запахами и криками, от которых начинала кружиться голова.

Выбравшись на узкую городскую улочку, смердящую от помоев, сливавшихся рыночными торговцами неподалеку от нее, Грэм быстрым шагом отправился в сторону замка.

Все в этом городе казалось ему одновременно огромным и очень ограниченным. В нем поселилось противоречивое ощущение того, что в таком месте высоких зданий и важных людей ты становишься чем-то вроде песчинки, маленькой и незначительной, но в то же время, чувствуешь себя зажатым стенами этих построек, витиеватых улиц и нависающих башен и шпилей соборов.

Он настолько погрузился в свои мысли и чувствование города, что чуть не попал под копыта лошади одного из отряда патрульных.

- Эй! С дороги! Иначе костей не соберешь!

Это был высокий всадник в сверкающих доспехах верхом на одетом в красную попону с вышитым серебристой нитью гербом города вороном коне. Весь вид этого "рыцаря", как про себя назвал его Грэм, произвел на него такое сильное впечатление, что он с завистью подумал о том, что ему о таком и мечтать не приходится. Парень еще не знал, что ему уготовано гораздо больше, чем он мог себе вообразить, и уж точно не ему завидовать рядовому городскому патрульному.

Грэм не знал города и не так уж хорошо ориентировался во всех этих запутанных переулках, поворотах и улицах, но Дом Мастера, куда лежал его путь, расположен так, что его было видно из любой точки. Высокий, из серого камня, он сильно выделялся на фоне белых стен центра города и дворца герцога, управлявшего провинцией Монван и ее столицей под названием Пужер, по улицам которой и шел пока еще обычный, никому неизвестный и немного напуганный деревенский парень.

Преодолев долгий путь в верхнюю часть города, Грэм застыл в восхищении. Он остановился перед рвом с подъемным мостом, упиравшимся в ворота герцогского замка. Здание поражало своим масштабом: огромное, совершенно белоснежное, покрытое резным мраморным декором, ощетинившееся башенками и смотрящее на город маленькими бойницами. Казалось, что каждая деталь, украшавшая замок, таила в себе некий смысл, для разгадывания которого потребовалась бы вечность.

У ворот и на стенах дворца стояла стража в белых доспехах с белоснежными копьями. Это были рослые воины, а белизна их длинных волос, выглядывавших из-под шлемов не уступала в чистоте цвета стенам дворца и доспехам. От всего этого великолепия было решительно невозможно оторвать взгляд, и Грэм стоял, как вкопанный, не смея сделать вдох.

Из состояния немого восхищения парня вывело ощущение тяжелой руки, облаченной в латную рукавицу, на его плече. Повернувшись, он увидел одного из тех белых стражей дворца. Лицо воина не выражало никаких эмоций, а в ярко синих, почти фиолетовых глазах выражалось мягкое спокойствие, каким-то образом сочетавшееся с настойчивостью. Белая кожа, белые губы, белые волосы и невообразимые глаза погрузили Грэма в немой ступор. Он был не способен издать ни звука. Страж вызывал только одно желание - беспрекословно повиноваться ему во всем, чего бы тот ни попросил.