Черчилль. Рузвельт. Сталин. Война, которую они вели, и мир, которого они добились

ПЕРВЫЙ ПЕРИОД

Январь 1942 года: необходимость объединения

У историка, изучающего проблемы мира и войны, создается впечатление, что он находится на борту судна, двигающегося вдоль берега, на котором представлены в прямой последовательности исторические события – от тех, что уже произошли, к тем, что происходят в настоящее время и произойдут в будущем. Перед ним разворачивается некая панорама: переход из мирного состояния в состояние войны, ход военных действий, а затем – переход из состояния войны в состояние мира, с выработкой условий по поддержанию достигнутого мира.

На самом же деле историческая картина не так проста и вовсе не линейна.

1 января 1942 года, день подписания в Вашингтоне совместного договора, может считаться днем официального создания антигитлеровской коалиции. Обратим свой взгляд в прошлое, чтобы понять, чем было обусловлено это событие.

В сентябре 1939 года, после позорной попытки уклониться от тяжкого испытания, Великобритания и Франция вступили в войну против национал-социалистской Германии. Они были шокированы грубостью и жестокостью Гитлера, но тем не менее Британия не спешила осуждать поведение Германии, поскольку была в какой-то мере ответственна за неустойчивые условия Версальского соглашения, а Франции просто было не до того; она была измучена последней войной и внутренними разногласиями. Длительное время обе державы надеялись, что их дипломатам удастся достигнуть соглашения с Гитлером и в конечном итоге разработать хитроумную комбинацию, которая поможет обуздать его. Их дальнейшие рассуждения строились на уверенности, что даже если Гитлер начнет наступление, то на Восток, и Советский Союз первым подвергнется нападению.

С ведома советского правительства нацистская армия двинулась на восток, в Польшу. Это потрясло Британию и Францию: так вот какова цена прежнего согласия! Оказавшись в положении Польши, они были вынуждены защищать свою историческую территорию собственными силами и вступили в войну. Их решение было продиктовано чувством национальной гордости, к которому примешивалось презрение к врагу. Но фактически декларировалась одна-единственная причина: Германия и ее партнеры содействуют установлению неприемлемого порядка. Целью образования коалиции на начальном этапе был разгром Германии и Италии, если та выступает союзником Германии. Единственное, что требовалось от предполагаемых союзников, так это готовность следовать к намеченной цели.

Впоследствии появятся другие девизы и мотивации: одни, памятуя о результатах Первой мировой войны, поведут народы на борьбу с этим злом, другие будут исходить из желания защиты от возможных будущих нападений или иметь в виду упрочение могущества и извлечение экономической выгоды. Тем не менее все они рассматривались как средства для предотвращения будущих войн, для создания прочного мира. Все они были порождением войны и, с одной стороны, подчинены военным нуждам, реальным или воображаемым, а с другой – временами использовались для решения конкретных политических задач.

Советский Союз еще более неохотно, чем Британия и Франция, вступил в войну. Советские дипломаты время от времени выражали желание принять участие в совместных действиях по обузданию Германии и Италии, но правительства западноевропейских стран не стремились к подобному объединению. Вот что заявил британский премьер-министр Чемберлен в своем выступлении 26 марта 1939 года: «Признаться, я с глубоким недоверием отношусь к России. У меня нет никакой уверенности в ее способности вести эффективное наступление, даже при сильном желании с ее стороны. У меня вызывают недоверие ее побудительные причины, сильно отличающиеся от наших представлений о свободе».

Запад сильно опасался проникновения коммунистических идей.

К этому времени Мюнхенское соглашение дало возможность Гитлеру, оставив в покое Польшу и Советский Союз, подвергнуть агрессии Чехословакию и разорвать ее на части. Но даже после захвата Праги Чемберлен все еще предпринимал попытки сохранить мирные отношения с Германией. Все сомнения и страхи по поводу того, что Советы могут заключить сделку с Гитлером, отступали перед возможностью избежать конфликта и извлечь выгоду от войны на Западе. Сделка была заключена в августе 1939 года: Пакт о ненападении с секретным протоколом о распределении контроля над большей частью Восточной и Центральной Европы и торговое соглашение.

Согласно договоренности, основная граница проходила от Балтийского до Черного моря. На севере Литва оказывалась за пределами советской сферы влияния. На юге разделительная линия заканчивалась в том месте, где северный рукав дельты Дуная впадал в Черное море, образуя южную границу Бессарабии, входившей в состав России в период с 1812-го по 1917 год, до оккупации Румынией. Правительства этих двух стран не договорились о разделе сфер влияния над южной и юго-западной частью территории, что впоследствии явилось одной из основных причин разногласий между ними.

В качестве дополнения к протоколу от 28 сентября 1939 года была внесена поправка, по которой Литва отходила к Советскому Союзу и корректировалась граница Польши. Решение о разделе Польши впоследствии ляжет в основу советско-польских отношений.

Советское правительство активно добивалось расширения сфер влияния. Вскоре Западная Польша вошла в состав Советского Союза; Балтийские государства, Эстония, Литва и Латвия, постепенно подпали под военное управление России; под угрозой была независимость Финляндии; от Румынии отошли Бессарабия, Буковина и области, прилегающие к Дунаю. Международный контроль над дельтой Дуная был завершен.

В последующие годы Сталин имел обыкновение говорить, что, даже заключая пакт с Гитлером, он прекрасно понимал, что через какое-то время Советский Союз вступит в войну с Германией; что фактически основной причиной такой настойчивости с его стороны было желание получить защитные буферные зоны с западной стороны и выиграть время для укрепления советской армии. Но совершенно ясно, что в то же время ни он, ни его окружение не ожидали молниеносной и окончательной победы Германии над Францией в июне 1940 года и того, что смертельная опасность нависнет над Великобританией. Я убежден, что советские руководители и не предполагали, что в рамках одного года Германия изменит свое отношение и развернется против Советского Союза. Безусловно, они старались, как могли, сохранить хорошие отношения с Гитлером; всячески пытаясь угодить ему, поддерживали и одобряли развитие нацистской военно-экономической деятельности. Советская пропаганда поддерживала нацистскую Германию перед всем миром. Российское правительство заботилось о том, чтобы Германия получала продовольствие и сырье, в то время как собственное население было вынуждено ограничивать себя во всем; и это несмотря на тот факт, что Германия не выполняла свою часть соглашения. Правительства Америки и Британии за несколько недель перед тем, как немецкие танки прорвали русские границы, предупреждали Москву о готовящемся немецком вторжении. Советское правительство проигнорировало эти предостережения. Желание избежать войны с Германией или, по крайней мере, отсрочить ее явственно прозвучало в речи Молотова, министра иностранных дел Советского Союза, на встрече с послом Германии в Москве накануне вторжения. Из записей немецкого посла:

«Ряд факторов свидетельствует о том, что правительство Германии недовольно советским правительством, – преувеличенно униженно начал Молотов. – Даже ходят слухи, что надвигается война между Германией и Советским Союзом. Они основываются на том факте, что Германия никак не отреагировала на заявление ТАСС от 13 июня; оно даже не было опубликовано в Германии. Советское правительство не понимает причин, вызвавших недовольство со стороны Германии. Если югославский вопрос вызвал такую реакцию, то я уверен, что могу прояснить его, тем более что это дело прошлого. Я буду чрезвычайно признателен, если мне предоставят возможность объяснить сложившуюся на сегодня ситуацию в германо-советских отношениях».

Молотов умел одинаково хорошо унижаться и нападать. Удар, однако, был нанесен. Советский Союз должен был искать силы для борьбы за выживание.

Правительства Британии и Америки решили забыть прошлое и прийти на помощь России. Со стороны Британии это было не более чем проявлением инстинкта самосохранения; а вот Соединенные Штаты действовали строго в соответствии со своей политической линией в части помощи любой стране, воюющей с нацизмом.

В начале апреля 1941 года Черчилль уже не сомневался, что Германия вынашивает планы напасть на Советский Союз, поэтому он возобновил попытки установить своего рода рабочие взаимоотношения с Кремлем. Идеи (министр иностранных дел Великобритании. – Примеч. ред.) обратился к советскому послу в Лондоне, Майскому, который уклончиво ответил, что советское правительство не обсуждало с Германией новых соглашений и что концентрация нацистской армии не вызывает у них никакого беспокойства. Черчилля не удовлетворил такой ответ. Он объяснил Майскому, что в случае нападения Германии Британия будет готова оказать Советам всестороннюю помощь. На это Майский заявил, что было бы хорошо, если бы Британия для начала официально признала присоединение Балтийских государств к Советскому Союзу.

Несмотря на равнодушие партнеров, Черчилль, как только русские подверглись нападению Германии, сразу предложил помощь. А до этого, 15 июня 1941 года, он лично обратился к Рузвельту с предложением проведения совместных акций. Согласно всем информационным источникам, сообщил Черчилль Рузвельту, нападение на Россию неизбежно. «Если вспыхнет новая война, мы, конечно, должны будем оказать всемерную поддержку и любую помощь русским, руководствуясь принципом, что Гитлер является врагом. которого мы должны победить. Я не ожидаю никаких политических реакций и уверен, что германо-российский конфликт не вызовет у вас никакого замешательства».

Стремление оказать помощь России вызвало негодование в Государственном департаменте. Бесцеремонность и грубость, с которыми Россия, в период сотрудничества с Германией, предъявляла. как само собой разумеющееся, претензии на наши жизненно важные ресурсы, нанесли обиду американцам; а ее территориальные притязания вызвали тревогу. Тем не менее после нападения Германии Государственный департамент уменьшил ограничения на американский экспорт для Советского Союза. Однако президент. желая добиться большего, стремился объединиться с Черчиллем.

Секретарь Госдепартамента Корделл Хэлл был такого же мнения. В своих мемуарах он пишет, что был болен и находился дома, когда пришло известие о вторжении Германии. Он немедленно позвонил президенту и Уоллесу и сказал следующее: «Мы должны оказать России всемерную помощь». Он написал в своих мемуарах. что во время болезни «…находился в постоянном контакте с президентом и Уоллесом, убеждая их оказать России самую мощную поддержку, на какую мы только способны».

Американского посла в Великобритании, Винанта, находившегося в тот момент в Вашингтоне, попросили сообщить об этом премьер-министру, для чего тот поспешил вернуться в Англию, чтобы успеть 20 июня в Чекере на встречу с Черчиллем, Иденом и сэром Стаффордом Криппсом, британским послом в Советском Союзе. Черчилль, полагая, что наступление находится еще только в стадии подготовки, подготовил заявление, с которым собирался выступить по радио. Впоследствии он рассказывал: «Американский посол, проводивший у меня уик-энд, привез ответ президента на мое письмо, в котором он обещал, что, если немцы нападут на Россию, он немедленно публично поддержит любое заявление премьер-министра в адрес России».

Позже Черчилль объяснил, что у него не было ни малейшего сомнения относительно долга и политической стратегии Британии. Когда его личный секретарь, Колвилл, поинтересовался, не повлияет ли объединение с русскими на «ограничение свободы в Доме Риммона», Черчилль повторил: «Ничуть. У меня единственная цель – уничтожить Гитлера, и тогда мне будет намного проще жить. Если Гитлер попадет в ад, я, по крайней мере, одобрительно отзовусь в палате общин о дьяволе».

Вот выдержки из выступления Черчилля по радио в ночь на 22 июня: «У нас есть одна-единственная цель. Мы полны решимости уничтожить Гитлера и все следы нацистского режима. Ничто не свернет нас с этого пути. Ничто. Мы никогда не будем вести переговоров, мы никогда не вступим в переговоры с Гитлером или с кем-нибудь из его банды… мы окажет поддержку любому человеку или государству, которые воюют с нацизмом… и. следовательно, мы окажем любую, какую сможем, помощь России и русским. Мы будем призывать всех наших друзей во всех частях мира выбрать тот же курс и твердо и непоколебимо следовать ему до конца…»

Частично радиообращение Черчилля было опубликовано в «Правде». Но советское правительство не торопилось отвечать на него. Тогда 7 июля премьер-министр опять предпринял инициативу. Он отправил послание Сталину, в котором говорилось, что Британия сделает все, чтобы помочь России, насколько позволят ресурсы Британии. Он предложил устроить встречу с русской делегацией для обсуждения совместных действий. Следом за этим Сталин приступил к переговорам с Криппсом об условиях двух возможных англо-советских соглашений. Одно включало в себя совместные обязательства взаимопомощи и невозможность заключения сепаратного перемирия или мирного договора; 12 июля оно было подписано Молотовым и Криппсом. Сущность второго соглашения составляли политические вопросы; оно осталось в стадии обсуждения.

Через неделю после создания коалиции Черчилль, давний оппонент большевизма, впервые получил личное послание от Сталина. в котором недвусмысленно выдвигалось основное требование со стороны Советского Союза, заключавшееся в создании Британией второй линии фронта – в Северной Франции и в Арктике. Сталин приводил доводы в защиту того, что сейчас самое время для подобного рискованного предприятия, поскольку вся армия Гитлера сконцентрирована на Востоке. Черчилль незамедлительно ответил. что Британия предпримет все возможное, но объяснил, что существуют проблемы, связанные с ограниченностью ресурсов и географическим положением. Все это находится в ведении начальника штаба вооруженных сил, и сейчас нечего и думать об успешности любой крупномасштабной операции на Западе. Он напомнил Сталину о том, что Британия больше года воевала одна, что все имеющиеся в наличии сухопутные и воздушные ресурсы были задействованы в сражениях на собственной территории и на Ближнем Востоке, а сражения в Атлантике и транспортные конвои израсходовали все имеющие у Британии морские ресурсы. Следовательно. закончил Черчилль, ближайшей реальной операцией может быть данное силами авиации и флота Британии сражение на Севере с германским флотом.

Одновременно Британия делала все возможное для выделения самолетов Советскому Союзу; частично из собственных ресурсов, частично из ресурсов Соединенных Штатов. Кроме того, в экстренном порядке британцы увеличили производство предметов первой необходимости и сырья, предназначенных для Советского Союза. таких, как обувь, резина, каучук, олово, шерсть.

В этой ситуации первоочередное значение приобрели потребности, связанные с войной. Если Россия, пока Соединенные Штаты будут пребывать в нерешительности, падет, Британской империи вряд ли удастся удержаться под напором врага. Но в Лондоне считали, что сейчас не время задавать вопросы или ставить условия. Не имеет значения, какие трудности в дальнейшем будут связаны с победой Советов, они едва ли будут сравнимы с огромной угрозой. которая может нависнуть над Британией: нападение с воздуха, оккупация, голодная смерть и, возможно, крах империи.

Перед Соединенными Штатами не стояли столь трагические перспективы, поэтому американское правительство уделяло больше времени обсуждению, в какой мере и на каких условиях лучше выполнить данное президентом обещание в части содействия советской обороне. Но, даже испытывая готовность оказать помощь и игнорируя внутреннее противостояние, вопрос было решить не так-то просто.

К июню-июлю 1941 года Соединенные Штаты согласились с доводами Британии (как и воюющие Франция, Голландия, Бельгия, Югославия и Польша). Это дало возможность сосредоточить силы не только в Соединенном Королевстве и на морях, но и в таких отдаленных районах, как Ближний Восток. Мы поставляли оружие с учетом местоположения точек, где оно было особенно необходимо. Для этого американское правительство взяло на себя патрулирование маршрутов доставки, ежедневно подвергая опасности участников операции. Американские части приняли у Британии контрольный пост в Северной Атлантике и в Исландии. Ближайшие планы предусматривали расширение масштабов операций, связанных с конвоем, и получение у конгресса разрешения на заход американских торговых кораблей в зоны боевых действий. Но тогда Рузвельт еще не принял решения относительно подобных мероприятий, даже несмотря на то, что военные советники убеждали его в необходимости поддержки Британии. Массовое недовольство вполне могло перерасти в серьезный конфликт.

Одновременно американское правительство пыталось путем убеждения и нажима воспрепятствовать возможному нападению со стороны Японии. Государственный секретарь Соединенных Штатов Хэлл и японский посол в Вашингтоне Номура в апреле-мае начали серию переговоров о путях ослабления растущей напряженности. Хэлл не особенно верил, но, по крайней мере, надеялся на возможность максимально отсрочить решение вопроса с помощью силы. В ходе ведения переговоров не наблюдалось никакого прогресса, и в июле поступили новые предупредительные сигналы о том, что Япония готовит удар в южном направлении. Эта угроза в Тихом океане занимала все мысли президента и военных советников, поэтому они обсуждали вопрос, насколько быстро следует входить в англо-советскую коалицию.

Несмотря на опасность со стороны Тихого океана, на принятие Америкой решения оказывало влияние одно неумолимое соображение: в случае быстрого и окончательного разгрома России Великобритания, а за ней и Соединенные Штаты окажутся лицом к лицу с более сильным и крайне самонадеянным противником. Подобное соображение объясняет, почему в основе первых официальных документов лежала уверенность в том, что Россия не будет долго сопротивляться и этот короткий промежуток времени следует использовать наиболее продуктивно для подготовки к войне.

Эту информацию удачно иллюстрируют записки, которые президент получал от военных министров, а те, в свою очередь, от военных специалистов соответствующих ведомств. Взять хотя бы первое сообщение Симпсона от 23 июня, в котором, по сути, говорилось следующее:

1. Действия Германии сильно напоминают ниспосланные свыше события.

2. Минимум за месяц, а максимум за три немцы полностью уничтожат Советский Союз.

3. Это время следует активно использовать для форсирования действий в Атлантике.

«Окончательным доказательством устремлений и вероломства нацистов служит широко открытая для Вас (президента) дверь, ведущая прямо к победному сражению на Северной Атлантике и защите нашей зоны в Южной Атлантике…»

В письме Кнокса, министра военно-морских сил, написанном в тот же день, говорилось:

«Гитлер уничтожит Россию за период от шести недель до двух месяцев; по моим предположениям, это самое большее, на что можно рассчитывать. Мне кажется, нам не следует упускать время, а стоит нанести серьезный удар, причем чем раньше, тем лучше».

Президент действовал крайне осмотрительно. Он предоставил возможность Уоллесу, исполняющему обязанности государственного секретаря, 23 июня, на следующий день после нападения Германии на Россию, подготовить почву для дальнейших действий. С этой целью прессе было сообщено: «По мнению правительства, любое противостояние гитлеризму, любое антигитлеровское объединение сил, вне зависимости от источника их происхождения, только ускорят окончательное уничтожение нынешних немецких лидеров и, следовательно, будут способствовать нашей собственной защите и безопасности». На следующий день в речи президента прозвучали небольшие уточнения, правда весьма незначительные. Советские денежные вклады в Соединенных Штатах размораживались, чтобы дать возможность советскому правительству производить закупку оружия. На пресс-конференции президент, говоря о том, что готов оказывать помощь России, добавил, что не знает, в чем именно нуждаются русские; фактически советскому правительству предлагалось сообщить, что им больше всего требуется. Несмотря на предпринятые журналистами попытки, президент уклонился от обсуждения собственных действий и предполагаемых деталей будущих шагов. На вопрос «является ли защита России защитой Соединенных Штатов?» президент предложил журналисту задать, к примеру, вопрос: «Сколько лет Энн?»

Через два дня после пресс-конференции, 26 июня, Уоллес сообщил решение Белого дома: закон о нейтралитете на Советский Союз распространяться не будет. А это означало, что мы сможем входить в русские порты, в частности во Владивосток.

В течение следующих двух недель советское правительство представило на рассмотрение перечень самого необходимого через Уманского, советского посла в Вашингтоне. Перечень, объем которого, приближающийся к двум миллионам долларов, включал такие пункты, как три тысячи самолетов-истребителей и три тысячи бомбардировщиков, был признан немыслимо огромным всеми департаментами.

Пока американское правительство изучало представленный на рассмотрение документ, 12 июля, как упоминалось ранее, британское и советское правительства подписали совместный договор о взаимной помощи и поддержке. На следующий день, 13 июля, когда на Восточном фронте уже третью неделю шли бои, Гарри Гопкинс (советник и специальный помощник президента Рузвельта во время Второй мировой войны. – Примеч. ред.) отправился в Англию для обсуждения с Черчиллем и его советниками вопросов, связанных с поставками, и выработки стратегии.

В Лондоне у Гопкинса появилась слабая надежда на то, что советская армия сможет продержаться до зимы. Черчилля поразил тот факт, что, в то время как Британия была убеждена в необходимости проведения крупной военной акции, Сталин никак не выказывал своей невероятной зависимости от предлагаемой помощи; казалось, что его больше интересуют вопросы, связанные с границами и разделом сфер влияния после окончания войны, нежели что-то иное. Но об этом мы еще поговорим чуть позже.

На протяжении этого времени Рузвельт предпринимал энергичные шаги, связанные с поставкой оружия воюющей России. В несвойственной ему манере президент отдал распоряжение своей администрации, чтобы просьба русских была немедленно рассмотрена, и в течение сорока восьми часов был составлен и отправлен перечень с теми позициями, по которым может быть оказана помощь. Он лично проследил за выполнением этих распоряжений. Несмотря на противодействие со стороны армии и флота и неуверенность, царящую внутри Госдепартамента, с помощью своих сторонников Рузвельт добился передачи на заводы первого перечня заказов. Правительства Советского Союза и Британии были в курсе этих экстренных мер, и Гопкинс, находясь в Лондоне, мог рассчитывать на продолжение этих действий.

В связи с неопределенностью положения на Восточном фронте Гопкинс имел все основания полагать, что переговоры с Британией относительно совместных действий в Атлантике и на Ближнем Востоке приведут к принятию конкретных решений. Он решил, что должен срочно отправиться из Лондона в Москву, чтобы попытаться на месте подробнее выяснить потребности русских и их взгляды на будущее. 25 июля Гопкинс отправил президенту сообщение: «У меня ощущение, что должно быть сделано все возможное и, даже если они потерпят поражение в ближайшем бою, для придания им уверенности мы должны открыть второй фронт. Я думаю, что в такой критический момент если что и может оказать влияние на Сталина, так это непосредственное общение между вами через личного представителя».

Президент немедленно санкционировал поездку Гопкинса в Москву, где тот должен был передать личное послание Сталину, в котором подтверждалась наша готовность оказать поддержку русским. Рузвельт не меньше, чем Черчилль, думал в то время о том, что русским необходимо продолжать борьбу.

30 июля Гопкинс прибыл в Москву; в этот же день российское и находящееся в изгнании польское правительства подписали союзный договор. Гопкинс с первой беседы отметил особую манеру Сталина в ведении переговоров. «Я передал ему (Сталину) убежденность президента в том, что наиважнейшим вопросом на сегодня является разгром Гитлера и гитлеризма во всем мире. Я убеждал его, что наш президент и правительство полны решимости в самое ближайшее время оказать посильную помощь Советскому Союзу».