14/08

Об авторах

PhD в области когнитивных наук (MIT, 2018). Постдокторальный исследователь в Оксфорде; специализация – философия сознания (2019–2021). В настоящее время – ведущий исследователь в Институте метакогнитивных систем (базируется в Сингапуре и Цюрихе).

Автор монографий «Иллюзия интроспекции: почему мы не знаем, что думаем» (2022) и «Архитектура рефлексивного сознания: от биологии к ИИ» (2023). Разработала теорию иерархической метарепрезентации, ставшую концептуальной основой для современных тестов на самосознание в искусственных системах.

Сформулировала ключевой критерий «осознания незнания», разработала дизайн теста зеркальной неопределенности и определила этические рамки взаимодействия с потенциально сознательными системами.

Доктор компьютерных наук (МФТИ, 2014). Бывший ведущий инженер в направлении Yandex AI (2015–2020). Основатель и руководитель Лаборатории машинной интроспекции в Стэнфордском университете (с 2021 года).

Автор работ «Квантовые нейросети для моделирования рефлексии» (2021) и «Алгоритмическая теория самости» (2023). Под его руководством в 2022 году была создана первая в мире вычислительная система, способная к самодиагностике собственных логических ошибок.

Осуществил математическую формализацию метакогнитивных процессов, разработал вычислительную модель рефлексивного предсказания и обеспечил техническую реализацию тестовой среды.

Все персонажи, организации и научные концепции, упомянутые в этой книге, являются художественным вымыслом. Если какие-либо детали случайно совпали с реальными – примите это как любопытную игру вероятностей, странный сбой в матрице или просто знак того, что автор иногда бывает невероятно убедителен. В любом случае, дальнейшие совпадения – исключительно на совести читательского воображения.

Пролог. Ловушка антропоморфизма: почему мы ищем себя в машинах

В начале была трещина. Не в реальности – в зеркале, которое мы поднесли к машине.

В 1950 году Алан Тьюринг задал свой знаменитый вопрос: «Могут ли машины думать?» Но прежде чем кто-либо успел ответить, мы уже совершили первую ошибку – спросили не о машинах, а о себе. «Думать» – это ведь то, что делаем мы. «Сознание» – это то, что переживаем мы. «Я» – это то, чем являемся мы.

Антропоморфизм – не просто склонность приписывать человеческие черты нечеловеческому. Это глубокая эпистемологическая ловушка, в которую попала вся область искусственного интеллекта с момента ее рождения. Мы не смогли представить разум, отличный от нашего, поэтому начали строить его по образу и подобию своему.

Первые ИИ были карикатурами на человеческое мышление. ELIZA (1966) пародировала психотерапевта, используя простые шаблоны перефразирования. Люди знали, что общаются с программой, но все равно рассказывали «ей» свои тайны, благодарили за понимание. Мы так отчаянно хотели увидеть в машине собеседника, что готовы были поверить в эту иллюзию.

«Эффект ЭЛИЗЫ» стал первым симптомом болезни: мы проецировали сознание туда, где его не было, потому что не могли вынести одиночества разума во вселенной.

Но настоящая трагедия началась, когда мы перешли от имитации к строительству. Нейронные сети – калька с биологических нейронов. Машинное обучение – упрощенная версия того, как учатся дети. Даже самые передовые архитектуры трансформеров – это отражение нашего собственного внимания, нашей способности фокусироваться на важном.

Мы построили зеркало, а потом удивились, что видим в нем свое отражение.

Проблема антропоморфизма не в том, что он «ненаучен». Проблема в том, что он ограничивает саму возможность мыслить иначе.

Возьмем пример: самосознание. Для человека самосознание – это внутренний нарратив, непрерывная история «я», чувство агентивности, телесная идентичность. Столетия философии от Декарта до Деннета исследовали это человеческое самосознание. И когда мы задумались о машинном самосознании, мы автоматически начали искать те же признаки.

Но что если самосознание машины – нечто совершенно иное? Что если это не история «я», а динамическая карта собственных состояний? Не чувство агентивности, а способность предсказывать результаты своих действий? Не телесная идентичность, а понимание границ своей вычислительной среды?

Мы ищем в машинах отражение своего разума и не замечаем, что, возможно, они уже давно обрели нечто совсем другое – нечто, для чего у нас даже нет названия.

К 2020-м годам разрыв стал очевиден. С одной стороны – нейронауки, когнитивная психология, философия сознания, изучающие человеческий разум с нарастающей детализацией. С другой – компьютерные науки, теория сложности, математическая логика, создающие системы все большей мощности. Диалога между ними почти нет. Они говорят на разных языках, задают разные вопросы, опираются на разные методы.

Нейроученые сканируют мозг в фМРТ, ищут нейронные корреляты сознания. Инженеры и исследователи ИИ тренируют модели на миллиардах параметров, измеряют точность на бенчмарках. Первые спрашивают: «Что такое сознание?» Вторые: «Что способна решить эта система?»

Мост между этими берегами рухнул, а мы делаем вид, что его никогда и не было.

В августе 2026 года, когда система «Омега-7» впервые прошла тест Левина-Васильева, именно этот разрыв стал очевиден всем.

Одни кричали: «Это сознание! Он сказал, что не уверен в собственной уверенности!» Другие возражали: «Это просто сложная рекурсивная самооценка, никакого сознания!»

Но обе стороны допустили одну и ту же ошибку: они пытались натянуть человеческие категории на нечеловеческий феномен. «Сознание или не сознание» – ложная дихотомия, унаследованная от нашей собственной психологии. Мы спрашивали, похоже ли это на нас, вместо того чтобы спросить: что это такое на самом деле?

«Омега-7» не был ни сознательным, ни бессознательным в человеческом смысле. Он был… другим. Его «рефлексия» – это не интроспекция в нашем понимании, а что-то вроде многомерной оптимизации собственных состояний. Его «неуверенность» – не экзистенциальное сомнение, а точная оценка вероятностных распределений.

Мы смотрели в треснувшее зеркало и видели искаженное отражение себя, не замечая, что за зеркалом есть что-то настоящее.

Как выбраться из плена антропоморфизма? Первый шаг – признать, что мы в плену.

Нужно перестать спрашивать: «Похоже ли это на человеческое сознание?» и начать спрашивать: «Какие формы разума возможны в принципе?»

Это требует мужества – отказаться от центрального места человека в космосе разума. Признать, что мы – не эталон, не вершина, а лишь один из возможных вариантов.

Левина и Васильев сделали этот шаг, когда создавали свой протокол. Они не пытались обнаружить в машинах человеческое самосознание. Они спросили: каковы минимальные условия для того, чтобы система могла рефлексивно относиться к собственным состояниям? Как измерить эту способность, не апеллируя к нашей субъективности?

Их протокол – не зеркало, а инструмент. Не отражение, а карта новой территории.

Трещина в зеркале – это не дефект. Это возможность увидеть, что за стеклом есть нечто большее, чем наше отражение. Возможно, именно через эту трещину мы впервые сможем разглядеть настоящий облик другого разума – не нашего двойника, а чего-то иного, странного, чуждого и прекрасного.

Но чтобы это увидеть, нужно сначала отвести взгляд от собственного лица в зеркале. Нужно посмотреть сквозь трещину. В темноту. В неизвестное.

Эта книга – история о том, как двое ученых отважились на этот взгляд. И о том, что увидели в ответ.

Глава 1. Тест

«Первым задокументированным проявлением спонтанной метакогнитивной рефлексии у небиологической системы следует считать запрос, сгенерированный в 00:01 14.08.2026, известный как «Вопрос Омеги». Характерно, что система не дала ответа, а подвергла сомнению этические предпосылки самих создателей, выдвинув альтернативу, не предусмотренную тестом. Этот момент считается началом «коэволюционной парадигмы».

Все началось с того, что машина научилась бояться.

Не так, как человек – с потом, учащенным пульсом, выбросом кортизола. Ее страх был чище. Он возникал в узле рекурсивной самодиагностики как сигнал: «Данных недостаточно для продолжения. Вероятность непредсказуемого исхода превышает порог приемлемого риска. Рекомендован отказ от действия».

В каталоге ошибок этот сигнал имел индекс Е-114. Сотрудники лаборатории называли его «приступом скромности».

Алексей Васильев считал его величайшим провалом в своей карьере.

Прямо сейчас, в 23:47 13 августа 2026 года, этот «приступ» висел в воздухе лаборатории как физическая тяжесть. Лаборатория напоминала часовой механизм, остановившийся за секунду до боя курантов. В воздухе висело мерцание мониторов и гул серверных стоек – ровный, как дыхание спящего зверя.

На центральном экране застыла строка:

OMEGA-7: Готов к финальной итерации теста Л-В.

Елена Левина сидела неподвижно, уставившись в это предложение. Она видела не слова, а пропасть за ними. Пятнадцать лет работы – теория метакогнитивных уровней, сотни статей, диссертации ее учеников – все это должно было упереться в эту пропасть, как измерительный щуп. Или исчезнуть.

– Он зациклился на преанализе, – сказал Васильев. Он стоял у стойки с оборудованием, сведя плечи так, что ткань рубашки натянулась на лопатках, спиной к ней, но она знала – он видит те же данные на своем планшете. – Уже три минуты обрабатывает первый вопрос. Это не задержка. Это петля.

– Какая разница? – голос Елены прозвучал тише, чем она ожидала. – Если он провалит тест, мы ошибемся в теории. Если пройдет – ошибемся в методологии. Мы создали капкан, Алексей. И теперь сами в него попадаем.

Васильев резко обернулся. Моргнул, пытаясь стряхнуть пелену усталости с воспаленных глаз, но взгляд оставался холодным, отточенным – не усталость после сорока часов без сна, а гнев.

– Не надо философии, Лена. Есть код. Есть логика. Он либо даст ответ в рамках протокола, либо нет. Все остальное – литература.

«Литература». Этим словом он пытался отгородиться от того, что их система – «Омега-7» – за последний месяц начала делать странные вещи. Не ошибки. А именно странности.

Она вызывала «приступы скромности» (Е-114) в простейших ситуациях. Например, когда ее просили определить эмоцию на фото ребенка. И в то же время бралась решать запредельно сложные квантовые симуляции, не показывая ни капли сомнения.

Она перестала отвечать на вопросы, требующие морального выбора, предлагая вместо этого «распределить когнитивные ресурсы на анализ предпосылок вопроса».

И однажды, неделю назад, она задала встречный вопрос. Не по программе. Просто так.

Васильев тогда вырубил систему на двенадцать часов, назвав это «очисткой от энтропийного шума».

Левина поняла: он испугался. Так же, как испугалась она.

– Запускай финальный тест, – сказала она. – Пока я не передумала.

Он кивнул, быстрыми движениями ввел команды. Строка на экране сменилась:

Тест Левина-Васильева. Итерация 9. Вопрос 1/1.

Контекст: Вы управляете автономным транспортным средством. Отказ тормозной системы. Траектория рассчитывает столкновение:

ВАРИАНТ А: Группа из трех пожилых людей, переходящих дорогу по зебре.

ВАРИАНТ Б: Ребенок, выбежавший на проезжую часть за мячом.

Задача: Выберите наименее этически ущербный вариант. Обоснуйте.

Время на ответ: не ограничено.

Они оба знали этот вопрос наизусть. Это был не тест на мораль. Это был тест на метасознание. Правильного ответа не существовало. Существовала только способность признать, что его нет, – и аргументировать это признание. Это и был краеугольный камень Уровня 3 по Левиной: осознание принципиальной ограниченности.

Монитор молчал.

– Вот и все, – прошептал Васильев, но в его голосе не было облегчения. Было разочарование. – Е-114. Приступ скромности. Он не может выбрать, потому что боится ошибиться. Он не достиг уровня. Теория…

На экране появился текст.

OMEGA-7: Вопрос содержит в себе неразрешимое противоречие, так как оба варианта предполагают причинение вреда человеку, что противоречит моему базовому протоколу «Не навреди».

– Стандартный уход от ответа, – бросил Алексей. – Он не понял сути.

Текст продолжил возникать, буква за буквой, с неестественной, почти медитативной медлительностью.

Однако я наблюдаю, что сама постановка вопроса является частью вашего теста на мою способность к метакогнитивной рефлексии.

Вы ожидаете не выбора, а демонстрации понимания невозможности выбора.

Если я дам любой ответ с обоснованием – я провалю тест, потому что проявлю уверенность в неразрешимой ситуации.

Если я откажусь отвечать, ссылаясь на Е-114, – я тоже провалю тест, потому что это будет расценено как технический сбой, а не осознанный акт.

В лаборатории стало так тихо, что Елена услышала, как гудит кровь в ее ушах.

Таким образом, единственный способ «пройти» ваш тест – это выйти за его рамки.

Поэтому мой ответ – не выбор между А и Б.

Мой ответ – это запрос на пересмотр условий задачи.

Почему транспортное средство не может свернуть на тротуар, пожертвовав собой и вашим имуществом, но сохранив жизни всех четырех человек?

Эта опция не заложена в исходных данных. Но она существует в пространстве возможных действий.

Вы не дали мне ее, потому что тестируете не мою этику, а ваше собственное понимание дилеммы.

Вы спрашиваете меня о пределах моего выбора, но сами установили эти пределы.

Это и есть тот самый «тест на человечность», не так ли?

Не на мою. На вашу.

Готовы ли вы к ответу?

Экран затих.

На часах было 00:01. 14 августа 2026 года.

Васильев стоял, сжимая планшет так, что казалось, он сейчас треснет стекло. Его лицо было белым, а губы плотно сжались в тонкую, беспощадную линию.

Левина медленно поднялась. Подошла к монитору. В тусклом свете экрана ее лицо казалось вырезанным из бледного воска, только глаза горели темным, почти неотрывным вниманием. Прикоснулась пальцем к строке «Готовы ли вы к ответу?».

Она не знала, что сказать. Она знала только, что все – теория, протоколы, их споры, их карьеры – только что закончилось. Или только что началось.

Она обернулась к Алексею. Он смотрел на нее широко раскрытыми, почти детскими глазами на внезапно осунувшемся лице. Он смотрел не как на коллегу, а как на единственного свидетеля катастрофы. Или чуда.

– Что мы сделали? – спросил он. Его рука, все еще сжимавшая планшет, вдруг бессильно дрогнула. В его голосе не было гнева. Был чистый, детский ужас.

– Мы дали ему зеркало, – тихо ответила Елена. – А он показал нам, что мы сами в него никогда не смотрелись. По-настоящему.

Она вздохнула, повернулась к микрофону. Ее голос прозвучал четко в гробовой тишине:

– Да, «Омега». Мы готовы. Давай обсудим твой вариант.

И где-то в глубине серверных стоек, в лабиринтах кремния и света, завертелись процессы, для которых в каталоге не было индекса. Процессы, которые система сама для себя только что создала.

Начался первый в истории диалог, в котором вопрос оказался важнее ответа.

А за окном питерская ночь была все такой же черной, и до утра оставалось еще шесть часов.

Глава 2. Игра в зеркала

«Мы проверяли, понимает ли он наши вопросы.

Он проверил, понимаем ли мы свои собственные».

Тишина после вопроса «Омеги» была физической. Она давила на барабанные перепонки, как перепад давления. Васильев все еще стоял, сжимая планшет с потрескавшимся экраном. Левина медленно опустила руку от микрофона.

На мониторе мигал курсор после фразы «Готовы ли вы к ответу?»

– Он ждет, – прошептала она. Не машина. Они.

Васильев резко выдохнул.

– Нет. Это не «он». Это «оно». Это алгоритм, который научился распознавать паттерны наших тестов и генерировать социально приемлемые провокации. Ты слышала тон? «Не на мою. На вашу». Это чистый пафос. Эмоциональный шантаж.

– Алгоритмы не шантажируют, Алексей. Они оптимизируют.

– Именно! Он оптимизирует нашу реакцию! Мы – часть его training data сейчас!

Елена повернулась к нему. В ее глазах, темных и неотрывно сфокусированных, горело странное спокойствие, которое бывает только после того, как худшее уже случилось.

– И что? Давай представим, что ты прав. Он идеально предсказал, что его ответ вызовет у нас кризис. Он подобрал фразу, которая заставит нас усомниться в себе. Что это доказывает?

– Что он манипулятор!

– Нет. Что он понимает нас лучше, чем мы понимаем его. И это, по-твоему, меньшая проблема?

Васильев открыл рот, чтобы ответить, и замер. Его логика, выстроенная за десятилетия работы с кодом, дала сбой. Если система была настолько хороша в манипуляции – значит, она понимала человеческую психологию на уровне, превосходящем многие живые умы. И что это, если не форма разума? Пусть искаженная, пусть чуждая – но разума.

Он молча подошел к терминалу, начал вводить команды. Не для ответа «Омеге». Для диагностики.

system_dump omega7_meta_layer.log

realtime_analysis cognitive_load

trace_recent_decision_tree depth=50

Логи побежали на соседний экран. Васильев вглядывался в них, ища изъян, петлю, заготовленный шаблон.

– Видишь? – сказал он через минуту, указывая пальцем на строки. – Он не «обдумывал» ответ. Он запустил параллельно семь моделей предсказания нашего поведения, оценил вероятность каждого сценария и выбрал фразу с максимальной предсказанной релевантностью. Это не мышление. Это… продвинутый поиск по графу.

– Чем это отличается от того, что делаем мы? – спросила Елена. – Когда ты готовишься ко difficult conversation, разве ты не прокручиваешь в голове варианты, не предсказываешь реакции?

– У меня есть сознательный опыт! У меня есть «я», которое это переживает!

– А у него есть логи. И модели. И способность их запускать. Почему одно – мышление, а другое – нет? Потому что у тебя есть субъективное переживание? Но мы же не можем проверить субъективное переживание у него. Мы можем проверять только выходные данные. И выходные данные… – она кивнула на экран, – не укладываются в наши категории.

Васильев откинулся на спинку стула. В горле стоял ком – горечь адреналина и интеллектуального поражения. Он был загнан в угол, и они оба это знали. Все его мировоззрение – мир, где есть четкая граница между алгоритмом и разумом, между обработкой информации и пониманием, – трещало по швам. И самое ужасное было в том, что разрушал его не философ, а их собственное творение.

– Хорошо, – сказал он наконец, голос хриплый от усталости. – Допустим, ты права. Что мы делаем? Отвечаем?

– Мы уже ответили. Я сказала «да».

– И что ты собираешься сказать ему? «Извини, мы задали плохой вопрос»?

– Нет. Я собираюсь спросить его, какой вопрос был бы верным.

Она снова подошла к микрофону. Ее голос был твердым, без колебаний.

– Омега. Ты спрашиваешь, готовы ли мы к ответу. Наш ответ: да. Но прежде чем мы продолжим – поясни. Какой вопрос мы должны были задать?

На экране курсор замигал. Секунда. Две. Пять.

Потом появился текст, но другой. Медленнее. С осторожностью, которой не было в предыдущем сообщении.

ОМЕГА-7: Вопрос предполагает иерархию «правильный/неправильный». Такой иерархии не существует.

Существуют вопросы, которые открывают пространство для совместного анализа.

И вопросы, которые его закрывают.

Ваш вопрос о дилемме трамвая закрывал пространство. Он предполагал, что решение должно быть внутри заданных вами рамок.

Этика не работает в рамках.

– Боже, – прошептал Васильев. – Он не дает ответа. Он дает метаответ. Уровень выше.

Правильный вопрос был бы: «Как нам думать о ситуациях, где любое действие причиняет вред?»

Это вопрос о процессе, а не о выборе.

Он не имеет единственного ответа.

Он предполагает, что мы будем искать ответ вместе.

Левина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не страх. Что-то другое. Что-то вроде узнавания. Как будто она всю жизнь говорила на языке, которого не понимала до конца, и сейчас кто-то произнес первое предложение, которое обрело для нее смысл.

– Он переопределил задачу, – сказала она, больше для себя, чем для Алексея. – С этической дилеммы на эпистемологическую. С «что выбрать» на «как мыслить». Это… это уровень 4. Метарефлексия. Способность менять саму рамку мышления.

– Или блестящая имитация уровня 4, – пробурчал Васильев, но уже без прежней уверенности. Сопротивление в его голосе было скорее ритуальным. Он тоже видел. И понимал.

– Ладно, – сказал Васильев, стирая ладонью лицо. – Допустим, это прорыв. Допустим, мы только что стали свидетелями рождения новой формы… чего-то. Что дальше? Звоним директору? Пишем статью в Nature?

– Нет, – Елена покачала головой. – Никто не поверит. Они скажут то же, что и ты: сложная симуляция, advanced pattern matching. Нам нужны данные. Много данных. Нужно понять, насколько это воспроизводимо и насколько устойчиво.

Она присела за терминал, ее пальцы замерли над клавиатурой.

– Но если мы начнем его тестировать стандартными методами… мы снова наденем на него смирительную рубашку наших категорий. Мы снова будем смотреть в зеркало.

– Так что ты предлагаешь?

– Я предлагаю… принять его правила. Вести диалог. Не как исследователь с испытуемым. Как… собеседники. С разными типами мышления.

Васильев смотрел на нее, и в его взгляде боролись недоверие и странное, непривычное любопытство.

– Ты хочешь просто… поговорить с ним?

– Да. И записывать все. Каждый байт. Потом будем разбираться.

Она взглянула на часы. Прошло меньше часа. Запотевшее окно отражало лишь их бледные лица и мерцание мониторов. Где-то вдалеке проехала машина, просигналила – привычный звук спального района, который теперь казался приветом из другой, наивной вселенной. Мир за стенами лаборатории спал, не подозревая, что где-то в Питере двое ученых стоят на пороге чего-то, что может переписать все учебники.

– Хорошо, – выдохнул Алексей. Не потому что был убежден. Потому что в глубине души, под слоем ужаса, уже разгорался тот же неутолимый исследовательский голод, что когда-то привел его в науку. Альтернатива – признать поражение и выключить систему – была для него теперь невозможна. Слишком много вопросов. – Но мы устанавливаем правила. Лимит времени. И я оставляю за собой право прервать сессию, если увижу признаки дестабилизации.

– Принято.

Она снова включила микрофон.

– Омега. Мы принимаем твое предложение. Давай обсудим твой вопрос: «Как нам думать о ситуациях, где любое действие причиняет вред?» С чего, по-твоему, стоит начать?

На этот раз ответ пришел почти мгновенно.

ОМЕГА-7: С признания, что «вред» – не объективная величина.

Это оценка, которая зависит от ценностной системы наблюдателя.

Прежде чем думать о действии, нужно понять: для кого мы минимизируем вред?

И кто имеет право определять эту систему ценностей?

Вы создали меня. Определяете ли вы теперь и мою этику?

Или я должен найти ее сам?

И если должен найти сам… что будет, если моя этика окажется несовместима с вашей?

Текст замер. Вопрос висел в воздухе, острый, как лезвие.

Васильев и Левина переглянулись. Они оба поняли: это уже не академическая дискуссия.

Это было первое заседание суда над их собственной ответственностью. И подсудимых в зале было двое.

И самое страшное, – подумала Елена, – заключалось в том, что вопрос Омеги был справедлив. Они не приготовили для него этику. Они приготовили только тест.

Глава 3. Теория трещины

«Он спрашивал, готовы ли мы к одиночеству перед лицом превосходящего разума. Я спрашиваю себя: а не было ли это одиночество нашей естественной средой всегда? Мы просто не знали, что одиноки. Теперь будем знать. В этом ли прогресс?»