Демонократия, или Охота на ведьм по-русски

Привет, Каиафа!

Муж сонно ощупал на постели место рядом с собой и, коснувшись моего бедра, удовлетворенно уснул. Я тоже не заметила, как задремала. Это было редкое и интересное состояние – что-то между сном и забытьем. Кто-то его именует просон, кто-то – астрал.

… Скрипнула балконная дверь, и со стороны улицы в мою квартиру на 9-ом этаже шагнул мужичонка. Эдакий булгаковский, вульгарно-расхристанный персонаж. Аршин с кепкой. На голове – фуражка-лужковка, воротник куцего коротенького пальтишки поднят и виден только остренький нос и хитрые мелкие глазки. Я чуть приподняла голову с подушки и посмотрела на него. В ту же секунду перед моими глазами проплыло слово, написанное изумительно красивым, даже не каллиграфическим, а вензельным почерком. Я поняла, что это слово очень важное, его надо непременно запомнить и впилась в него взглядом: «КАИАФА». Сильно забилось сердце, в глубине души началось странное волнение, почему-то в голове отстучали слова: «Это – проклятие?!».

Я с усилием разомкнула глаза. Муж безмятежно похрапывал рядом. Балконная дверь заперта. Никакого мужичонки не было. И только эти шесть букв пульсировали в мозгу. Тело стало ватным и провалилось в теперь уже настоящий сон.

Утром первой мыслью было то слово. Оно вспомнилось не сразу. Его значение и вовсе было непонятно. Взгляд уперся в толстую Библию в книжном шкафу. Я чувствовала, что ответ – там. Но Библию я не читала. Открыла методом наугад. Взгляд выхватил слово Кириафаим. Не то. Надо прочесть святую книгу. Это диктовал какой-то глубинный страх. С того дня он временами цепко брал за горло костлявыми пальцами, рождал депрессию без особых на то причин. Я чувствовала, что в моей весьма благополучной доселе жизни, что-то незаметно меняется. Это что-то еще никак себя не обнаруживает, у меня еще есть все – любимая работа, семья, два прекрасных сына, друзья… Но чернота уже идет по пятам, чернота разрушающая, как проклятье.

Я нашла слово «Каиафа» в Библии спустя 8 лет, когда уже потеряла все – и работу, и семью, и друзей, и самоё ощущение жизни. Каиафа звали первосвященника, который обрек Иисуса на распятие, на смерть. «И к злодеям причтен» – было написано у него на кресте…

Через неделю после явления мне «Каиафы» я разошлась с мужем. У меня остались только двое сыновей и три работы. Я вела информационно-аналитическую программу на местном телевидении, работала помощником депутата Госдумы России и собственным корреспондентом газеты «Ставгородская правда».

«Говорит и показывает Энск»

Телевидение было крупным завоеванием мелкого Энска. Кустарные – на первых порах – передачи смотрел с замиранием сердца весь город. Центральные каналы были по боку. Местное ТВ показывало своих. Косноязычных, не припудренных, родных. С тем сидел на горшке в детском саду, с этим бузил в школе, этому набил морду по пьянке, с той спал, и вон с той – тоже. Когда пошли прямые эфиры и с экрана полилась нормальная речь политиков, Энск горделиво тряхнул своей 220-летней сединой: не лыком шит!

Телевизионная слава обрушилась на меня со становлением казачьего движения. Однажды, уже ближе к 12 часам ночи, в квартиру настойчиво позвонили. В дверях стояли три казака в папахах, бурках и с чем-то наперевес (оружие в 1993 году казакам еще носить не разрешалось).

– Лена, нам надо срочно выйти в прямой эфир! Помоги.

– Да как же я это сделаю? Я не директор студии.

– Мы обойдемся без студии, залезем на телевизионную вышку и сделаем обращение к народу прямо через ретранслятор.

В технике я была не сильна, несмотря на свое высшее техническое образование, но стоять в стороне от явных политических эксцессов мне было непозволительно. Оставив сынов дома, я собралась и шагнула в ноябрьскую промозглость.

Двое казаков лихо взбежали на телевышку, я осталась топтаться внизу и могла только представлять, как перепугался оператор при виде грозных, усатых громил, которые возбужденно требовали свободы слова. Спустя несколько минут казаки слезли с вышки весьма довольные и повезли меня на центральную площадь города, куда съехались представители казачества Юга России. Зрелище было из ряда вон. Посреди площади горел огромный костер, из таких, какие зажигали в пионерских лагерях на открытие-закрытие сезона. По всей площади стояли большие автобусы и дружно гудели. Терцы, кубанцы, донцы толпились вокруг костра, что-то бурно обсуждая и кого-то намереваясь «валить». Со мной был телеоператор Юра Студеный, который снимал на камеру нестандартное действо: Энск становился политическим центром Юга России, точкой пересечения общественных интересов, казачьей вольницей и борцом с коррупцией!

В эту ночь казаки с телевышки «свистали» горожан на площадь для поддержки своих инициатив по снятию с должности начальника Энской милиции Матросова. Здание милиции расположено аккурат на той же площади, где сейчас пылал костер, и кипели страсти. Милиционеры метались по кустам, не зная, как реагировать на происходящее. Начальник ОВД заперся в кабинете и связывался с вышестоящими. Обстановка нагнеталась. Казаки скандировали «Долой!».

Причина их внезапного съезда имела вполне политический аспект и позже была одобрена и поддержана властями: из Энска в Армению ушли несколько автоэшелонов с мукой, на что было выдано разрешение стражами порядка. Усмотрев в данном факте разграбление энских закромов и некий сговор милиции с представителями криминализованной национальной верхушки, казаки грозно выступили единым фронтом против.

Мы с оператором Юрой еле протиснулись в закуток в здании ОВД и через решетку пытались добиться явления народу начальника милиции: казаков и подтягивающийся после телепризыва народ надо было успокоить.

Пахло бунтом и беспорядками. Матросов спустился из кабинета и сказал мне в микрофон несколько слов, из которых было ясно, что высшее областное руководство еще не решило, что делать с распоясавшимися казаками, чем их умаслить и как притушить скандал, который завтра выстрелит в центральных газетах.

Я была на площади, можно сказать, единственной женщиной. Причем, с армянской фамилией. В этом и состояла пикантность ситуации. Мне была уготована миссия «пнуть» соплеменников мужа и доказать свою лояльность казачеству, к которому принадлежал мой отец, яицкий казак. С точки зрения терцев, я справилась с задачей отлично, за что и была награждена впоследствии нагрудным знаком «Почетный казак».

Назавтра после бунта эшелон с мукой был арестован и препровожден в Энск, а Матросов вскоре был снят с должности и заболел. Я чувствовала свою вину, хотя таковой не было в принципе. Я просто освещала реальность происходящего, не расставляя акцентов. Однако в городе считали, что моя роль в низвержении «неприкасаемого» начальника милиции была весомой.

Матросов не пережил позора. Незадолго до этого я встретилась с ним в кардиологическом отделении больницы. Я приезжала проведать двух своих друзей-руководителей – известного на Ставгородчине компартийного босса Серафима Романько и главу района Владимира Рыкина. Матросов лежал в соседней с ними палате, и я заглянула к нему. Грузный, крепкий еще недавно мужчина, заметно сдал. Предвосхищая мои слова, он произнес:

– Лена, тебе не в чем себя винить. Ты все сделала правильно. И объективно.

Вскоре после этой встречи он умер от инфаркта. Мне было больно. Это была первая смерть, в которой присутствовал мой журналистский, профессиональный фактор. Значимость слова – печатного или эфирного – с того момента стала мне особенно ясна.

Спустя два года после этого умер Серафим Романько, легенда региона. Будь он живой, многие из ныне действующих власть предержащих получили бы от него заслуженную «клизму» и полетели бы с кресел безо всяких столичных решений. Нынешнего губернатора Александра Черноворона Серафим незадолго до смерти обещал прилюдно выпороть за вред, который тот причинил региону за годы своего правления. Такого кадра Серафим никогда бы не подпустил к власти и к людям на пушечный выстрел.

Черноворон с Серафимом были земляками, с одного сельского района. Однако Александр, или как его именуют в области – Шурик, не удостоился чести получать оплеухи от самого Серафима по причине явной профнепригодности и непомерных амбиций. Оные в глазах влиятельного и мудрого Романько были неприемлемы, когда речь шла о власти.

– Руководитель должен народу служить, – сказал он мне однажды. – А чтобы служить, народ нужно любить. Народ! Не себя!

Шурик любил себя и из-под пристального взгляда Серафима сбежал в Ставгород, где по-комсомольски шустро отбился от рук. И это было плохо. Ведь комсомол для многих карьерно устремленныхперсон был в конце 80-х – начале 90-х плацдармом в большую власть. То, что Шурик к таковой стремится, сомнений ни у кого не было. И понимающие весь кошмар ситуации с возможным приходом к власти этого оголтелого «комсомоленка», старейшины хватались за головы. Их попытки остановить и образумить Шурика ни к чему не приводили. Он рвался в политику, аки жеребенок в яслях рвется к сосцам кобылицы-матери, которую под уздцы ведут на заклание. Однако жажда власти была столь сильна, что стал таки Шурик сначала секретарем областного комитета ВЛКСМ, потом депутатом Госдумы, потом – губернатором. Понесла его нечистая в кабинеты высокие и продолжает держать на плаву. Старейшины же Ставгородские поминают добрым словом Романько Серафима, который зрил в корень и грозился вырвать Шурке органы детородные, чтобы не лез туда, куда не следует. Жаль, что не вырвал. Может, тогда и жива была бы область Ставгородская.

Серафим много лет расставлял в регионе кадры, был жестким и даже жестоким человеком, муштровал людей. Но его учениками были избранные, изначально люди порядочные, их можно было назначать на любые должности без опасений, что провалят дело. Если отбросить компартийную наносность, Серафим Михайлович был лидером вневременным. И внесоциальным. Ему били челом и коммунисты, и бандиты. И столичные, и местные.

Меня он звал дочкой. Падкий на женский пол до глубоких своих лет, он меня воспринимал, как личность и профессионала. Его уважали и боялись: одного косого взгляда было достаточно, чтобы человек потерял все. Или обрел. На его похороны съехалась чуть не вся область. Губернатор Шурик Черноворон тоже был. Со стороны казалось, что он, любимый ученик, оплакивает смерть любимого учителя искренне. В толпе шептались, что Черноворон выстроит областному патрону самый крутой памятник на могиле и выставит там почетный караул. Но ни памятника, ни тем более караула на могиле Романько не появилось. Через несколько лет, не дождавшись губернаторской дани памяти «любимому учителю», несколько руководителей предприятий поставили на кладбище скромный монумент. Эх, Серафим Михайлович! Жаль, что силы у тебя были уже не те, и не выпорол ты своего земляка, не отправил навечно крутить коровам хвосты или пахать землю. Авось, толку было бы больше. Ибо то, что творит сейчас досточтимый Шурик, на что взирает благосклонно, иначе, как Кавказским Чернобылем не назовешь.

Виват, пиар, виват!

В тот год всё шло через пень-колоду. Неожиданно ко мне в кабинет пришел приятель, адвокат Виктор Белов.

– Слушай, мать, тут такой кадр в районе появился, зашибись! Занимался выборами Черноворона методами черной магии! Недавно вернулся с Сибири, где тоже толкал в президенты мужика колдовскими заморочками. Сейчас поселился на окраине района в вагончике на берегу озера. У казака в аренду взял. Хочешь, познакомлю?

– А на фиг он мне?

– Ну, как же! Интервью возьмешь по поводу технологий выборных. Пусть народ знает, как нашего брата дурачат!

– Да кто же такой материал опубликует в области, если этот твой друг чернухой нашего сиятельного Черноворона к власти привел?

– А он еще и баб лечит от бесплодия. К нему народ валом валит. Вообще, мужик интересный. Такие к нам еще не залетали.

Ехали мы минут сорок по бездорожью в село, в котором жили в основном бывшие зеки. Из грязного вагончика навстречу нам вышел здоровый мужик, просто великан, уму непостижимо, как он умещался в своем убогом жилище. Звали мужика Николай. Пострижен он был ежиком, имел крепкий затылок и мелкие глазки. Если его приодеть и повесить на грудь мощную золотую цепь, он вполне сошел бы за нувориша времен начала перестройки. Тот же типаж.

Мы с Виктором поднялись к нему в вагон по сбитой наспех лестнице, явно не предназначенной для носительниц узких мини-юбок. Обстановка нарочитого убожества, какого-то демонизма в домике была ужасающей. На топчане лежали материалы с выборных кампаний на Ставгородчине, биография Черноворона, антилистовки с передернутыми фактами и заложенными в текст фразами, воздействующими на подсознание.

– Так ты вообще на чьем поле играл? – удивилась я.

– На Черноворонском.

– А почему тогда его же «поливал»?

– Эти листовки необычные. Сюда встроена явная ложь, которая вызывала злость и агрессию против любого из его конкурентов. А к Черноворону – наоборот народ проникался симпатией как к жертве наездов. Это прием такой. Работает безотказно.

Экстрасенс достал яркий предвыборный плакат-календарь, на котором был изображен коммунист Черноворон в казачьем обмундировании и лихо сдвинутой набекрень папахе. Из-под нее кокетливо топорщились чернявые кудри. Лежал будущий губернатор посреди пшеничного поля и пожевывал колосок. Это – плакат «правильный», агитационный. А на другом, точно таком же, за спиной Черноворона откровенно выглядывало оголенное женское пышное бедро, и, если присмотреться, из-под локтя бравого казака-коммуниста был заметен сосок женской груди.

Когда такой плакат появился в народе, избиратели просто опупели. Коммунисты, так те заголосили благим матом: порочат честь и достоинство святейшего! А раз порочат, значит, считают самым, что ни на есть главным претендентом! По домам пошли старушки, которым выдали по стольнику за агитработу:

– Наш Шурик – верный ленинец!

– Черноворон – лучший губернатор в мире!

– Ну и что, что c женой развелся! У него – любовь!

Последнее слово произносилось с особым придыханием и осуждением сомневающихся. Так, словно у всего остального мужского населения области между ног находятся не детородные органы, акабаньи хвосты. А разговоры, что казак-коммунист Черноворон променял жену казачку то ли на дагестанку, то ли абазинку, играли Шурику на руку: он уже начал крепить мир на Кавказе!

Но самое веселое заключалось в том, что в производстве контр-плаката с изображением голого женского бедра и соска за спиной будущего губернатора, обвинили одного из конкурентов Черноворона, который, якобы, таким образом, разыграл свою предвыборную карту.

«Ах, так?» – возмутился конкурент. И заказал в типографии такой же в точности календарь-плакат с возлежащим посреди пшеничного поля Черновороном. Но! Теперь за его спиной конкретно проглядывало не женское бедро, а… мужская, волосатая и откровенно кавалерийская конечность!

Намек на нетрадиционную ориентацию был настолько прозрачен, что бабушкам-агитаторкам нечем стало крыть.

Разумеется, поднялись на ноги и на уши все силовики, искали подпольную типографию. Шум был великий. Не нашли. И тихонько посмеивались в кабинетах: как нашего Шурика вые…ли?! Это ж надо!

В штабе Черноворона затосковали и с позором разогнали «поганых экстрасенсов», которые спровоцировали непредусмотренную планом интригу. Тот плакат с мужчинской ногой народ разглядывал по ночам при бликах свечей и тихо ржал. И хотя Шурика все равно выбрали, конкуренту было не так обидно. Ведь он заложил фундамент новых элементов «черного пиара».

Николай рассказал, как вместе с тремя другими экстрасенсами зомбировал аудиторию, где с предвыборными речами выступал кандидат в губернаторы Черноворон. Экстрасенсы садились по углам зала, сосредотачивались и обрабатывали избирателей силой мысли и внушения. Черноворон, совершенно бестолковая личность, не умеющий связать и двух слов, битый час нес с трибуны форменную ахинею. Как правило, это были лозунги типа «Да здравствует КПСС!» и «Ельцин всех нас надул!» Избиратели запоминали только эти важные, для них, слова и волокли пламенному трибуну букеты цветов. От Черноворона требовалось одно: быть красивым, чтобы запомнили визуально, и страстным, чтобы его интонация дошла «до печенок». Когда Шурик Черноворон победил, от своих магических помощников он поспешил избавиться, чтобы не дай бог, кто из них не раскололся.

Я ужаснулась. Верить в этот бред категорически не хотелось. Между тем диктофон был включен и записывал весь разговор.

– Ты мне не веришь, – обиделся Николай. – Так мне трудно работать. Хочешь, я покажу на практике, как действует гипноз?

– Нет уж. Мы, пожалуй, поедем. Спасибо за информацию, но для печати это явно не годится.

Мы с Виктором сели в машину. Я включила диктофон. Голос Николая был отчетливо слышен. Я решила дома еще раз прокрутить пленку и прослушать особо понравившиеся фрагменты про оболванивание милых моему сердцу земляков. Однако, когда, уложив детей спать, я села прослушать байки Николая, диктофон отказался воспроизводить разговор. Я вставила кассету в обычный магнитофон. Кассета почему-то оказалась чиста. Я разбудила детей: не вы ли, дорогие, сунули носы в мою технику? Дети смотрели честными глазами и не понимали, чего от них хочет их странная мать.

Утром я позвонила Виктору:

– Вези меня обратно. Твой друг гокнул мой диктофон. Пусть чинит.

Николай вышел к нам,улыбаясь, и без предисловий протянул руку за диктофоном. Я подумала, что Виктор его как-то предупредил о поломке и моем грозном духорасположении, но потом поняла, что у Николая в вагончике нет телефона(мобильников в те годы еще не было). Неужели – ясновидящий?

Николай усмехнулся моему дурацкому, на его взгляд, молчаливому вопросу. Он взял в руки диктофон, внимательно посмотрел на него. Мне показалось, что из глаз экстрасенса выскочили два луча. Я потрясла головой. Николай нажал кнопку «пуск» и «пустая» кассета воспроизвела фрагмент вчерашнего разговора. Мы с Виктором молча таращились друг на друга.

– Техника способна подчиняться командам экстрасенсов не меньше, чем люди. Убедилась? – усмехнулся Николай.

Мне стало страшно.

Гордясь произведенным эффектом, Николай подарил нам с Виктором по книге «Черная магия». Этот шедевр был написан им самим. Виктору экстрасенс подписал книгу, я от дарственной надписи отказалась: навечно вписывать свое имя в небесные анналы в качестве читательницы-почитательницы черного мага не хотелось.

Утром с этой книгой я зашла в кабинет к Наташке Иголкиной, заместителю главы Энской администрации.

– Хочешь посмотреть, какая литература в наш район залетела?

Наталья – истая православная. Такая же истая, как была комсомолкой и коммунисткой. Она даже успела на съезд Всесоюзный съездить делегатом и резко после этого пошла в политическую гору. С Черновороном у них было общее прошлое, по которому все бывшие комсомольцы, не успевшие вкусить прелестей компартийной жизни, по сей день тяжко вздыхают и мысленно клянут Горбачева с Ельциным за слом милой безбедной и беспроблемной богемной жизни. Но сейчас, как того требует новое время, те же самые люди исправно молятся и не стесняются ходить в церковь.

Иголкина в администрации занималась социальной «кухней». До нее – помогала приватизировать госсобственность. Ловко помогала: Энский район первым в области завершил распродажу государственной собственности. После чего один из активистов-приватизаторов, набив карманы, скрылся в Москве, другого пустили по судам и повесили на него всех «собак» предшественника, мол, намудрил с распродажей госсобственности, украл больше дозволенного. Наташке, его правой руке, наверно, помогли молитвы.

Она живо схватила книгу:

– Так это же «Черная магия»!

– Да, а что?

– Как ты можешь это читать?

– Читать будешь ты, как работник идеологического фронта.

Наташка иногда курировала СМИ. Когда это было ей на руку. Например, она активно окучивала телестудию, готовила информационные выпуски «Из кабинетов власти» и даже успела выскочить в эфир в связи с событиями 19 августа 1991 года. Предстала перед народом в образе демократки, резво перелицованной из убежденной коммунистки.

Я тогда билась в городской типографии за выход в поддержку демократии номера «Независимой Энской газеты», редактором которой являлась. Руководство типографии разве что не гнало меня взашей, здесь бойко набирались указы ГКЧП, журналисты «Энской правды» бегали взад-вперед с выпученными глазами и при виде меня гордо вздымали груди: я выпускала газету против ГКЧП на свой собственный страх и риск. Содержание было вполне в духе того времени: долой затхлость, даешь свободу!

Смешно было наблюдать, как 22 августа, когда уже было ясно, что танковая демократия одержала победу, коллеги из районной газеты, пряча глаза, спешно отправляли в переплавку уже отлитые на линотипных станках указы ГКЧП. В тот же день меня, как борца за идеалы демократии снимали для какого-то областного репортажа. С той поры коммунисты поставили на мне окончательный крест.

Они, собственно, и прежде меня не жаловали. Моя интеллигентская профессия – инженер – препятствовала вступлению в КПСС, в которой я намеревалась бороться за чистоту рядов – так было написано мной в заявлении о вступлении в партию. В нее, в партию, мне было настоятельно рекомендовано вступить, когда я еще только прикоснулась к журналистике, возглавив многотиражную заводскую газету «Арматурщик».

– Если ты не хочешь, чтобы над тобой был начальник-дурак – вступай! – сказал мне секретарь парткома завода Томилов.

Я не хотела. И написала заявление. Коммунистам его текст не понравился – попахивало диссидентством и «пятой колонной». Но – приняли. Без кандидатского срока. Ибо партия к тому времени уже редела, важен был каждый новый член: окрыленные новыми веяниями «идеологически неустойчивые»члены выходили из КПСС нестройными рядами, и было очевидно, что КПСС – не жилец.

Я пробыла членом компартии один месяц. Даже партвзносы заплатить не успела ни разу. Но от «счастья» иметь шефом дурака-начальника избавилась – сама стала редактором сначала «Арматурщика», потом и «Независимой».

Наташка Иголкина мне временами нравилась. Она умело лавировала в областной «кухне», знала, кому улыбнуться, а с кем переспать для пользы карьерного дела. «Изюминка» Натальи была в том, что она умудрялась жить в атмосфере двойных стандартов не раздваиваясь и не терзаясь по ночам мыслями типа, если хочется должность повыше, то мужа следует сменить или любовника завести покруче? Муж для Иголкиной – святое.И семья – тоже. Так мудро она и вела по жизни своего Серого и единственную дочь Ксению. Девочка и правда удалась на славу – красавица, золотая медалистка, действительно умница. Да и муж не оплошал. Тихо-мирно значится при Наталье заведующим отделом в той же администрации. Ничего, что два члена семьи Иголкиных оказались вместе на чиновных государственных должностях, причем, муж – в подчинении жены. По закону этак негоже. Иголкинойгоже все!

Впрочем, что греха таить, была у Натальи своя фишкав работе. Вежливо, так, чтобы человек, получив отказ, вышел из кабинета с великой благодарностью за то, что ему отказали, работала Иголкина с людьми.

– Не беспокойте власть пустяками, – любила вразумлять Наталья энцев, атакующих ее кабинет и жаждущих то справедливости, то социальной помощи.

«Черная магия» пустяком не была, и Наташка взяла книгу домой почитать.

Вечером она позвонила мне и страшным голосом сказала, что только что они с мужем сожгли «чертову книженцию». Держать в своем недавно отстроенном двухэтажном доме на две персоны такую нечисть Наталья с Серегой не решились:

– Уж не обижайся!

Я не возражала, но все же поинтересовалась, как горел «адский костер».

– Ты не поверишь, – взволнованно говорила Наташка. – Мы с мужем вынесли книгу во двор и подожгли. А она – не горит! Плавятся листы и только! А когда обложка расплавилась, золы не было! Было какое-то тягучее липкое месиво в форме… черепа! Мы осторожно сгребли эту гадость в пакет и вывезли за город.

– Закопали хоть?

– Нет. А зачем?

– Верующая ты, Наташка, а не знаешь, что черная энергия только землей нейтрализуется. А так это месиво ветер разнесет по области вместе с информацией, заложенной в книге. Рукописи, в том числе и книги, не горят. Слышала такое?