Не закрывайте вашу дверь

Анбулия (от др. греч. ἀνβουλία – «без воли, совета, совещания, государства в любой форме») – планета звезды Инвизибл (за туманностью Конская Голова и вдвое дальше неё), населённая разумными существами, не очень склонными к контакту, но вызвавшими интерес ксенологов своей социальной организацией. Название планеты изменено с первоначального рабочего временного Терра-511 в результате их исследований. (Вики1).

Ксенология (от др. греч. ξένος «чужой» и λόγος – наука) – совокупность научных дисциплин, занимающихся изучением инопланетных разумных существ, их происхождения, развития, существования в природной (естественной) и культурной (искусственной) средах. (Вики).

Вопрос: Сколько избирателей необходимо для того, чтобы поменять лампочку?

Ответ: Ни одного, поскольку избиратели не могут ничего поменять. (Д. Гребер)

Отчёт

Ни кофе, ни бодрящая тревожная музыка в наушниках больше не помогали. Светлане зверски хотелось спать. Не удавалось сосредоточиться, и отчёт расползался на противоречивые фрагменты. Казалось бы, что сложного, процесс составления отчёта давно автоматизирован, отвечай на вопросы программы-классификатора, и всё. Да вот только ответы получались, в основном, не «да» или «нет», а «не удалось определить». А из таких ответов картина не сложится.

Мало того, приложение отчёта зависло. Кажется, не сохранив данных. Придётся начинать сначала. Ничего удивительного, приложения часто вот так отрубаются. Один из комитетов по защите от сетевых хакеров, или кибер-террористов, глобализаторов, мистификаторов, и прочих, возможно, мифических порождений совокупности сетевого и коллективного человеческого разума в очередной раз что-то запретил для защиты чего-то от какой-то угрозы или превентивного обеспечения безопасности, и, естественно, зацепил что-то, чего совсем не собирался. Посыплются жалобы, и через некоторое время исправят. То есть, сейчас приёмник иглы поймал очередное обновление, которое устроило эту пакость, а через полчаса поймает следующее, которое исправит это зависание. И, возможно, подвесит что-то другое. Но это уже неважно.

Вообще-то, можно сказать спасибо, подумала она, когда опомнилась от первоначальной досады. Такие несохранённые данные и не жалко. Может, пока они исправят свой косяк, она что-то сформулирует получше. Если не заснёт…

Она очень боялась, что шеф забракует отчёт и не пошлёт её больше ни в одну самостоятельную экспедицию. Самостоятельную в том смысле, что ксенолог в её составе только один, и ей не с кем советоваться. Не с геологом же. А то и вообще ни в одну экспедицию. А то и вообще выгонит. И вряд ли какой-нибудь из немногочисленных институтов ксенологии её примет. Несмотря на то, что желающих заниматься ксенологией не так много. И делается всё меньше. Но финансирование сокращается ещё быстрее. Человечество, похоже, собирается в очередной раз отвернуться от дальнего космоса и сосредоточиться на своих проблемах, уверившись, что у ксеносов готовых рецептов всеобщего счастья не найдёшь. По крайней мере, пригодных для людей.

Странный ритм

Никому не будет дела до того, что ей пришлось всё время экспедиции жить в сумасшедшем ритме туземцев. Чтобы максимально использовать ограниченное время доступности Коатля для общения. Что происходит только в небольшую долю его времени бодрствования, примерно один земной час. Но, будто издеваясь, он выставлял сигнальное веретено, обозначавшее у них, что он доступен для общения, и она может прийти, то в местный полдень, то в местную полночь. У него что, «сутки», по которым он живёт, составляют половину местных суток? Как это может быть? При этом, не особо утруждаясь, Коатль приглашал её не каждый день и каждую ночь, а через одну. Забавно, что это могло бы, теоретически, означать, что это не он лентяй, а его «сутки» составляют 1,5 суток Анбулии, а не 0,5… Для Светланы это тем более неудобно, что местные сутки на два с небольшим часа длиннее земных. Но и для аборигенов, казалось бы, в таком странном ритме нет ничего хорошего! Ладно бы они работали ночами и спали днём, так и некоторые люди делают, а уж для ксеносов это может быть нормой. Но через раз?

Пока не удалось выяснить причин такого странного ритма. Даже не удалось выяснить, важные ли у него причины. Например, у мирного Коатля периодически пробуждаются людоедские инстинкты. Что вряд ли – он стопроцентный вегетарианец. Но мало ли. Бык тоже вегетарианец, но бывает буйным. Или причины не очень важные. Например, что подумают соседи, с вероятностью в одну тысячную процента по срочному делу заглянувшие в неположенное для общения время на огонёк. В конце концов, остальные анбулийцы вообще не пожелали с ней беседовать. Может, и вежливый Коатль лишь с трудом находит в себе силы заниматься такой ерундой. Ей иногда казалось, что он воспринимает её как маленькую девочку, которой в детском саду подали мысль поиграть в корреспондента. И вот она пристаёт к доброму ласковому соседу дяде Пете, копающемуся во дворе в неисправном моторе автомобиля, пытаясь взять у него интервью на интересную тему, в то время как он с трудом остаётся добрым и ласковым, потому что у него ключ с болта срывается всё время. Любит ли он трясущуюся манную кашу и кипячёное молоко с противными склизкими пенками, которые у них в детском саду всех заставляют обязательно съесть и выпить всё целиком. И говорят, что иначе они никогда не станут большими, так и останутся детьми. Вот ужас-то, верно?

Она поступила совершенно правильно, что даже не попыталась возразить против предложенного ритма. На самом деле это решение не было даже плодом интуиции. Так полагалось сделать в любом случае. Но в свете последнего совершенно неожиданного заявления Коатля, похоже, и время экспедиции катастрофически сокращается. Так что можно заподозрить, что интуиция тут тоже сыграла роль.

Коатль

Коатль – это так Светлана называет своего постоянного контактёра. Потому что он походит на большую зелёную пернатую змею с четырьмя руками. Руки, как и у человека, расположены рядом с головой. На змею он походит тем, что вместо ног использует хвост. Общая длина – метра три, но, стоя на примерно нижней трети тела, держит голову не особо выше головы человека. При передвижении использует примерно две трети тела, тогда его голова гораздо ниже, чем у человека. Толщина тела в самом толстом месте (примерно в середине) такая же, как у человека. Насколько Светлана могла видеть, такие пропорции для разумных анбулийцев типичны.

Вроде бы, вспомнила она, когда-то она прочла, что какие-то психологи доказали, что человек не только интуитивно боится змей и испытывает к ним отвращение (во всяком случае, таких людей много), но и как-то по внешнему виду отличает ядовитых змей. И в частности, как они предположили, по тому признаку, что ядовитые при той же длине толще неядовитых. Не очень поверив, так как до сих пор она не слыхала о таком признаке, она полезла в сеть проверять, и нашла как подтверждения, так и опровержения. Так, на снимках, демонстрирующих различия ужа и гадюки, толщина у них была примерно одинаковая, притом уж был примерно вдвое длиннее. Вроде, признак подтверждается. Но авторы материала напирали на совсем другие отличия внешности этих змей. (Кстати, те же психологи включили в признаки ядовитых змей большую голову, а на этих снимках у ужа голова явно больше, даже по отношению к толщине тела). Кроме того, найдя параметры неядовитой анаконды и ядовитой гюрзы, она обнаружила, что у них соотношение длины и толщины тела одинаково и составляет примерно 20:1. У Коатля это соотношение примерно 10:1. И голова большая. Так что он должен интуитивно определяться человеком как очень ядовитая змея. У Светланы, впрочем, он никакого отвращения и страха не вызвал. Может, из-за перьев, делающих его непохожим на земных пресмыкающихся. К счастью, а то пришлось бы с этими лишними чувствами бороться. Они бы мешали работе.

Вот мимика у него несколько пугающая, потому что совершенно нечеловеческая. Притом довольно развитая. Не как в фантастических романах, где у разумных пресмыкающихся неподвижная физиономия. С чего бы это, если у тех же змей даже кости черепа скреплены подвижными связками, а нижняя челюсть состоит из правой и левой половины, также подвижных друг относительно друга? Впрочем, у Коатля, кажется, челюсть всё же одна. Он ведь не должен, как земные змеи, целиком заглатывать добычу, превышающую размерами его толщину. Он вообще вегетарианец, тогда как все земные змеи – хищники. Впрочем, как он ест, Светлана не видела: он питается водорослями в болоте, и для этого опускает голову в воду, а вода в этом болоте совершенно непрозрачная. Неизвестно, жуёт ли он водоросли, или, скажем, втягивает в рот, как макароны, для чего вообще челюсть не обязательна. А лезть к нему в рот Светлана не собирается, хотя он, вопреки тем психологам, вряд ли ядовитый. Пусть биолог лезет. Но только после того, как ей удастся наладить прочный контакт, Если удастся. Что очень сомнительно.

Светлана называет своего контактёра Коатлем, естественно, только про себя. На самом деле он не имеет никакого отношения к Кецалькоатлю и древним ацтекам. Что это всякий раз была одна и та же особь она считала потому, что они разговаривали с ним в одном и том же районе, где он, видимо, живёт. А встречались вообще всегда возле его дома. Предположительно его – внутрь он её никогда не приглашал. Но всё же. Да и оттенки его окраски, зафиксированные видеокамерой, не меняются. И они обычно продолжали разговор с того места, на котором остановились в прошлый раз. С другой стороны, доказательством всё это не является. Туземцы могут уметь перекрашивать оперение, могут передавать следующему контактёру содержание разговоров, следующий контактёр мог приходить в то же место. Непонятно, зачем могла бы понадобиться такая мистификация, но при той начальной степени взаимопонимания, какой они достигли, и такое возможно. Собственно, следует ли называть это мистификацией? Ведь Светлана ни разу не попыталась выяснить, говорит ли она с одним и тем же индивидуумом, считая это само собой разумеющимся, и только сейчас, запутавшись в отчёте, вдруг подумала о возможности, что у неё вовсе не было постоянного контактёра. Хотя, скорее, всё-таки был.

На самом деле его зовут, конечно, не Коатль. Он зовётся, как аристократы Средневековой Европы, именем той территории, которую он и прочие аборигены считают его территорией. По крайней мере, в том смысле, что в настоящее время он там живёт. Имя довольно длинное и совершенно непроизносимое речевым аппаратом человека. Перевести его удалось тоже весьма приблизительно. Во всяком случае, Светлана не поняла, чем перечисленные в названии территории особенности, условно – всякие там пригорки и ручейки, выделяют эту территорию из других. Но в утерянном отчёте она указывала именно это, не до конца понятное, имя.

Болото и драгоценная пустыня

Кстати, несмотря на длинное название, территория совсем небольшая. По местным меркам; в перенаселённой Солнечной системе мало кто может похвастаться таким обширным личным владением… собственно, даже те, кто имеет в собственности большой участок земли, предпочитают не хвастаться им, а скрывать этот факт. Но, как выяснила Светлана, в сообществе долины Спокойствия (контакты которого с аборигенами, живущими в других долинах, довольно редки – нужно перебраться через горы), насчитывающем примерно пятьсот особей, величина территории Коатля в ранжированном по площади списке где-то в середине нижней трети. Дело другое, что личные территории различаются по комфорту или чему-то аналогичному, и тут его участок где-то в середине. Но по оценке комфортности добиться взаимопонимания не удалось. Коатль не смог так объяснить критерии оценки, чтобы она поняла. Неважно; главное, его участок по цене, если бы у аборигенов было такое понятие – а его не было – оказался бы лучше одной шестой части прочих участков и хуже пяти шестых. С этой точки зрения непонятно, почему он считает среднюю комфортность каким-то преимуществом. Преимуществом перед чем? Перед величиной? Ну… бывают и похуже критерии.

Как территория любого члена местного сообщества, участок Коатля включает кусок каменистой пустыни и кусок заболоченного ущелья. Там и там он проводит одинаковое время. В болото Светлана предпочитает не заходить. После единственного раза, когда с трудом выбралась из него. Почему-то она думала, что Коатль выбирает участки с почвой, которая может его удержать. Хоть он и змей, но ведь пернатый же. А раз она легче Коатля раза в полтора-два, то и она не провалится. Вот был сюрприз, что Коатль, подчиняясь своему очень сложному и обязательному к исполнению режиму существования, как раз намерен почти полностью утонуть в своём болоте. И вот он как раз туда неожиданно занырнул, найдя подходящее окошко, и в тот же момент она провалилась. К счастью, не с головой, так что ориентации не потеряла. Даже сообразила немного поддуть скафандр, чтобы он всплыл, так что она была погружена чуть больше, чем по пояс, и уже тогда выбираться.

– Извини, – повторял тогда Коатль, моргая своими большими наивными глазами. Он расположился было удобно для беседы, по его понятиям, то есть только уши и нос торчали над поверхностью, и услышал подозрительные звуки (междометия, произносимые дрожащим голосом, и всхлипы – всё же она испугалась – на фоне чавканья болота).

Чем извиняться, лучше бы подтолкнул. Но он никогда к ней не прикасался. Наверное, опасался повредить ей. Или что она испугается. В том случае – испугается ещё больше. Во всяком случае, дело было не в том, что она извозилась, как поросёнок. Но сам был ещё почище. То есть, наоборот, не чище её. Завёл в болото, как Сусанин, а теперь извиняется. Но, разумеется, вслух она своего возмущения не выразила. Сама виновата. Нужно учитывать, что при неполном взаимопонимании местный житель в такую ловушку легко заведёт. Потому что для него само собой разумеется, что пришелец очевидные-то вещи понимает. Раз идёт за ним в болото, значит, хочет вместе нырнуть, ясное дело, а то зачем бы шёл? Но этот хотя бы понял, что за недоразумение произошло. И, видимо, посчитал себя виноватым. Это хорошо, конечно, но всё равно оставило неприятное воспоминание, связанное с болотом.

В принципе, общаться он может и так, с торчащими над водой кончиком морды и верхней половиной ушей. Но глаз не видно и потому общаться как-то некомфортно. Хотя выражения глаз она всё равно толком не определяет, ситуация, когда их не видно, как-то обескураживает. Вдобавок, после того раза Светлана предпочитает перестраховаться и останавливается сразу у входа, а Коатль ищет достаточно глубокое место. Они оказываются слишком далеко друг от друга для доверительной беседы. Но приходится использовать и такой неудобный способ коммуникации.

– Режим существования у него совершенно сумасшедший, – жаловалась Светлана другим членам экспедиции. – Спит непонятно по какому расписанию, то жарится на солнышке, то мокнет в болоте…

Граница между пустыней и болотом довольно резкая, несмотря на то, что геологическое строение местности меняется постепенно. Она плоская, плавно повышающаяся к северу, прорезанная глубокими расщелинами. И на юге, и на севере воду можно обнаружить только в них. Но в южной области нечего есть. Ничего нет, кроме воды там, внизу. Почти никаких растений. Те, что есть, растут не у воды, а наверху, и на вид сходны с пустынными колючками на Земле. Но гораздо опаснее. Первые исследователи особенно предостерегали от знакомства с растением, названным ими ежовником. Светлана обходит подальше их все. На всякий случай. И беря пример с Коатля. Видимо, выживают эти растения за счёт длинного корня, а от попыток их съесть защищены не только иглами, но, главное, исключительной ядовитостью. Ни много ни мало – синильной кислотой.

Коатль, кстати, вегетарианец. Это Светлана выяснила косвенно, не задавая вопросов. Шутите – спросить вегана, ест ли он мясо, когда он даже не подозревал о такой отвратительной возможности. Ещё бы спросили человека, скажем, беременную женщину, которую и так тошнит, предпочитает ли она, вырвав у кого-нибудь из своих детей сердце, пожирать его сырым, или сперва прокрутит на мясорубке и пожарит котлетки, чтобы поделиться с другими детьми? На Анбулии вообще нет хищников. И нет крупных животных. Разумные пернатые змеи с массой примерно в полтора раза больше человека – исключение, остальные животные меньше мыши. Некоторые, вероятно, симбионты Коатля, стайка их всё время копошится в его оперении. Время от времени отдельные особи выпрыгивают и совершают разведывательные пробежки в сторону, или заплывы, если в болоте, после чего возвращаются. Но их изучение не входит в задачу ксенолога. Светлана только выяснила у биолога, что это не паразиты, они не кусаются. Да и Коатль, она видела, относится к ним в целом безразлично.

В северной области расщелины заполнены болотом, богатым съедобной растительностью. А выбраться там на плоскогорье было бы очень тяжело: расстояние до уровня поверхности воды увеличивается с увеличением высоты плоскогорья. Кроме того, расщелины становятся всё шире, а лазать по вертикальной стене Коатль не умеет. В очень узких и не столь глубоких расщелинах юга он может опираться сразу на две стенки и спускаться вниз попить. Но основное время в южной части проводит наверху, тогда как в северной – внизу.

Скорее всего, именно узость расщелин на юге – причина того, что в них есть вода, но нет растительности. Дно практически никогда не освещается прямым светом Инвизибла, а многократно отражённого от скал и рассеянного в атмосфере, видимо, не хватает. Ультрафиолета мало. Или общей освещённости.

Пустыня на Анбулии, кстати, очень красива на человеческий взгляд. И, наверное, на взгляд анбулийца тоже, иначе зачем половину времени проводить там? Это была бы обычная каменистая пустыня, если бы больше половины валяющихся здесь камней не была различными драгоценными разновидностями корунда, кристаллического оксида алюминия, то есть: натуральными малиновыми рубинами, сапфирами разных оттенков синего, прозрачными лейкосапфирами («восточный алмаз»). А также корундами зелёными («восточный изумруд»), фиолетовыми («восточный аметист») и жёлтыми и оранжево-жёлтыми (падпараджа). Реже попадаются похожие на рубины кристаллы оксида магния и алюминия (шпинель), золотисто-красные кристаллы оксида титана (рутил) и много других красивых камешков.

Правда, как сказал Светлане геолог, в этой пустыне среди драгоценных камней многого не хватает. Казалось, он всерьёз принимает гипотезу, что кто-то специально засыпал пустыню именно драгоценными камнями, а тогда странно, что не полным их набором. Почему-то почти нет оксидов кремния, в том числе кварца и аметиста, берилла и его разновидности – изумруда. Нет также алмазов и многого другого. Но при разнообразии цветов оксидов алюминия это не очень заметно. Слой оксидов алюминия довольно тонкий, метр-два, глубже породы, похожие на земные, в целом с преобладанием оксидов кремния над оксидами алюминия в несколько раз. И, конечно, по большей части, это не драгоценные кристаллы.

Конечно, когда они не огранены специально для красивого преломления света и не отполированы, даже такое множество драгоценных камней не похоже на витрину ювелирного магазина. Зато их гораздо больше, и их разноцветное сверкание под яркими лучами Инвизибла, имеющими более белый оттенок, чем у желтоватого Солнца, производит ошеломляющее впечатление. Из-за общности происхождения даже после процессов выветривания камни разных цветов не перемешались окончательно, образуя выделяющиеся на общем многоцветном точечном фоне одноцветные пятна и холмики разного размера. Кроме мелких камней, цвет которых из-за шероховатости скорее молочно-белый или серый, есть немалое количество крупных, с полученными относительно недавно, по геологическим меркам, плоскими сколами. В результате глаза колет неожиданным цветным просверком при каждом шаге и повороте головы.

Впрочем, полюбовавшись совсем недолго разноцветным сверканием, Светлана каждый раз вскоре включает фильтр шлема и приглушает дневной свет до степени сумерек. Хотя при этом становится хуже видно выражение лица Коатля. А ему её выражение лица – ещё хуже. Шлем и скафандр в целом очень мешают общению и делают пребывание на Анбулии вне станции некомфортным, но для людей на открытом воздухе здесь слишком много ультрафиолета. И слишком много озона в составе атмосферы. Растения, точно так же, как на Земле, производят обычный кислород. Впрочем, ботаник говорит, не точно так же, а с какими-то существенными для них, ботаников биохимическими отличиями. Неважно. На то они и растения, чтобы производить кислород. Но Инвизибл активно перерабатывает его в озон. Местные приспособились, а для людей озон в микроскопических количествах символизирует свежий воздух после грозы, но, будучи мощным окислителем, сильно ядовит. Его минимальная смертельная концентрация – чуть меньше одной двухсоттысячной при земном атмосферном давлении. На Анбулии атмосферное давление вдвое меньше. Это как на Земле на высоте пять с половиной километров. Если бы не озон, человек мог бы адаптироваться. Но озона в атмосфере здесь одна стотысячная доля, что, с учётом более низкого давления, составляет как раз ту самую минимальную смертельную концентрацию. Скафандр необходим. А раз его всё равно приходится напяливать, почему не использовать его возможности и не поберечь глаза?

В болоте, наоборот, Коатль «включает фильтр», погружаясь почти целиком. Как разобрать выражение лица ксеноса, если видны только ноздри и уши? Впрочем, то, что они не видят лиц друг друга при разговорах, при взаимной чуждости мимики даже к лучшему. И это не очень мешает. С тех пор как эпоха интернета развилась в эпоху дополненной реальности. когда можно видеочатиться не только через комп, но и видя изображение собеседника как бы рядом с собой, а сами собеседники стали подставлять вместо себя эмо-ботов, это изображение (и голос, со всеми интонациями) представляло собой любой конструкт, от лишь немного приукрашенного (или обезображенного) изображения реального собеседника до полной выдумки вроде мультяшных персонажей. Соответственно, оценивать изображение и интонации собеседника можно только как удачное или не очень произведение искусства, а смысл извлекать только из произносимого текста, как если бы он был напечатан. Поэтому Светлане не мешало, что она не видит лица Коатля. Ему, похоже, тоже шлем Светланы не мешал. Во всяком случае, он не высказывал сожалений по тому поводу, что она не может его снять. А также по тому поводу, что его какие-то причины заставляют беседовать вот так, почти целиком погрузившись.

Болото само по себе красивым не выглядит, это однородная серо-сине-зелёная поверхность. Даже под прямыми лучами Инвизибла она не сверкает, а лишь слегка мокро поблёскивает. В вертикальных стенах ущелья, в котором болото находится, почему-то не сверкают искры тех же камешков, что на поверхности наверху. Стены серые и вызывают клаустрофобию, по крайней мере, у Светланы. Она с ней успешно борется, она же ксенолог, а им положено уметь проникаться теми же чувствами к месту нахождения, что изучаемые ксеносы. А Коатлю в болоте хорошо. Точнее, ему в болоте очень хорошо в первые минуты пребывания после пустыни, а если говорить об основном времени пребывания, то в среднем лучше, чем в пустыне, но не то чтобы очень хорошо. (Светлана вспомнила универсальный анекдот, в котором туземца, разного в разных вариантах, спрашивают, хорошо ли ему живётся, на что он радостно отвечает: «Хорошо!.. Только долго очень»). В пустыне, кстати, у неё появлялись небольшие признаки агорафобии, с которой тоже приходилось бороться. Такое бескрайнее пространство без заметных особенностей под ногами и ещё более однородное и огромное сине-фиолетовое небо над головой, в котором небольшие и расплывчатые облака появляются довольно редко. На горизонте, правда, на западе и на востоке горы, но далеко, потому не ограничивают простора по-настоящему. А расщелины с чёрной водой на дне не видны, пока близко не подойдёшь. На Земле таких пустынных мест давно нет. Впрочем, можно привыкнуть. Да она, кажется, и привыкла. Собственно, Светлана пыталась искренне полюбить и пустыню, и болото, раз Коатль предпочитает их любому другому пейзажу, но пока до такой крайности дойти не получалось. Да и предпочитает ли он их, или пребывает там из-под палки по какой-то странной необходимости? – Всё-таки трудно полностью встать на точку зрения ксеноса, – признавалась Светлана сама себе, – ведь я-то, имея такое интересное жилище, как у него, всё время проводила бы там! Тем более, в пустыне и болоте он, как будто, ничего интересного не делает. Впрочем, пока я тоже там, он со мной разговаривает. А когда через какой-то час просит удалиться, я уже не в курсе, что он там делает…

В пустыне и в болоте Коатль проводит одинаковое время, по несколько дней, а ведь, казалось бы, зачем ему пустыня? Чтобы полюбоваться на драгоценности? С такой регулярностью? Как-то странно.