Пока не высохнет земля

– Ты как? – сипло спросила она, ее голову отгораживала балка. – Я тебя не вижу, Ирия, у меня часть тела зажало между камнями и бревнами.

– Кажется, я в порядке, я не чувствую одну ногу, но пальцами пошевелить могу.

– А что Амиль?

Ирия скользнула рукой в сторону Амиля и почувствовала, как тяжело вздымается его грудь под обломками каменной кладки.

– Он рядом, дышит, без сознания.

– Я слышу удары кирок у нас над головами и скорбный вой одного из наших псов, – сообщила Пятая, безмятежная, как море в штиль. – Сейчас лучше не шевелиться, если балки рухнут, нас расплющит.

Ирия послушалась и помолилась про себя, чтобы их раскопали живыми. Она прислонила голову к стене за спиной, и ей вспомнились слова Сельсы, старушки, которая всегда видела больше других. «Любовь приручить невозможно, девочка моя», – сказала та как-то раз, заметив, как Ирия разглядывает тело Андре, пока он плавает на пляже Монтефурадо. «Она как пламя: когда ярко разгорится, потушить ее очень тяжело». Ирия тогда поморщилась, не придав значения ее словам, которые – теперь она это понимала – были пророческими, и, помолчав немного, спросила, где хоронят любовь. Нянюшка, напоминавшая в тот миг печального ангела, улыбнулась ей. «Во лжи, – без раздумий ответила она. – Когда кто-то лжет, он убивает иллюзию вечности, и обман этот непоправим, и ничему уже не быть как прежде, детка. После любовь уже не вернуть». Как же она была права! Нянюшка всегда права. Если Ирии удастся выжить, она перестанет обманывать себя и признает свои чувства к Андре. Лишь бы ей хватило при этом воли ни на шаг не уступить соблазну сгореть вместе с ним в огне.

Андре часами работал кайлом, без передышки таскал камни, словно находясь в бреду. Рядом с ним целая армия пастухов, хлебопашцев и шахтеров орудовала кирками наперегонки со временем. Тут были и люди дона Исидро, и люди Доситеу, многие пришли из О-Барко и окрестных деревень. Изнуренный тяжким трудом в течение целого дня, Андре взглянул на свои почерневшие, ободранные ладони. У него болели пальцы, запястья, предплечья, а более всего – душа. Он гнал от себя этот животный страх, разъедающий человеческую душу перед лицом беды. При одной только мысли о том, что Ирии больше нет, что он никогда не услышит ее смех, никогда не почувствует ее ладонь на своей щеке, у себя в волосах, панический ужас набрасывался на него, подобно почуявшему кровь падальщику. Его душевное состояние было еще хуже физического; он извел себя, без конца молясь, борясь с собой, прогоняя навязчивые образы: лица Ирии, Амиля и даже Пятой, залитые кровью, обезображенные смертью и обломками. При помощи Фернана он оттащил огромную глыбу и без сил рухнул на колени.

– Сеньорито, вы бы отдохнули, так вы никому не поможете. Вы часами трудитесь без перерыва.

Совершенно изнуренный, он продолжал отрицать очевидное.

– Вам нужно отдохнуть, попить и съесть что-то на ужин, ночь будет долгой, – добавил старший пастух. – Отогрейтесь немного, а как вернутся силы, возвращайтесь.

Сдавшись, Андре кивнул и сглотнул, гоня от себя мысли. Стоит ему только задуматься об абсурдности происходящего, и он сорвется. Он весь день сдерживал слезы, говоря себе, что единственное важное сейчас – таскать камни. С каждым поднятым камнем уменьшалась груда, давящая на тела его родных, на его Ирию. К тому же ему отвратительна была мысль, что его увидят плачущим: он не столько боялся показаться немужественным, сколько в целом не любил открывать свои чувства или мысли, даже в кругу семьи. Самым сокровенным делился только с Ирией: она была самым близким ему человеком.

Андре спустился с черной горы из угля, щебня и камней и направился к одному из костров, где женщины из Рубьяны и О-Барко раздавали эмпанады, чорисо и сыр. Удаляясь, он чувствовал себя предателем, бросившим свою тетю, своего брата и остальных в каменной ловушке. Он судорожно вздохнул: его захлестнуло волной ужаса и скорби, он остро ощутил собственную беспомощность, оторванность от действительности, ему казалось, что все это – кошмар, и он никак не может вырваться из его когтей. Андре взял кусок эмпанады и присел на пенек у костра, не замечая, что творится вокруг. Совершив над собой нечеловеческое усилие, он стал тереть глаза, будто это могло скрыть блеск застилавших их слез в отсветах пламени. Он отпил из бурдюка вина в надежде найти облегчение, но скорбь с новой силой накатила на него; перед глазами встали те же образы, заволакивая собой целый мир, и душераздирающая боль, невыразимая тоска овладела всем его сознанием. «Если ее не найдут живой, я тоже умру. Я просто не смогу этого вынести», – подумал он и принялся жевать эмпанаду, словно пытаясь заглушить нарастающую боль.

– Еще могут быть выжившие, – сказал кто-то неподалеку.

Андре искоса посмотрел вправо и увидел высокого молодого человека своих лет, с черным от пыли и скорби лицом. Силясь сдержать свои чувства, он сглотнул.

– Мы должны достать всех, – добавил молодой человек, сжав зубы так, будто от этого зависела его жизнь.

Андре не мог больше на него смотреть. Горе прибивало его к земле с такой силой, что он едва понимал, что говорят вокруг. Он молча кивнул; на большее он был сейчас не способен. Образ Ирии ворвался в его сознание так яростно, что Андре почувствовал, что тело его деревенеет в тщетной попытке подавить слезы. Он поднялся и судорожно проглотил кусок эмпанады, но и это не помогло ему побороть наваливающийся на него ужас. Он понял, что больше не в состоянии сдерживать рыдания, что сейчас сорвется, и, задыхаясь, стал жадно глотать воздух. Заметив это, молодой человек тоже поднялся на ноги и положил руку ему на плечо.

– Вы в порядке?

Андре наконец заглянул ему в глаза, под веками невыносимо жгло. Не в силах больше сдерживаться, он обнял незнакомца и, упершись лбом ему в плечо, безутешно разрыдался. Застигнутый врасплох юноша сперва не знал, что делать, но вскоре обхватил его руками, пытаясь утешить.

– Тише, тише, – успокаивающе шептал он. – Еще есть надежда.

Андре стыдливо пытался проглотить слезы, но счастливые воспоминания подливали масла в огонь его горя. Они простояли так до нелепости долго под косыми взглядами собравшихся у костра людей, от которых становилось неуютно. Наконец он достал платок и промокнул глаза. Затем посмотрел на юношу, который по-прежнему держал ладонь у него на плече. У него было приятное лицо, на котором читалось некоторое смятение, будто он пытался скрыть что-то, что его угнетало.

– Простите… я… – Андре замялся.

Юноша покачал головой, давая понять, что он не должен извиняться. Андре, стыдливо покраснев, опустил глаза. Судя по одежде – темно-коричневый сюртук из добротного сукна, жилет и рубашка в тон, – аккуратной бородке и манере речи, перед ним не пастух и не пахарь, и уж точно не шахтер.

– Простите… – повторил Андре, не отрывая взгляда от земли. – Там, под завалами, моя тетя… мой брат, люди моего деда. – Наконец, переборов смущение, он снова посмотрел на юношу. – Я понимаю, что…

– Вам не за что извиняться, в самом деле. Людям свойственно плакать о родных и близких, – ответил юноша, и голос его вдруг задрожал.

Было ощущение, что за его расположением скрывается какое-то глубокое чувство, комом вставшее в горле юноши. Андре заглянул ему в глаза, для чего ему пришлось задрать голову, ведь незнакомец был выше ростом: тот поджал губы и кивнул, словно хотел стряхнуть тяжесть с души. Взяв себя в руки, Андре снова сел и вернулся к своей эмпанаде. Молодой человек устроился рядом; воцарилась тишина, словно после разразившейся бури во всем мире оставались только треск костра и бабунья, легкий дождь, временами украшающий зелень Галисии своим ажурным узором. Оба замерли. Все вокруг напоминало полотна кисти Хенаро Переса Вильямиля. Андре доел эмпанаду и сделал глоток вина. Он протянул юноше бурдюк, тот отпил вслед за ним, и по его шее скатилась тоненькая струйка.

– Хорошее вино, – сказал он, достав платок и промокнув губы.

«Он хорошо воспитан, – подумал Андре, отметив эту деталь. – Любой из сидящих здесь вытер бы рот рукавом». Вдобавок от него не пахло как от людей, работающих в поле, и не несло пóтом, как от шахтеров; он выглядел опрятно, ногти его были аккуратно подстриженными, а борода – ухоженной. Андре хотел было узнать его имя, как вдруг раздался громкий свист.

– Дон Доситеу! – донесся сверху крик нескольких человек, разбиравших завал с другой стороны. – Мы нашли пса Пятой. Он жив!

Андре мгновенно вскочил на ноги, и юноша последовал его примеру. Он направился было в ту сторону со слезами надежды на глазах, но неожиданно юноша тронул его за плечо.

– Я ведь говорил, что мы еще можем их спасти.

– Да… спасибо, – ответил Андре, не останавливаясь. – Кстати, я Андре де Кастронавеа.

– Я так и предполагал, – сказал юноша. – Себастьян Ордас, к вашим услугам.

Андре слегка улыбнулся и бросился туда, где столпились люди. В тот миг он даже не заметил, что дон Себастьян побежал за ним; он поднимался с огнем в сердце и молитвой на устах. Тем временем целый батальон рук скидывал камни вниз по склону. Когда Андре вскарабкался на груду обломков и камней, кто-то что-то сказал про Пятую. Андре растолкал людей и пробился к деду – тот стоял рядом с расселиной, напоминавшей вход в раскопанную пустынную гробницу. Посмотрев вниз, он увидел Пятую, зажатую среди балок и булыжников; на ее суровом, исказившемся лице было такое выражение, какого Андре никогда у нее не видел: в нем читались ярость, боль и беспомощность.

– Ирия подо мной, она жива, и Амиль еще дышит, про остальных не знаю.

Пока Пятая невозмутимо произносила эти слова, казалось, что даже время застыло. Услышав ее, Андре едва сдержал слезы счастья.

– За дело, – велел Доситеу.

Дед щелкнул языком, махнул рукой так, чтобы все видели, и принялся с непоколебимой решимостью таскать камни. Воодушевленные радостной вестью люди присоединились к нему. Андре бросился разгребать щебень вместе со всеми, но дон Себастьян удержал его.

– Здесь толпа, и никто не знает, как правильно вести раскопки.

Андре удивленно воззрился на него.

– Скажите вашему дедушке, что нас здесь слишком много. Балки и так еле держатся, а тут еще прибавился вес стольких человек. Существует опасность, что вся конструкция рухнет, дон Андре, – объяснил юноша. – Позвольте сперва людям моего отца поставить подпорки. Это займет какое-то время, но мы достанем людей из-под завалов целыми и невредимыми.

Андре замер и окинул взглядом изломанные балки, огромные плиты, щебень, щепки, камни – все здесь несло с собою смерть. Он поднял глаза на дона Себастьяна, и тот кивнул.

– Позвольте мне помочь. Я горный инженер.

Мольба в его глазах произрастала из какой-то внутренней необходимости, которую Андре распознать не смог.

– Остановитесь!

Андре закричал так громко, что большинство копавших застыли в ту же секунду. Дед посмотрел на него, не понимая, в чем дело, но ему хватило одного взгляда на лицо внука, чтобы щелкнуть пальцами, и остальные тоже остановили работы.

– Теперь медленно спускайтесь, – велел Андре.

Все посмотрели на деда Доситеу, и тот снова щелкнул пальцами, чтобы они послушались приказа. Затем он неторопливо подошел к Андре и вопросительно дернул головой.

– Необходимо сперва установить подпорки, или все это непременно обрушится и раздавит их, – сказал он. – Нам нужно пропустить шахтеров и помогать им, в чем скажут.

С мгновение дед смотрел на дона Себастьяна, потом обратил взгляд туда, где нашли Пятую. Так он стоял какое-то время, охваченный парализующей его молчаливой яростью, пока наконец не кивнул и не направился в сторону дона Себастьяна.

– Их спасение в ваших руках, – сказал он.

– Конечно, дон Доситеу. Мы справимся.

Дед начал спускаться с горы.

– Просите все, что только понадобится, – добавил он. – Мы потом обсудим с вашим отцом, откуда здесь взялось столько угольных отходов.

Андре отметил прямой взгляд Себастьяна, согласный, совсем не удивленный, будто он был готов к тому, что это всплывет в какой-то момент. Он ничего не ответил, только подозвал своих людей и принялся раздавать указания, чтобы те установили подпорки под каменными плитами и разгребали щебень с осторожностью. Андре, который до того даже не задумывался о количестве черной земли, на мгновение задержался на нем взглядом. Дед прав: это не простой оползень, здесь столько пустой породы, словно рассыпалась целая гора. Андре медленно подошел к юноше и положил руку ему на плечо.

– Дон Себастьян. – Юноша повернулся к нему и натянуто улыбнулся. Было ясно, что слова деда чем-то напугали его. – Откуда здесь столько угольных отходов?

Юноша мгновенно отвел глаза, словно ответ застрял у него в горле.

– Будьте честны со мной, – не отступил Андре.

Дон Себастьян поднял на него блестящие глаза, в которых отражалась какая-то растерянность, и Андре, который еще недавно испытывал перед ним стыд, вперился в него взглядом. Юноша терпел сколько мог, но потом не вынес этой пытки и молча кивнул, сдерживая слезы, а затем повернулся к своим и продолжил руководить раскопками. Андре простоял рядом еще пару мгновений, но потом направился вниз со смятением в душе. Оползень оказался не просто стихийным бедствием, а чем-то большим, и, похоже, причиной ему послужила человеческая халатность. Быть может, дон Себастьян так отчаянно стремился найти выживших, потому что совесть его была неспокойна.

Медленно шагая вниз, Андре напоследок обернулся. Свет фонарей, расплывающийся в пелене дождя-бабуньи, напомнил ему блуждающие огни, дрожащие в ночной тьме. Он в очередной раз взмолился, чтобы как можно скорее спасли Ирию, Амиля, Пятую и всех, кто еще дышит. «По крайней мере, они трое живы», – сказал он себе. Его снова охватила надежда, и страх немного отступил. Терзавшие его картины похорон и мертвых тел сменились более жизнеутверждающими: он увидел, как ухаживает за Ирией, подает ей еду, помогает приготовить ванну, приносит цветы и рассказывает на ночь одну из своих историй. Он подошел к деду, который пожирал кусок чорисо с ломтем хлеба. Тот грозно посмотрел на него и кивнул.

– Боюсь, чтобы свершилось правосудие, придется побороться, – коротко сказал дед.

Они молчали, в задумчивости устремив взгляд на черную гору, погребшую под собой долину. Какое-то время спустя Андре, все так же погруженный в свои мысли, кивнул. «Боюсь, что так», – согласился он и позволил счастью от того, что она жива, захлестнуть себя с головой. Бросив еще один взгляд на гору угля, он подумал, что это воспоминание оставит в душе каждого из них глубокий след, подобный надписи на надгробном камне над пустой могилой. Они на всю жизнь запомнят ту ночь, черную волну, едва не погубившую строптивые сердца.