История моего пленения индейцами Сиу

Я помню, как с тоской смотрела на смутные убежища этих дружественных деревьев и была охвачена почти неудержимым желанием спрыгнуть с лошади и бросить вызов судьбе, пытаясь достичь их защитной тени; но винтовки индейцев за моей спиной и мой страх перед мгновенной смертью удерживали меня. Я взирала на дикую и пугающую природу вокруг, по которой наши грозные похитители ехали с лёгкостью, хотя казалось невозможным для человека или животного удержаться на таких скалистых пиках и среди таких суровых оврагов. Прохладный воздух и звук журчащей воды сказали нам о близости реки; и вскоре дикари повернули своих лошадей вниз по крутому склону, который, словно могучая стена, замыкал великое ложе Норт-Платт.

Я увидела, что река была быстрой и глубокой, но мы пересекли пески и и бросили вызов течению.

От мыслей о ребёнке к мыслям о муже был лёгкий переход; действительно, когда я думала об одном, другой тут же возникал в моей голове; отмечать путь нашего отступления письмами и бумагами, которые я бросала по пути, казалось моей единственной надеждой на то, что кто-нибудь сможет прийти мне на выручку.

Когда лошади входили в вздувшуюся реку, я тайно бросила ещё одно письмо, которое, молила я, могло бы стать ключом к лабиринту, по которому нас вели; ибо по всем мерам предосторожности индейцев я видела, что их движения были направлены на то, чтобы сбить с толку любого, кто осмелится попытаться нас отбить. Они избрали тропы, недоступные для белых людей, и переправились в таком месте, где было бы невозможно пройти обозам, чтобы избежать встречи с переселенцами. Достигнув противоположного берега, они разделились на группы и двинулись во всех направлениях, кроме южного, чтобы ввести преследователей в заблуждение или запутать их различными следами.

Группа, что окружала и направляла нас, держалась немного к западу от северного направления. Я старалась четко запоминать стороны света, ибо это казалось частью надежды, что поддерживала меня.

Мистер Келли говорил, что наша позиция на Литл-Бокс-Элдер находилась примерно в двенадцати милях от станции Дир-Крик, которая лежала к северо-западу от нас. Отмечая наш нынешний курс, я пыталась, вычисляя расстояние, удерживать в уме то местоположение, ибо к нему была обращена моя страстная жажда помощи и облегчения.

Переправившись через реку и выбравшись из холмов, мы вышли к яркому, прохладному ручью воды в прелестной долине, которая протекала по ее сердцу, распространяя вокруг восхитительную свежесть.

Яркие цветы раскрывали свои великолепные чаши навстречу восходящему солнцу, а нежные бутоны прятались среди пышных кустарников и у мохнатых корней величественных старых деревьев.

Просыпающиеся птицы взмывали вверх с громкими и радостными мелодиями, и природа ликовала при приближении дня.

Красота и прелесть сцены насмехались над моими бессонными глазами, а отчаяние дергало за струны моего сердца; все же я прилагала сверхчеловеческие усилия, чтобы выглядеть бодрой, ибо моим единственным прибежищем была покорность и практика примирения. Мой страх перед ними был слишком силен, чтобы позволить себе поддаваться эмоциям хоть на мгновение.

В разных местах были расставлены часовые, чтобы поднять тревогу в случае чьего-либо приближения для спасения, и впоследствии я узнала, что в таком случае меня бы мгновенно убили.

На следующее утро я узнала с помощью знаков, что индейцы отправились на поиски маленькой Мэри, рассыпавшись группами по холмам. Оставшиеся постоянно перебирали свою добычу и разворачивали свертки, взятые из наших фургонов. Они предавались восхищению своими трофеями в громких разговорах.

Индейцы, казалось, выбирали, с ясным пониманием природной красоты, такие места, которые больше всего подходили для отдыха и успокоения.

Пейзажи, через которые мы прошли, были дико величественны; теперь они стали безмятежно прекрасными, и для любителя природы, с умом, свободным от страха и тревоги, вся картина была бы мечтой о наслаждении.

В ночь моего плена мне приказали лечь на землю рядом с раненым индейцем. Кругом меня стояла охрана, а трое свирепых воинов сидели рядом с занесенными томагавками.

Читатель, представьте мои чувства после ужасных сцен предыдущего дня; одинокая белая женщина во власти мстительных дикарей, не смеющая заговорить, дабы их ярость не обрушилась на мою беззащитную голову.

Моей главной заботой теперь было сохранить рассудок, которому угрожала опасность, если я не заставлю себя надеяться и не отгоню чувство отчаяния, которое временами подкрадывалось ко мне. Мое сердце непрестанно возносилось к «Отцу нашему», и теперь я начала с уверенностью чувствовать, что молитва будет услышана и что Бог избавит меня в свое время. Это придавало мне сил терпеть и казаться покорной.

На рассвете меня разбудил от моего мнимого сна военный вождь, который послал меня ловить лошадей — наши американские лошади боялись дикарей — и, поскольку животные принадлежали нашему каравану, предполагалось, что я смогу сделать это легко.

Вернувшись, я обрадовалась виду моей спутницы-пленницы, которая сидела со своим мальчиком на земле и ела бизонье мясо и крекеры. Я немедленно подошла к ней, и мы заговорили вполголоса, и я рассказала ей о своем намерении бежать при первой же возможности. Она казалась очень подавленной, но я постаралась ободрить ее и, призвав ее надеяться на лучшее, вернулась туда, где индейцы делали веревки и упаковывали свои вещи и добычу более надежно, готовясь к последующему маршу, который должен был начаться ранним утром.

Мы продолжили наш путь почти до полудня, когда остановились в долине недалеко к северу от станции Дир-Крик, и я снова встретила эту даму. Это была ясная и прекрасная долина, где мы отдыхали, пока палящие лучи солнца не поблекли на горизонте.

Будучи обременена ружьем, луком и стрелами вождя, мои уставшие руки получили облегчение, и я умоляла о привилегии остаться здесь на ночь по многим причинам. Одна из них была в том, что нас могут догнать друзья, посланные нас спасти, и расстояние для возвращения было бы меньше, если бы моя следующая попытка к бегству увенчалась успехом.

Мои мольбы были тщетны; дикари были полны решимости двигаться вперед, и вскоре мы снова были в седлах и тронулись в путь. Мы ехали до заката, затем остановились на ночь в уединенной долине; казалось, мы вошли в эту долину вдоль подножия стены, сложенной из холмов или пиков. Внутри этих окружающих холмов она лежала, зеленое, прохладное место отдыха, орошаемое ярким сверкающим ручьем и приятно усеянное кустами и подлеском.

Луна зашла рано, и в тусклом, неверном свете звезд тяжелые холмы, казалось, замыкали нас со всех сторон, мрачно возвышаясь, словно стражи, над нашими заключенными рядами. Были расстелены одеяла, и на них отдыхали индейцы.

Затем меня отвели на некоторое расстояние в лагере и надежно привязали на ночь. Но до этого я сказала моей спутнице-пленнице о своем решении бежать этой ночью, даже если бы пришлось поплатиться жизнью, ибо в каждом ветерке мне чудился голосок маленькой Мэри, зовущий меня. Она умоляла меня не оставлять ее, но, пообещав помочь ей, если мне посчастливится освободиться, я с грустью пожелала ей спокойной ночи и отправилась на отведенное мне место.

Утром, когда мне позволили подняться, я узнала, что она исчезла. Ужасное чувство изоляции сомкнулось вокруг меня. Никто не может понять этого ощущения, не испытав его в какой-то мере.

Я и прежде была одинока, но теперь, когда я узнала, что разлучена с моей единственной белой спутницей, это чувство удесятерилось и, казалось, тяготило меня своим ужасным мрачным ужасом.

В сердце дикой природы, окруженная существами, с которыми у меня не было ни единой струны симпатии, — вдали от дома, друзей и интересов цивилизованной жизни, — от привлекательности общества и, более того, разлученная с мужем и любимыми, — казалось, во всей тьме отчаяния остался лишь один проблеск света, и это было бегство.

Я прислушивалась к каждому звуку, в то время как минуты казались часами, и мне казалось, что смерть в самой ужасной форме не была бы так тяжела, как мучительная агония, которую я тогда испытывала.

Я бормотала сломленные молитвы. Мне чудились голоса моего мужа и ребенка, зовущие меня, и, бросаясь вперед с дикой верой, что это реально, я вновь опускалась, подавленная новой агонией.

Затем были сделаны приготовления к продолжению нашего пути, и вскоре мы снова двинулись в поход. К моей почти изможденной фигуре добавилась еще одна ноша — ведение непокорной лошади; и мои руки были так заняты вещами, которые я была вынуждена нести, что я выбросила трубку старого вождя — трубку длиной почти в три фута, которую мне поручили беречь, — что оказалось для меня очень неудачным, вызвав у вождя ужасный гнев и ярость.

Теперь они, казалось, смотрели на меня с подозрительной неприязнью и были не так добры, как прежде.

Местность, по которой они проходили, была высокой, сухой и бесплодной. Я ехала на одной лошади и вела другую; и когда наступил вечер, они остановились отдохнуть в роще больших деревьев, где было сухое русло ручья.

Воду добывали, копая в песке, но запас был скудным, и мне не позволили ни капли.

Солнце начало садиться, и вождь был так разгневан на меня, что дал мне понять знаками, что я больше не увижу его восхода.

Скрежеща зубами от гневной ярости, он дал мне понять, что мне нельзя доверять; что я уже раз пыталась бежать; заставила их потерять моего ребенка и что я поплачусь за это жизнью.

Был разведен большой костер, и они все танцевали вокруг него. Ночь начала сгущаться надо мной, и я стояла, дрожа и ужасаясь, не зная, не предназначено ли пламя, вокруг которого скакали дикари, поглотить мою замученную плоть.

Трубка вождя нигде не находилась, и от меня потребовали ее предъявить. Он использовал индейские слова «chopa-chanopa», произнесенные громоподобным голосом, сопровождая их жестами, значение которых было слишком угрожающим, чтобы его можно было не понять.

Я оглядывалась вокруг со страхом и смятением, совершенно не зная, чего от меня ждут, но опасаясь последствий невыполнения приказа.

Вечела, молодой индеец, который был так добр ко мне, теперь подошел и сделал движение губами, как при затяжке, чтобы помочь мне; и тогда я вспомнила, что накануне сломала трубку и выбросила ее, не ведая об их благоговении перед трубкой и о её ценности как символа мира.

Вождь объявил, что я умру за то, что стала причиной потери его трубки.

Привели необъезженную лошадь, и они сказали мне, что меня посадят на нее в качестве мишени для их самых смертоносных стрел, и тогда животное может бежать, куда пожелает, унося мое тело с собой.

Беспомощная и почти умирающая от ужаса перед моим положением, я опустилась на каменное сиденье среди них. Они все были вооружены и с нетерпением ждали сигнала. У них были пистолеты, луки и копья; и я заметила, как некоторые наклонились и подняли пылающие головни, чтобы напугать бьющее копытами животное, которое должно было нести меня к смерти.

В безмолвной агонии я вознесла свою душу к Богу! Скоро она предстанет перед Его престолом, и со всей страстью молитвы моя угасающая душа молила о прощении и благоволении в Его драгоценной крови, Того, кто пострадал за мои грехи и воскрес для моего оправдания.

В одно мгновение целая жизнь мыслей сконденсировалась в моем уме, и я могла видеть свой старый дом и слышать голос матери; и контраст между любовью, от которой меня так безжалостно оторвали, и сотнями диких лиц, сверкающих свирепостью и возбуждением вокруг меня, казался подобным свету и теням какой-то причудливой картины.

Но я должна была умереть, и я желала всей силой своей души ухватиться за обетования Божьей милости и освободить свой отходящий дух от всех мстительных, земных мыслей.

Тем, что я почти считала своим последним вздохом, я молилась о своем собственном спасении и о прощении моих врагов; и вспомнив о кошельке с деньгами, который был у меня в кармане, и зная, что он сгниет вместе с моим телом в дикой местности, я вытащила его и, с глазами, полными слез, разделила его между ними, хотя мои руки уже слабели и зрение отказывало. Сто двадцать долларов банкнотами я отдала им, объясняя при этом их ценность, когда, к моему изумлению, их лица изменились. Они положили свое оружие на землю, казалось, довольные и стремящиеся понять, прося меня объяснить стоимость каждой банкноты, поднимая пальцы.

Стремясь повиноваться, я уловила надежду, которую сулил их смягчившийся вид; но мои холодные руки бессильно упали вдоль тела, мой язык отказался издавать звуки, и, бессознательно, я опустилась на землю, совершенно нечувствительная к окружающим предметам.

Когда бесчувственность уступила место возвращающимся ощущениям, я все еще была на земле, где упала, но приготовления к смертельной сцене исчезли, и дикари спали на земле рядом со мной при тусклом свете костра. Подобравшись в сидячее положение, я осмотрела лагерь и увидела сотни спящих тел, лежащих группами вокруг, с караулами на своих постах, и никакой возможности бежать, даже если бы силы позволяли.

Слабая и дрожащая, я опустилась и лежала молча до рассвета, когда лагерь снова пришел в движение, и, по их приказу, я села на одну лошадь и повела другую, как делала накануне.

Это было непростой задачей, так как вьючная лошадь, ещё не объезженная, часто так сильно тянула назад, что стаскивала меня на землю, отчего вождь приходил в страшный гнев, угрожая убить меня на месте. Проявляя большую осторожность и прилагая сильные усилия, я старалась оставаться в седле, чтобы избежать затрещин и ударов. Всякий раз, когда поводья нечаянно выскальзывали у меня из рук, богохульные слова вождя были сплошь на английском. Пьянство, сквернословие и распутные привычки — вот уроки цивилизации для краснокожих, и когда оружие, которым мы их снабжаем, обращается против нас самих, его лезвие оказывается поистине острым.

Чувствуя, что я лишилась благосклонности индейцев, и зная, что моя жизнь висит на волоске, я не смела жаловаться, хотя меня терзали голод и всепоглощающая жажда.

Путь по-прежнему лежал через сухие и песчаные холмы, на которые солнце палило истощающим жаром и, казалось, выжигало жизнь и влагу из всего, на что падали его лучи. Насколько хватало глаз, не было видно ничего, кроме обжигающего песка, увядшей полыни или колючего кактуса. Все мое окружение лишь усугубляло жажду, которую ужасная жара этого долгого дня пути довела до безумия.

Когда я в изнеможении от отчаяния закрывала глаза, чаша прохладного, восхитительного питья, казалось, подносилась к моим губам, лишь чтобы быть жестоко отнятой; и эта пытка казалась мне подобной агонии богача, который умолял Лазаря об одной капле воды, чтобы охладить свой иссохший язык.

Я думала обо всем, с чем была разлучена, как мне казалось, навсегда, и мучения этого часа довели меня до отчаяния. Я желала умереть, чувствуя, что муки смерти не могут превзойти агонию моей живой смерти. Мой голос почти пропал, и мне с трудом удавалось удерживаться в седле.

Обратив в отчаянии глаза к своим похитителям, я произнесла слово «minne», означающее воду на их языке, и продолжала умоляюще повторять его с перерывами. Они, казалось, припустили вперед, и, как раз на закате, увидели травянистую долину, через которую текла река, и вид ее стал подобен надежде для моих почти угасших глаз.

Небольшой ручеек с холмов выше впадал в воды этого более крупного потока, и здесь они спешились и, сняв меня с лошади, положили в его мелкое русло. Я была почти без сознания, и прохладная, восхитительная стихия вернула меня к жизни. Сначала я не могла пить, но постепенно мои силы восстановились, и я нашла облегчение от неописуемых мук жажды.

Ручей, у которого индейцы разбили лагерь той ночью, был Паудер-Ривер; и здесь, в 1866 году, был построен форт Коннор, который в следующем году был переименован в форт Рино.

Глава VII

Паудер-Ривер — Ещё одна попытка бежать — Разоблачение и отчаяние — Ссора — Моя жизнь спасена Скачущим Медведем

Название, данное индейцами реке Паудер-Ривер, — Чахали Вакпола». Она пересекает местность к востоку от гор Биг-Хорн, и с её берегов видна покрытая снегом вершина Клауд-Пик, величественно возносящаяся над окружающими холмами. Между этими хребтами, которые венчаются царственной, сияющей коронованной высотой, получившей своё имя от облаков, которые она, кажется, пронзает, лежат плодородные долины, изобилующие дичью и восхитительными дикими плодами самых разных видов, некоторые из которых по богатству и вкусу не уступают садовым продуктам, хотя и созревают по соседству с вечными снегами. В этих долинах земля как бы перекатывается пологими склонами, представляя взору нескончаемую красоту.

Паудер-Ривер очень мутная река, она берёт начало с южной стороны гор Биг-Хорн и течёт в юго-восточном направлении, поэтому она не является частью того яркого русла, которое объединяется, чтобы питать реку Миссури от хребта Биг-Хорн. Этот хребет Скалистых гор обладает двумя ярко выраженными особенностями. Во-первых, есть центральный, или основной хребет, который увенчан вечными снегами, где величественно возвышается Клауд-Пик, как глава всех его гордых вершин. Постепенно понижаясь к южной долине, за ним находятся сходные хребты гор Винд-Ривер. Между этими хребтами, варьируясь в ширине от двенадцати до двадцати пяти миль, находятся прекрасные охотничьи угодья, изобилующие благородными рощами диких фруктов различных видов и виноградом, а также дичью самого изысканного рода для охотника. Несмотря на близость к снегам, там есть пологие склоны, представляющие черты особой прелести. В нескольких милях к северо-западу, следуя изгибу более высокого северного хребта, и в шести-восьми милях от его общего основания, открывается новая местность. Полынь и кактусы, которые на протяжении почти двухсот миль в значительной степени покрывают землю, быстро исчезают. Перемена, хотя и внезапная, очень красива. Пересекается лишь один узкий водораздел, и переход совершается примерно за один день пути от вышеупомянутой реки. Достигаются прозрачные, чистые и шумные воды Дир-Форк, и лошади с трудом преодолевают быстрое течение. Река настолько прозрачна, что каждый камешек и рыба отчетливо видны на дне, а вода настолько прохладна, что лед в разгар лета не является желанным объектом.

Сцены природной красоты и очарования, которые сделали эту страну любимой для дикаря, в будущем будут манить переселенца, ищущего дом в этой новой и неосвоенной земле.

Этот чистый ручей — подлинный исток из гор Биг-Хорн, и он является прототипом многих других, не менее чистых и ценных, берущих начало от тающих снегов и бесчисленных источников в горах. Затем следует Рок-Крик, с гораздо меньшими претензиями, но схожий по характеру. Дневной переход на север приводит путешественника к ручью Крейзи-Вуманс-Форк. Этот вечно текущий поток получает свой жёлтый оттенок от вод Паудер-Ривер, ответвлением которой он является. Местность испещрена бесчисленными тропами бизонов, так что то, что часто называют индейской тропой, является лишь следом копыт этих животных.

Покинув Паудер-Ривер, мы прошли через большие сосновые леса и через долины, богатые прекрасными травами, с чистыми источниками и, казалось бы, вечной зеленью.

Я продолжала бросать бумаги по пути, надеясь, что они могут привести к моему обнаружению, что оказалось бы фатальным, если бы кто-то попытался спасти меня, поскольку индейцы предпочитают убивать своих пленников, нежели отдавать их.

На пятую ночь моего пребывания с индейцами я оказалась под плакучими ивами Клир-Крика. Мужчины, уставшие от путешествия и рады найти такое хорошее место для лагеря, легли спать, оставив достаточную охрану возле своей пленницы. Их путь сюда был опасным для меня, непривыкшей к скалистым тропам между узкими ущельями и через груды обломков камней, по которым их индейские пони карабкались с готовностью и легкостью.

Мне довелось отметить разницу между этими пони и американскими лошадьми, которые лишь с трудом находили опору для ног на такой скалистой местности, в то время как пони прокладывали путь, подбираясь по почти отвесным кручам с поклажей на спинах.

На шестую ночь я лежала на камне, укрывшись в каких-то кустах, и размышляла о возможности побега.

Путь предстоял длинный, далеко за пределами моего понимания, и леса, где мы сейчас находились, могли кишеть дикими зверями; но желание выбраться и освободиться от дикарей застилало мне глаза на ужасы голодной смерти и от когтей хищных животных.

Тихо я поднялась и попыталась прокрасться к растущему вдали лесу; но бдительный вождь не хотел рисковать своей добычей, его зоркий глаз следил за мной, и его железная рука мгновенно схватила моё запястье и оттащила меня назад. Яростно швырнув меня на землю, он сквозь стиснутые зубы прошипел угрозу, которую готов был привести в исполнение в любое мгновение, пока лежала трепеща у его ног.

С этого времени я почувствовала, что мой плен — на всю жизнь, и мной овладело тупое отчаяние. Сон приносил лишь кошмары, в которых рисовалось страшное будущее; и тогда голоса моего мужа и ребёнка, казалось, звали меня к себе, увы! напрасно, ибо, просыпаясь, я обнаруживала себя на траве посреди дикого лагеря, под присмотром безжалостной охраны, и отрезанной от надежды на дом или цивилизованную жизнь.

Мои ноги были обуты в добротные туфли, а шурин вождя дал мне пару чулок из своих запасов, которые я с радостью приняла, ни на мгновение не подозревая, что, поступая так, я нарушаю обычай народа, среди которого оказалась. Вождь увидел подарок и не сделал замечания в тот момент, но вскоре после этого он застрелил одну из лошадей своего шурина, на что тот решительно возмутился, и завязалась ссора.

Понимая, что я стала причиной ссоры, я затаила дыхание, но примирить соперников было не в моих силах. Вождь не потерпел бы никакого вмешательства, равно как и не предложил бы никакого возмещения за причинённый ущерб. Его шурин, взбешённый своеволие вождя, натянул свой лук и нацелил стрелу в моё сердце, полный решимости получить удовлетворение за потерю своей лошади. Мне оставалось лишь взывать к Богу и готовиться встретить смерть, которая давно висела над моей головой, когда молодой Черноногий по имени Скачущий Медведь спас меня от приближающейся гибели, ловко вырвав лук у соплеменника и швырнув его на землю. Его назвали Скачущим Медведем за невероятную ловкость и за его подвиги.

Это обстоятельство и упомянутый индеец были, по моему мнению, инструментами в руках Провидения. Его активность при нападении на наш караван и энергия, проявленная им в убийствах и грабежах при том случае, несмотря на его усилия убедить меня в обратном, не позволяли мне думать, что в он вмешался из симпатии ко мне.

Целившийся в меня индеец подчинился Скачущему Медведю настолько, что не стал вновь натягивать лук. Я с облегчение вздохнула, когда вождь подарил лошадь шурину, и это успокоило обиженного дикаря.

С самого начала я была лишена малейших удобств, которые могли бы сделать моё существование сносным. Никакой палатки для меня не ставили, никакого коврика или покрывала не предлагали мне, чтобы лечь. Твёрдая земля, скудно покрытая травой, служила мне ложем, а опасения и сожаления лишали меня отдыха, которого требовала моя полная тягот жизнь. Они не предлагали мне еды, и сначала я не смела просить её. Это было отчасти из-за полного отсутствия естественного аппетита, лишь огромная слабость и постоянная жажда были единственными признаками затянувшегося поста, изнурявшего меня. Полная безнадёжность моей изоляции изматывала меня, доводя почти до безумия, и видения мужа и ребёнка преследовали мой мозг; иногда видения наполнялись надеждой и были дразняще счастливы; в других случаях я видела их умирающими или мёртвыми, но всегда вне моей досягаемости и отделёнными непреодолимым барьером моего, вероятно, пожизненного плена

В моём ослабленном состоянии ужас перед столбом пыток, который с каждым днём становился всё ближе по мере продвижения индейцев домой, казались мне страшным призраком. Мне угрожали этим с моей первой попытки к бегству, и меня убедили в том, что такое наказание было неизбежным следствием моей попытки удрать от них.

Ужасная дневная жара продолжалась, и дорога, которую они избрали, была удивительно бедна водой. Индейцы, напившись вдоволь перед отправлением, носят во рту маленькие палочки, которые постоянно жуют, создавая таким образом слюну и предотвращая ощущение пересыхания, которое я терпела из-за незнания этой хитрости.