История моего пленения индейцами Сиу

Глава III

Спасение моего мужа — Погребение убитых — Прибытие выживших на Дир-Крик — Несвоевременный бал

Когда индейцы произвели свой роковой залп в середину нашей маленькой компании, в то время как те еще готовились оказать им гостеприимство и накормить ужином, мой муж находился на некотором расстоянии от места ужаса; но, пораженный неожиданными выстрелами, он поспешно огляделся, увидел бледные, объятые ужасом лица своей жены и ребенка, а также падение преподобного мистера Шарпа с фургона, когда тот тянулся за сахаром и другими продуктами, чтобы умилостивить наших диких гостей. Безнадежность ситуации леденила его сердце. Он отложил свое ружье, чтобы помочь в приготовлении пира, и тщетность борьбы в одиночку против такой толпы взбешенных демонов была слишком очевидна. Его единственная надежда, и то очень слабая, заключалась в том, что индейцы могли пощадить жизни его жены и ребенка, чтобы получить выкуп. С этой надеждой он решил предпринять усилия для спасения собственной жизни, чтобы впоследствии иметь возможность попытаться спасти нас, либо с помощью преследования и хитрости, либо выкупа.

В него стреляли, и оперенные стрелы со свистом пролетали мимо, некоторые пронзили его одежду. Он видел, как упал мистер Уэйкфилд, и знал, что тот ранен, если не убит. Мистер Лаример промчался мимо него в своем бегстве к спасительному лесу неподалеку.

Мистер Келли тогда бросился в высокую траву и полынь, где и укрылся, чему способствовала быстро надвигающаяся темнота. Почти не смея дышать, с умом, истерзанным мучительными страхами за судьбу жены и ребёнка, ему чудились их крики о помощи, и в какой-то момент он решил броситься к ним на выручку или умереть вместе с ними; любая участь казалась лучше таких мучительных сомнений. Но, осознав в конце концов полную безнадежность попытки спасения и зная, что у индейцев иногда в обычае щадить жизни взятых в плен белых женщин и детей ради выкупа, он вновь решил, если возможно, спасти свою собственную жизнь, чтобы посвятить все свои силы и остатки состояния, которые дикари еще не успели у него отнять, делу спасения жены и ребенка.

Лёжа в своем опасном укрытии, он видел, как тьма медленно окутывала холмы, смыкаясь над сценой убийства и разорения, словно занавес милосердия, опущенный, чтобы скрыть ужасное зрелище. Он слышал звуки ломаемых и разбиваемых ящиков и голоса индейцев, перекликающихся друг с другом; затем наступила кульминация его ужасного ожидания. Индейцы снова сели на лошадей и, подняв ужасную боевую песнь, затянули ее зловещие ноты, отправляясь в путь через холмы и унося с собой его тоскливые мысли. Перо бессильно описать ту агонию, которую он пережил в те страшные мгновения.

Всё ещё боясь пошевелиться в темноте, он различил шаги рядом с собой и по крадущейся поступи понял, что это шаги индейца. Затаив дыхание, он прижался к земле, ожидая каждое мгновение удара томагавка и блеска скальпирующего ножа, когда, как ни странно, ядовитая змея пришла к нему на помощь, и дикарь бежал от неё. Огромная «гремучка», одна из многих, коими кишат те края, подняла свою изогнутую шею прямо рядом с мистером Келли и, выставив ядовитые клыки, издала предупреждающий треск хвостом-погремушкой. Крадущийся индеец встревожился этому звуку; другие змеи, встревоженные за безопасность своего потомства в норах вокруг, повторили его, и дикарь, зная, что продвигаться дальше — верная смерть, отступил, оставив моего мужа в безопасности там, где он укрылся; ибо, хотя он, должно быть, лежал рядом с отвратительной рептилией, он не пострадал, и больший ужас перед врагом-человеком сделал его почти равнодушным к опасностям окружения.

Осторожно он выполз из сорняков и травы и, поднявшись на ноги невредимым, быстро двинулся в восточном направлении. Ему пришлось уйти далеко в холмы, чтобы избежать дикарей, и, пройдя много миль окольным путем, он наконец добрался до большого обоза, с которым ранее укрылась та маленькая группа, за которой я видела погоню.

Они уже объединялись с другими обозами для обороны и не решались присоединиться к мистеру Келли, хотя он горячо умолял о помощи, чтобы отправиться на выручку своим друзьям и семье, если кто-то из них еще остался в живых.

Вскоре к ним присоединился темнокожий Энди. Он прибежал в сильном возбуждении и уже собирался сообщить, что вся компания перебита, как к радости своей обнаружил мистера Келли.

Весть о резне вызвала великое смятение и тревогу, и страх за личную безопасность помешал кому-либо присоединиться к моему несчастному мужу в попытках спасти его жену и ребенка или помочь его пропавшим спутникам.

Обоз не двигался вперед, пока к нему не присоединились многие другие по дороге; и даже тогда принимались все меры предосторожности для обеспечения безопасности и предотвращения внезапного нападения. Женщины во многих случаях сами управляли упряжками, чтобы их мужья или отцы не были застигнуты врасплох; оружие было в руках каждого мужчины, и бдительные глаза были устремлены на каждый утес или ущелье в ожидании атаки.

Немного времени и пути привели их к первому месту убийства, где они нашли тело спутника того человека, который так удачно спасся со своей семьей. Они положили тело в фургон и продолжили путь к тому страшному месту, где произошло избиение нашей группы.

Фургоны все еще стояли на месте, а перья, мука, остатки многого, что было лишь наполовину уничтожено, были разбросаны по земле.

Мистер Келли, с неуверенными шагами, поддерживаемый сильной рукой Энди, был среди первых, кто обыскал это место; его стресс из-за неизвестной судьбы его семьи гнал его вперед, хотя он боялся думать о том, что это кровавое место может ему открыть.

Были обнаружены тела мистера Шарпа, мистера Тейлора и нашего темнокожего слуги, Франклина, лежащие там, где они упали. Бедный Фрэнк был поражен стрелой, которая пронзила обе его ноги, скрепив их вместе, и в таком состоянии был добит безжалостными негодяями, размозжившими ему череп.

И мистер Шарп, и мистер Тейлор оставили дома большие семьи, чтобы оплакивать их утрату. Мистер Лаример подошёл с раной от стрелы в руке. Он провел ночь, пытаясь ускользнуть от своих преследователей-дикарей, и был очень утомлен и изможден, а также сильно опечален судьбой своей жены и сына, крепкого мальчугана лет восьми-девяти.

Но мистера Уэйкфилда нигде не было видно. После непродолжительных поисков в кустарнике, на расстоянии четверти мили от места нападения, они обнаружили его еще живым, но пронзенного тремя стрелами, которые он тщетно пытался извлечь, сумев вытащить лишь древки, но оставив стальные наконечники глубоко в теле. Мистер Келли взял его к себе и ухаживал за ним со всем возможным умением и добротой. Никакие братья не могли быть нежнее привязаны друг к другу, чем они. Затем он достал для них самый удобный экипаж, какой смог, и подобрал несколько реликвий из нашего разгромленного каравана. Среди них был дневник нашего путешествия, который он вел со дня нашей свадьбы и до того часа, когда на нас напали индейцы. Он дорожил им, как он говорил, больше собственной жизни.

Следующей необходимой задачей после заботы о раненых было погребение мертвых. Выкопали широкую могилу, и четыре тела торжественно, без гробов, предали земле. Сверху положили бизонью шкуру, а затем земля легла на их нечувственные груди.

В то время вопрос о цвете кожи вызывал много раздоров, и споры о допустимости предоставления цветным людям права сидеть рядом со своими белыми братьями были жаркими. Бедный Франклин разделил смерть с нашими спутниками и не был сочтен недостойным разделить общую могилу со своими товарищами по несчастью. Они лежат вместе в долине Литл-Бокс-Элдер, где наши друзья оставили их с опечаленными сердцами, вспоминая о высоких надеждах и неустрашимой энергии, с которыми они начинали свой путь, каждый чувствуя себя уверенным в успехе, который ждал их впереди, и ни на мгновение не помышляя о могиле в дикой местности, которая должна была сомкнуться над ними и их земными надеждами. Они были похоронены на пустынной равнине, в тысяче миль от своих любимых жен и детей, которые оплакивают их печальную, безвременную судьбу.

Мистер Келли нашел часть своего стада, пасущуюся неподалеку; скот мистера Шарпа все еще был привязан к колу, где тот его тщательно спрятал. Индейцы забрали наших лошадей, но оставили скот, как они обычно поступают, когда находятся на тропе войны, или если им не нужно мясо для немедленного использования. Однако они подстрелили некоторых из них и оставили гнить на равнине. Много стрел было разбросано по земле, их особые отметки показывали, что их владельцы все принадлежали к одному племени, хотя и к разным группам. Они были схожи по форме и отделке; древки были круглыми и трех футов длиной, с желобками по бокам, чтобы кровь жертвы могла свободно вытекать; у каждой было по три полоски перьев на конце, около семи дюймов длиной, а на другом конце — стальной наконечник, слабо прикрепленный, чтобы легко отделяться в плоти, которую он пронзает. Глубина раны зависит от расстояния выстрела, но иногда они проходят насквозь через тело, хотя обычно их сила иссякает после проникновения на несколько дюймов.

Сделав раненых по возможности удобно, обоз покинул это место вечером и двинулся вперед к лагерю в миле от печального места, где путь наших потерянных спутников окончился навсегда, чьи видения золотой страны, должно быть, стали теперь выше и ярче, чем те, что доступны земным очам.

На следующий день путешественники прибыли в форт Дир-Крик, где мистер Келли нашел медицинскую помощь для раненых, достал палатку, чтобы укрыть их, и посвятил себя облегчению их страданий, и с помощью добрых людей форта ему удалось устроить их с возможными удобствами.

Капитан Райнхарт был командующим офицером в Дир-Крике и приказал передать ему имущество погибших, что мистер Келли и сделал.

История о нападении и резне распространилась быстро. Гарнизон узнал о ней до прибытия обоза от некоторых солдат, возвращавшихся из форта Ларами, куда они ездили за деньгами к казначею, который услышал рассказ о нападении в пути и мельком увидел ужасное поле бойни.

В тот вечер, когда большой обоз прибыл в форт, офицеры устроили бал, и женщин-переселенок из караванов, расположившихся лагерем поблизости, пригласили присоединиться к этим несвоевременным празднествам.

Мать того ребёнка, который так удачно избежал смерти, лишилась своего гардероба во время бегства от индейцев и одолжила платье у дамы, проживавшей в форте; она посетила это мероприятие, танцуя и участвуя в веселье, в то время как погребение их спутника и наших бедных мужей только что завершилось. Таковы последствия изоляции от социального и гражданского влияния, а также столкновения с опасностью, ужасом и смертью.

Люди становятся безрассудными и часто теряют нежные чувства симпатии, которые облегчают страдания, из-за частого соприкосновения с ними в их худших формах.

Глава IV

Начало моего плена

Факты, изложенные в предыдущей главе и касающиеся событий, произошедших с мистером Келли и его приключений после нападения на наш караван, были рассказаны мне им самим после моего освобождения и воссоединения с мужем.

Теперь я возвращаюсь к повествованию о моих собственных ужасных испытаниях.

Меня с Мэри отвели на небольшое расстояние от фургона и приказали сохранять спокойствие; я пыталась подчиниться; но о, какое же сильное желание бежать возникло в моем сердце, ведь я надеялась, что моему мужу это удалось! Но множество бдительных глаз следило за мной, враги были со всех сторон, и я понимала, что любая попытка к бегству тогда обернулась бы неудачей и, вероятно, стала бы причиной смерти всех пленников.

Миссис Лаример с сыном подошла к нам, дрожа от страха, и сказала: «Мужчины все сбежали и оставили нас на милость дикарей». Я ответила: «Я искренне надеюсь, что это так. Какую пользу нам бы от их присутствия, чтобы они страдали от этого страха и опасности вместе с нами? Их бы убили, и тогда всякая надежда на наше спасение исчезла бы».

Её волнение было чрезвычайным. Её горе, казалось, достигло апогея, когда она увидела, как индейцы уничтожают её имущество, которое в основном состояло из предметов для создания дагерротипов. Она мечтала сколотить капитал, занимаясь этим искусством в шахтёрских городках Айдахо. Увидев, как уничтожаются её химикаты, футляры для картин и прочее имущество, относящееся к её профессии, она издала такой отчаянный крик, что привлекла внимание вождя банды, который сверкающим ножом пригрозил положить конец всем её дальнейшим земным страданиям. Этот момент был для нее критическим. Индейцы были упоены легкой победой над слабой группой; они «вкусили крови», и малейшего повода было достаточно, чтобы пролить её снова.

Моя собственная агония не могла быть меньше, чем у моей спутницы по несчастью. Я не придавала никакого значения потере нашего мирского имущества, которое было немалым и состояло из большого стада скота, бакалеи и товаров, особо ценных в горнодобывающих регионах. Возможная судьба моего мужа; мрачное, страшное будущее, маячившее передо мной и маленькой Мэри, за чье возможное будущее я тревожилась больше, чем за своё собственное, — вот мысли, которые проносились в моём сознании.

Но моя бедная спутница была в большой опасности, и, возможно, эгоистичная мысль о будущем одиночестве в плену заставила меня вступиться за её жизнь. Я подошла к вождю и решительно принялась упрашивать его пощадить её жизнь.

Я всячески старалась снискать расположение нашего дикого похитителя, но не получала никаких свидетельств доброты или смягчения, которые могла бы тогда понять. Однако он подарил мне венок из ярких перьев со своей головы, который я приняла, считая его просто украшением, тогда как на самом деле, как я узнала позже, это был знак его благосклонности и защиты. Затем он оставил нас, чтобы обеспечить себе свою долю добычи, но мы видели, что нас охраняли вооружённые люди, и в отчаянии сели на землю. Пока мы сидели там, наступила ночь, и тьма скрыла сцену разорения и смерти ещё до того, как они собрались уехать.

Первым намёком на то, что немедленная расправа над нами не планировалась, стало кое-что из одежды, подаренных нам молодым индейцем по имени Вечела, который дал понять, что это нам понадобится. Жалко выглядели испуганные лица наших беспомощных детей, которые цеплялись за нас в поисках защиты, которую мы не могли дать. Миссис Лаример не знала о гибели кого-либо из нашей группы. Я не сказала ей о том, что видела сама, боясь, что она не выдержит этого, а старалась ободрить и приободрить её, чтобы её волнение не ускорило ее смерть или не вызвало гнев наших похитителей.

Мы обе боялись, что когда индейцы завершат приготовления к уходу, с нами быстро расправятся с помощью скальпирующего ножа; или даже если мы избежим гибели на этот раз, мы не видели никаких перспектив освобождения из неволи. Меня охватил ужас самой ужасающей природы за судьбу детей, и все ужасы индейского плена, о которых мы когда-либо слышали, обрушились на наш разум с новым и страшным смыслом — медленные огни, безжалостный нож, отравленные стрелы, пытки голодом и тысяча невнятных фантомов агонии пронеслись перед нашими смятенными душами, наполняя нас такими мучительными страхами, что смерть по сравнению с нашими страхами должна была бы стать облегчением. Может показаться почти невозможным в таком хаосе страха собрать душу для молитвы, но

Когда приходит горе, душа нема,

Что не взывает к Богу,

и единственной передышкой, на которую мы могли претендовать от отчаяния, было вознесение наших трепещущих сердец к Богу милосердия.

Те часы страданий никогда не будут забыты. Нас угнетали ужасы, которые мы не могли ни объяснить, ни осознать. Внезапная разлука с теми, кого мы любили и на кого полагались; наша собственная беспомощность и мрак неопределённости, нависший над будущим — несомненно, никто не может лучше свидетельствовать о ценности упования на Бога, чем те, чья земная надежда, казалось, исчезла; и, сколь слаба и мала ни была наша вера, она спасла нас от гибельной тьмы отчаяния.

Из смешанной массы предметов, разбросанных вокруг, тот же молодой индеец, Вечела, принес мне пару туфель; а также пару туфелек маленькой Мэри. Он выглядел добрым, когда клал эти вещи передо мной, жестами давая понять, что нам сохранят жизни и что нам понадобится и другая одежда во время нашего долгой дороги плен. Он также принёс мне несколько книг и писем, все из которых я с благодарностью приняла. У меня тут же созрел план, как использовать их с пользой, и спрятала как можно больше в своей одежде. Я сказала миссис Лаример: «Если мне удастся сохранить эти бумаги и письма, и нас увезут в неизвестные края, я буду бросать их через определённые промежутки вдоль пути, по которому нас поведут, как ориентир, и уповаю на Бога, что наши друзья найдут их и последуют по ним к нам на выручку, или же, если представится возможность бежать, мы ею воспользуемся и с их помощью найдём обратный путь».

Имущество, которое индейцы не могли унести с собой, они собрали в кучу и подожгли. Свет пламени показал нам фигуры наших похитителей, занятых погрузкой своей добычи на своих и наших лошадей и приготовлениями к отбытию. Когда их приготовления были завершены, они подошли к нам и дали понять, что мы должны следовать за ними, указывая на подведённых к нам лошадей и жестом приглашая нас сесть на них. Лошадь, назначенная мне, принадлежала мистеру Ларимеру и была повреждена в спине. Я попыталась объяснить это дикарям, но безуспешно. Это было первым надёжным подтверждением того, что наши жизням пока ничто не угрожало, и в нас вновь возродилась надежда и вера в то, что Бог не оставил нас и что мы ещё можем воссоединиться с нашими друзьями, которые никогда не казались такими дорогими, как в тот момент, когда нас вот-вот должны были увести в плен враждебные сыны леса.

Многие люди впоследствии уверяли меня, что для них смерть была бы предпочтительнее жизни с такими перспективами, говоря, что они скорее покончили бы с собой, чем позволили бы увести себя дикарям на погибель. Но только те, кто заглядывал в тёмную бездну смерти, знают, как душа страшится встречи с неизвестным будущим. Опыт — великий учитель, и мы тогда познали, что пока надежда не угасла окончательно, мы замираем на страшном краю вечности и оглядываемся в поисках спасения.

Миссис Лаример вскарабкалась в своё седло, её мальчика посадили позади неё на ту же лошадь, и они тронулись в путь в сопровождении группы индейцев. Я тоже забралась в седло, но не успела я там оказаться, как лошадь рухнула на землю, а я оказалась под ней, что усугубило уже полученные мною ушибы и причинило мне сильную боль. Это задержало меня на некоторое время. Ужас от мысли быть разлучённой с единственной белой женщиной в этом страшном диком краю переполнил наполнял меня.

Индейцы оседлали для меня другую лошадь и помогли мне на неё взобраться. Я оглянулась в поисках моей маленькой Мэри. Она стояла там, бедная беспомощная овечка, посреди кровожадных дикарей. Я протянула к ней руки с мольбой. На мгновение они замешкались; затем, к моей невыразимой радости, уступили и отдали мне моего ребёнка. После этого они тронулись в путь, ведя мою лошадь под уздцы; они также дали мне верёвку, привязанную к недоуздку лошади.

Воздух был прохладен, и небо было ярким от блеска звёзд. Вода, низвергающаяся на скалах вдали, доносилась до наших жаждущих ушей слабым, приятным журчанием. Вся природа казалась мирной и безмятежной в своём покое, не сознавая нашего бедствия; крики ночных птиц и стрекотание насекомых доносились с болезненной ясностью, когда мы повернули, чтобы покинуть долину Литл-Бокс-Элдер. Напрягая глаза, я пыталась проникнуть взглядом в тени леса, где могли скрываться наши бежавшие друзья. Тлеющие останки нашего имущества превращались в пепел, и дым рассеивался; ночь покрыла следы смятения и борьбы своим покровом, и всё казалось тихим и нерушимым миром.

Я обернулась, чтобы бросить последний взгляд. Теперь даже дым исчез. Величественные деревья, журчащая вода, мягкий ночной ветер и звёздный свет не говорили ничего об погроме и смерти, что разразились здесь недавно; и я поехала дальше в своём беспомощном состоянии, с моим ребёнком, прижимающимся ко мне, без проводника или опоры, упова лишь на Бога.

Глава V

План побега для маленькой Мэри — Пытки неопределённостью — Неудачная попытка побега

Индейцы покинули место своего преступления, двигаясь на север и распевая свою монотонную боевую песнь. Проехав две мили через высокие травы и кустарники, мы покинули низменности и поднялись на несколько холмов, вскоре после чего вышли к ручью, который легко перешли вброд, и где индейцы утолили свою жажду. Холмы впереди становились всё труднее для подъёма, а ущелья казались пугающе глубокими, когда мы вглядывались в чёрные тени, не освещённые даже слабым светом звёзд.

Во время нашей поездки в темноте у меня возник план побега маленькой Мэри.

Я прошептала в её детское ушко: «Мэри, мы всего в нескольких милях от нашего лагеря, и ручей, который мы пересекли, ты легко можешь перейти вброд. Я бросала письма по пути, ты знаешь, чтобы направлять наших друзей в том направлении, куда нас повели; они помогут тебе вернуться обратно, и это может быть твоим единственным шансом спастись от гибели. Соскользни потихоньку вниз и полежи немного на земле, чтобы тебя не заметили; затем возвращайся обратно по нашим следам, и да пребудет с тобой Бог в милости Своей. Если смогу, я последую за тобой».

Дочка, чьё суждение было не по годам развитым, с готовностью согласилась с этим планом; её глаза заблестели, и юное сердце забилось чаще при мысли об его успехе.

Выбрав момент, я мягко, осторожно и незаметно опустила её на землю, и она осталась лежать там, пока индейцы продолжали свой путь, не ведая о своей потере. Описывать мои чувства при этой разлуке было бы невозможно. Испытываемая мною агония была неописуема. Я была твёрдо убеждена, что поступила мудро — дала ей единственный шанс к бегству, который был в моих силах; однако неизвестность относительно того, что может ожидать её на пути, была почти невыносимой. Я продолжала мучительно размышлять об этом и в конце концов отчаялась и решила последовать за ней, несмотря на риск. Выбрав момент, я тоже соскользнула на землю под покровом ночи, а лошадь пошла дальше без всадника.

Однако мой план не увенчался успехом. Моё бегство вскоре было обнаружено, индейцы развернулись и поскакали назад за мной. Пригнувшись в подлеске, я, возможно, и смогла бы скрыться в темноте, если бы не их хитрость. Выстроившись в линию по сорок или пятьдесят человек в ряд, они фактически прочесали местность. Они бы проехали мимо, но лошади выдали меня, испугавшись моей пригнувшейся фигуры, они поднялись на дыбы и тем самым указали на моё укрытие.

Усилием воли я заставила себя подняться, поняв, что обнаружена, и, рассказав свою историю, выдуманную за мгновение, я частично смягчила гнев дикарей. Я сказала им, что ребёнок заснул и упал с лошади; что я пыталась привлечь их внимание к этому, но тщетно; и, боясь, что не смогу найти её, если мы поедем дальше, я спрыгнула и попыталась найти её сама. Индейцы сказали, что если я попытаюсь ещё раз бежать, меня мое наказание будет жестоким. Затем они пообещали послать отряд на поиски ребёнка, когда рассветёт.

Бедная маленькая Мэри! Одна в дикой местности, маленький, беспомощный ребёнок; кто может описать её ужас! С верой, чтобы доверять, и мужеством, чтобы дерзать, эта маленькая, дрожащая фигурка в течение долгих ночных часов оставалась в засаде. Одинокий крик ночной птицы не был страшен своим меланхоличным визге для маленькой странницы, притаившейся в прерийной траве. Вой серого волка, когда он пробегал мимо, мог испугать, но не мог изгнать веру из её сердца.

Воистину, Бог справедлив, и ангелы направят неуверенные шаги к друзьям и дому. Невинная, как она могла не верить, что незримые руки духов выведут ее из окружающих опасностей!

Глава VI

Продолжение нашего пути — Страдания от жажды и усталости — Исчезновение моей спутницы-пленницы — Потеря трубки старого вождя и последствия для меня — Сцена ужаса

Вновь вернусь к повествованию о моих собственных злоключениях и продолжении моего пути с дикарями после той незабываемой ночи, когда я рассталась с маленькой Мэри и сама попыталась бежать. Читателю предстоит увидеть опасные и крутые тропы среди великих холмов, к которым мы приближались, и головокружительные, страшные высоты, ведущие через тёмную пропасть или мрачное, ужасное ущелье, куда отважится ступить лишь индеец. Мрак ночи и страх перед нашими дикими спутниками добавляли ужаса этой рискованной поездке. Позади осталось редколесье.