Нестраховой случай кота Моисея. Рассказы

Иллюстратор Виктория Алексеевна Сырцова

© Владимир Фиалковский, 2025

© Виктория Алексеевна Сырцова, иллюстрации, 2025

ISBN 978-5-0067-5025-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

НЕСТРАХОВОЙ СЛУЧАЙ КОТА МОИСЕЯ

В бескорыстной и самоотверженной

любви зверя есть нечто покоряющее

сердце всякого, кому не раз довелось

изведать вероломную дружбу и

обманчивую преданность,

свойственные Человеку.

Эдгар Аллан По. Черный кот

– Таким образом, выплат не будет! – категоричный тон страхового менеджера лишил меня всякой надежды. – Ваш кот – ваша ответственность, и хорошо еще, что он вас не сжёг. Вам очень повезло.

Эту фразу в последнее время я слышал ото всех близких и знакомых, а теперь вот и от гнусного червяка в дешевом костюме из негнущейся ткани ржавого цвета, купленного на рыночном развале. Засунув бумажку с отказом в задний карман джинсов, спустился я, поникший, по массивному мраморному крыльцу монументального конструктивистского строения, похожего на библейский ковчег, в жгучее пекло петербургского июля.

Ноги отказывались нести до неказистого кирпичного дома по В-кой улице, прямо за панельной многоэтажной пластиной по М-му проспекту. Крайнее справа окно с фанерой вместо стекла на последнем, пятом этаже, было облагорожено черной тушью копоти. Там и находилась моя квартира, напоминающая теперь, скорее, логово дикого зверя.

– Семён Вольфович, добрый день, – навстречу спускалась одна из моих учениц, длинноногая кобыла шестнадцати лет, физическое развитие которой намного опережало реальный возраст. – Мама спрашивает, не нужно ли вам чего-нибудь из посуды? И еще кое-что. Можно, пожалуйста, попросить вашего друга не блевать на лестнице, а то наша собака каждый раз макароны с мясом слизывает, и потом у нее несварение случается.

В школе, я это знал наверняка, меня за глаза звали Волкович, Волк или Волчара. Если первые два прозвища использовались либерально настроенными учениками и преподавателями, то последнее – только ярыми оппонентами или теми, кому я упорно ставил неудовлетворительные оценки.

– Во-первых, собаку надо кормить, а не морить голодом пайками по расписанию, – назидательно начал я. – Во-вторых, Вильгельмина (это странное, как трамплин, имя я всегда произносил по слогам), я устал бороться с вашими желаниями подражать англосаксам. Слова «можно» и «пожалуйста» вместе употребляют только они, а русские люди – нет. Ты телевизор смотришь?

– От телевизора у родителей давление скачет и слова нехорошие просыпаются, а у меня телефон есть, – хмыкнула девушка, пропуская меня. – Так что про посуду передать?

– Спасибо, ничего не надо, все уцелело, – соврал я, поднимаясь выше и чувствуя приближающийся знакомый запах гари.

Вам наверняка знакомо ощущение, когда уже давно покинули ресторан, а в легких еще несколько часов живет аромат жареного мяса или пиццы, которые готовят при вас на открытом огне. Шесть дней я жил с вонью от кострища, но почти не замечал этого, привык. Любой, кто пережил подобное, скажет, что находиться в квартире, где пожарные победили красного петуха, невозможно, невыносимо. Но мне жутко повезло, выгорела только кухня с коридором, и еще доблестные бойцы службы «сто двенадцать» выломали зачем-то окно, и, на всякий случай, разворотили паркет в зале.

Существовать приходилось в дальней, крохотной комнатушке. Маленький диван, журнальный стол о трех ногах и стул – вот и все мое оружие для борьбы с неожиданными обстоятельствами. На мое счастье, квартира была застрахована, но я от испуга или по глупости, решайте сами, назвал пожарным истинную причину возгорания. Эта причина сейчас терлась серым боком о мою ногу. В дверь забарабанили, я открыл, на пороге стояла она.

– Что за девица там трется? – не здороваясь, в коридор ввалилась моя бывшая жена. – Господи, какая вонища!

– Вильгельмина, – ответил я. – Ученица моя.

– Где они имена такие откапывают? – поморщилась бывшая, оглядывая закопченные стены.

– В наркотическом опьянении еще и не то на ум придет, – я закрыл дверь. – У родителей ее спроси, и еще половину школы можешь опросить по этому же поводу.

В новом учебном году, в нашей школе появится первоклашка, мальчик по имени Дракон с громкой фамилией Беляшов, но я решил не нагнетать ситуацию.

– Давай без сарказма, а? – расширенными от смеси удивления с презрением зрачками сканировала она помещение, в котором провела несколько счастливых лет.

С Алиной нас познакомил мой университетский друг, Эдик. Тот самый, что исправно оставлял на лестнице ароматные сюрпризы для собак после наших попоек. Ну, не может человек остановить рвущийся наружу обед, с кем не бывает?

Эдик и Алина работали в рекламном агентстве, и как-то раз, в пасмурную пятницу они возникли на пороге, уже навеселе. Конечно, у меня было, и, естественно, мы догнались. Эдик, как ненавязчивое эфирное видение, вскоре растворился в воздухе. Алина задержалась. На три с половиной года. В мои двадцать два, длинноволосая брюнетка с испорченной рождением ребенка фигурой сделала меня мужчиной. Сравнить мне было не с кем, поэтому все, что она делала, я принимал за эталон.

Вскоре ко мне переехали две женщины: Алина и ее семилетняя, замкнутая накоротко, дочка. С Яной, нелюдимой и неприступной, словно средневековая крепость с наполненным желчью и ядом ее матери (у разведенных «все мужики – козлы!») рвом по периметру, мы так и не нашли общий язык. Мой педагогический дар довольствовался дежурными «Здравствуйте», «Спасибо», «Что ты до нее докопался?!». Прошу прощения, последнее выражение изрыгала ее мать, презирая мои тщетные попытки достучаться до ранимого, но зашитого в свинцовую оболочку, детского сердца.

Узнав о нашем намерении пожениться, Эдик впал в ярость, а потом в уныние. Встречаться перед выходными мы могли теперь только в баре (его жена тоже не терпела мужских посиделок):

– Скажи, на кой черт тебе баба с ребенком? – в сотый раз, заплетаясь на каждом слоге, кипятился он, роняя голову на грудь, верный признак, что ему уже хватит. – Это ведь как устаревшая версия устройства. Можно попользоваться, но покупать-то зачем?

Его раздражало, что именно он свел нас и в пьяном пылу норовил позвонить шефу с требованием немедленно уволить Алину. Но я не был готов отказаться от еженощного блаженства, мысленно променяв лучшего друга на сошедшую с античного полотна нагую богиню с многообещающим, исподлобья, лукавым взглядом орехового цвета глаз.

Шло время, мы оба работали, Яна пошла в школу, Эдик не блевал в подъезде. Но я стал замечать, что ночи, приправленные неукротимым темпераментом жены, начали меня тяготить. В начале совместной жизни мне это нравилось, будоражило застоявшуюся кровь девственника. В нехитром искусстве любви для Алины не существовало преград и барьеров. Один только человек уставал общаться с режиссером беспокойной ночи. Я даже пытался хитрить: приносил из школы пачки ученических тетрадей, привычно выковыривал в них красной ручкой бесконечные и ненужные мягкие знаки в «-ться», уничтожал лишние закорючки запятых, с надеждой ожидая щелчка выключателя в нашей с женой спальне. На цыпочках заходил я в комнату, по-пластунски подползал к подушке, стараясь не сотрясать матрас и не разбудить лихо.

Бывали, впрочем, и уместные, приятные моменты. Мне сильно досаждал нижний левый, восьмой по счету, так называемый, «зуб мудрости». Зубной хирург мастерски освободил упрямца из пут неподатливой плоти, раскроив десну зеркальным скальпелем. Белый и чумной от нарастающей температуры притащился я домой. Когда понял, что нарастающую, словно медленно наползающее на голову колесо грузовика, боль ничем не занять и не заглушить, я вызвал Алину. Жена, надо отдать ей должное, бросила работу, примчалась быстрее любого транспорта из породы «сине-красно-мигающе-ревущих». Готов с полной ответственностью заявить (прошу прощения за канцеляризм, но без этого в инструкциях по обезболиванию не обойтись), что нет лучше анестезии, чем неутомимая жена.

Появлению Моисея предшествовал забавный случай. Как обычно, вечером, я возвращался из школы. В подъезде, тихом и сумрачном, на первом этаже обратил внимание на стеклянную коробку. Сверху лежал вырванный из тетрадки лист с надписью. Крупные, запинающиеся печатные буквы, гласили: «Забирайте, кому надо». Коротко, доходчиво, понятно. В тесном террариуме что-то копошилось. Живой субстанцией оказались четыре серые мыши с мощными розовыми хвостами. Поднявшись наверх и вонзив ключ в горло замочной скважины, я распахнул ногой дверь и представил изумленным женщинам новых квартирантов.

– Вот, добрые люди оставили внизу, принимайте, – я осторожно опустил прозрачное пристанище с грызунами на пол под растерянно-изумленные взгляды домашних.

Очухавшись, жена яростно запротестовала, требуя отправить непрошенных хвостатых гостей восвояси, то есть туда, где взял.

– Может, их на помойку отнести и выбросить в контейнер как мусор? – предложил я, начиная, неожиданно для себя, закипать.

И тут меня удивила Яна. Этот каменный неприкасаемый идол вдруг исторгнул из себя несметные запасы слез (наверное, за все годы жизни накопила), утопив в них растаявшую, как останки снеговика под апрельским дождем, мать и требуя пощадить «прелестных мышек». Итак, мыши были спасены. Если честно, я не представлял, что делать с ними дальше, но, как говорят приговоренные к неизбежной казни, «утро вечера мудренее».

Мудрое утро наступило в три часа ночи под вопли Яны, ворвавшейся в наши супружеские палаты о целых пятнадцати квадратных метров. Спросонья мы долго не могли понять, в чем дело, и только вглядевшись в прозрачный монитор клетки с животными, – решено было поселить их на кухне, – стало ясно, что грызунов стало больше. Они суетились и бегали, словно чем-то растревоженные, а под их лапками дергались и пищали крошечные, почти прозрачные, розовые пельмени. Оказалось, что одна из мышей была беременной самкой, и в эту ночь она благополучно разродилась пятью малышами. Алина, в истерике, заявила, что не потерпит в доме (моем, кстати) «рассадник мерзких тварей», Яна ударила в ответ бронебойными воплями в виде нелепых детских обещаний, что будет за ними ухаживать. И тут я понял, что жизни меж двух шипящих змей мне не будет и принял терпкое, с мужским ароматом, решение. В понедельник, пока одна верстала рекламу на работе, а вторая догрызала кусочек крошащегося на буквы и цифры батона науки, я отвез виновников моего неспокойствия в «живой уголок» одной из знакомых мне школ.

Через три месяца наше существование оживило появление Моисея. Пушистый комочек серого цвета притащила с улицы Яна. В надежде, что он просто потерялся или выпал из окна, я расклеил по всем домам в радиусе пятисот метров объявления о находке. Ни один мерзавец не отозвался. Усатый относился к племени флегматичных британских кошек и точно был домашним: отсутствовали некоторые признаки принадлежности к мужскому роду. На удивление, Алина благосклонно приняла кота. В ее семье держали кошек, а вот в моей жили собаки, поэтому я долго не мог привыкнуть к складу характера нашего питомца.

Кот тайно шкодил. Казалось, что он крепко спит, свернувшись калачиком или растянувшись на спине, как пьяный барин, но стоило выйти на мгновение из комнаты, раздавался грохот. Так, он поиграл в футбол моими дорогущими очками с немецкими линзами, сбросил на пол вазу с цветами, чуть не опрокинул наш огромный телевизор, разодрал на совесть углы дивана Яны, перевернул на кухне тарелку с горячей кашей, и она пролилась за тумбу кухонного гарнитура, откуда потом постоянно несло рвотой (привет Эдику). Все это Моисей проделывал в секунду, и угомонить мохнатого варвара, казалось, было невозможно. Пришлось эволюционировать. Мы перестали оставлять кота одного в помещении, где он мог учинить разгром.

Вернувшись как-то с работы с пачкой тетрадей с бесценными опусами моих без пяти минут Пушкиных и Достоевских, я обнаружил двух разъяренных тигриц в домашних халатах и одно серое чудовище, забившееся под диван.

– Я его из окна выброшу! – неистовствовала Алина, пытаясь пробиться к виновнику трагедии.

– Это же кошка! – Яна намертво перекрыла собой спасительный проход между диваном и стеной, растопырив зачем-то руки, как голкипер. – Живое существо!

Чуть позже, когда страсти увяли, из сбивчивых коротких сообщений дочери Алины, похожих на азбуку Морзе (жена дулась на меня в спальне, как будто я был виноват) я узнал причину несостоявшейся расправы над обладателем наглых оранжево-черных глазищ. В тот день Алина неплотно прикрыла дверцу шкафа с одеждой. Среди прочего, там висело ее новое кожаное пальто, над которым немилосердно поглумились когти Моисея. Аттракцион был прост: кот вскарабкивался наверх шкафа и плавно, словно катер на подводных крыльях, спускался по гладкой кожаной реке, пропарывая ее вложенными природой в кончики лап острыми лезвиями. В итоге, из пальто получился лоскутный костюм для индейского вождя, стильный, современный, продуваемый.

Много еще было подобных, не таких убойных для семейного бюджета, эпизодов, но мы с Яной, – кто бы мог подумать, – неизменно спасали неугомонное животное от неминуемой взбучки.

Вскоре мы заметили за котом одну страстишку: он обожал воду. Капало ли из холодильника сзади, мыл ли кто-нибудь из нас посуду или принимал душ, – британец был тут как тут. Видимо, не только людям свойственно бесконечно глядеть на огонь и воду. Эта его необычная привязанность к жидким субстанциям однажды спасла нас от непредвиденных расходов. Перед сном, как обычно, я тискал кота, что воспринималось последним как насилие над кошачьей личностью.

– Яна, а почему у Моисея бок сырой? – с недоумением разглядывал я кошку, нюхая и разглядывая влажные пальцы.

По горячим, вернее, по мокрым кошачьим следам, мы обнаружили под ванной огромную лужу. Прохудилась труба, из которой жидкость стремительно просачивалась, угрожая затопить не только нас, но и этажи ниже. Вот так Моисей реабилитировался за все предыдущие прегрешения, а квартиру я застраховал. Но это не помогло возместить ущерб от пожара.

– Так как это все-таки произошло, погорелец? – спросила Алина, удовлетворившись исследованием уничтоженной территории кухни и останков квартиры, где мне приходилось теперь обитать. – И почему ты убогую пятиэтажку не спалил дотла? Напалма не хватило?

– Когда-то она тебе нравилась, – мрачно заметил я, схватив упирающегося бритта, виновника курьезной, но такой дорогостоящей истории.

В один из одиноких вечеров, мы с котом мыли посуду. Вернее, он завороженно глядел на бесконечную струю воды, сидя на столешнице тумбы рядом с газовой плитой, а я уныло перебирал в раковине тарелки с остатками холостяцкого ужина. Чайник довольно урчал, ласкаемый языками желто-синего пламени, рвущегося из стального сопла. Моисей, погруженный в кошачью нирвану, привычно помахивал хвостом. И тут я почувствовал характерный запах жженых волос. Так же воняли голубиные перья, что мы жгли с друзьями в детстве. Я точно знал, что птиц в квартире нет, а шевелюра моя не испытывала никаких неудобств. На всякий случай, провел рукой по голове, случайно бросив взгляд на блаженного усатого друга, и остолбенел: кот продолжал спокойно (настоящий, выдержанный английский лорд) пялиться на водопад, а его хвост с аппетитом пожирал голодный до экзотики огонь. Пулей мелькнула мысль, что болевой порог кота выше, чем у русской женщины, но впоследствии оказалось, что густейшая шерсть хвоста Моисея с честью выдержала испытание огненной стихии, и до кожи красный петух не добрался.

Так я еще никогда не орал, даже на самых неумных учеников. Может, вам знакомо чувство, когда панический страх за близкого переплетается с трепетом за собственную жизнь, а сделать ничего не можешь? Испуганный неожиданным ревом человеческой сирены, кот спрыгнул с тумбы, ринулся в комнаты с предчувствием неизбежной беды на хвосте и забился под диван в гостиной. Нечеловеческая сила, помноженная на шок и два выпученных глаза, отбросила несчастную мебель на середину комнаты. Кот, словно его собирались убивать, распластался на полу, зажмурившись. Хвост дымился. Я рывком сгреб мохнатое тело и кинулся в ванную комнату. Душ сотворил исцеляющее добро. Моисей был спасен, но, судя по недовольной морде и яростному мяуканью, благодарности ждать не приходилось.

Увы, вечеру не суждено было стать скучным и обыденным. Треск и алые зарницы встретили меня и мокрого Моисея, как только я открыл дверь в коридор. Мох инстинктов живет на нас и помогает в неожиданных ситуациях. Не помню, как оказался на лестнице с шестью килограммами кошачьего недоразумения на руках, как кто-то вызвал пожарных, которые выкорчевали и смыли следы коварной стихии, оставив вместо уютной кухни горькое пепелище.

– Поясни-ка один момент, Сёмочка, – Алина с интересом выслушала мой печальный монолог. – Каким образом загорелась кухня? Кот ведь в комнату убежал.

– Чертовы бумажные полотенца, раскиданные по всей кухне, – пояснил я, добавив несколько соленых слов в конце фразы. – Пламя с кошачьего хвоста, видимо, перекинулось на них. Пока я возился с Моисеем, все и вспыхнуло.

– Ладно, удачно тебе возродить жилище, – Алина засобиралась. – Мне пора. Надо ужин успеть приготовить и уроки с дочерью сделать.

– Слушай, у вас же трехкомнатная квартира. Можно к вам на несколько дней переселиться, пока ремонт будут делать? – взмолился я. – Мне газ и воду перекрыли: ни поесть, ни помыться, вообще никакой жизни.

– А, так вот ты зачем ты меня позвал, – расхохоталась Алина. – Нет уж! У тебя есть друзья. На крайний случай, в школе перекантуешься. А у меня муж ревнивый, да и кот твой дурацкий, – она неприязненно взглянула в невозмутимую физиономию Моисея, – только неудачу приносит. Избавься от него, а то рискуешь однажды не проснуться.

Дверь хлопнула. Остались только я, кот, да прощальный аромат духов бывшей любимой женщины с ноткой копченой горелой древесины.

К Эдику я пойти не мог: в их с женой крошечной студии не было места еще двум горемыкам. В школе же были электричество, вода и ночлег в учительской. Договорившись со сторожем, я вытащил из шкафа огромную сумку. Когда я спускался по лестнице, груженный котомкой через плечо и переноской с усатым товарищем по несчастью, в кармане завыл телефон. Детский голос несостоявшейся падчерицы приглашал остановиться у них, комната уже ждала двух постояльцев.

– А мама разве согласна? – удивился я неожиданному предложению, застыв между третьим и вторым этажами.

– Главное, что папа не против, – ответила Яна, ухмыляясь (это было что-то новое). – Любимый корм Моисея я уже купила.

Мир, как говорится, не без добрых детей. А хвост, он до ремонта зарастет.

ТИ-РЕКС И САНТА-ЛЮЧИЯ

И что вполголоса поет

Он мне про милую страну…

И с этой мыслью я засну.

М.Ю.Лермонтов. Мцыри

Под конец рабочего дня на Петербург накинулся ливень. Расплавленный июньским солнцем асфальт вздымался как необъезженный мустанг, трескался. Парило. От духоты кружилась голова, просыпалась гипертония у метеозависимых, толпу накрывало раздражение. Злило все: липкая одежда с разводами подмышками, стремительные и ползущие сограждане, истеричные гудки застрявших в пятничных пробках автомобилей. Бодрила только мысль о неизбежности выходных. Павлику Медведеву сегодня выдали аванс, четверть которого он благополучно пропил.

Заводской район, исторически, был усеян питейными заведениями на любой кошелек. До революции в расчетные дни в здешнем парке ручьями текла кровь. Подогретый винными парами рабочий люд выплескивал накопившиеся за неделю трудовую усталость и агрессию. Друзья по цеху на вечер превращались в скульпторов и неистово лепили новые образы из живого материала: разбивали лица и головы, крушили носы и конечности булыжниками, металлическими прутами, пустыми бутылками и всем, что попадалось под руку. Местные предпочитали в эти дни избегать фабричных проходных, не попадаться на глаза разбушевавшимся во хмелю труженикам.

Павлик, покачиваясь, спустился в переход. Шел широко: пьяному и проспекта мало. Народ расходился по сторонам как волны от глиссера. Встречные, как положено, с заискивающим умилением отпрыгивали от нетрезвого молодца под два метра ростом, а следующие за ним распластывались по разрисованным матерными словами плиткам стен, стараясь не потревожить покой громко отрыгивающего луком с селедкой мастерового.

Медведев слыл ценнейшим кадром, поэтому не стеснялся, порой, заявляться на проходную подшофе. Другого бы давно уволили, но не Павлика. Его сварочный шов на корпусах генераторов для подводных лодок был достоин Нобелевской премии для сварщиков, если б такая существовала. Каким только испытаниям не подвергали Павликову работу, – ничто не могло разрушить сотворенное им произведение машиностроительного искусства. Его называли сварщиком от бога, уважали и прощали прегрешения (а кто из нас не без слабостей?). Друзей Павлик не нажил, поэтому не представлял жизни без работы и семьи.

Когда Павлику стукнуло сорок, он привез из умирающей карельской деревни, где отдыхал в семье дальнего родственника, Наташу. Сухонькая с востреньким лицом девушка, сроду не видевшая ничего, кроме сплавляемого по реке леса в виде квадратных «пучков» из сосновых бревен, да единственного на район продовольственного магазина с дискотекой по субботам в местном «дворце культуры», была раздавлена чудесами северного мегаполиса. Через полтора года родилась Ниночка, и мужа как подменили. Он словно перестал замечать и жену, и дочку. Лишь дважды в месяц Павлик «прозревал». В дни получки. Вместе с этим начались побои.

Итоги мужниного «внимания» были одинаковыми. С тоской разглядывала она в зеркале иссиня-зеленые груди после приступов удалецкого задора, зияющий экзистенциальной пустотой промежуток в нижней челюсти, благородные черно-желтые узоры под глазами. Павлик ответственно, словно по работе, мастерски орудовал дома тяжелыми как утюги начала двадцатого века кулачищами. Как-то раз он так здорово приложил супруге, что ее невесомое тельце вынесло межкомнатную дверь. Склонившись над бездыханной, как ему показалось, женой, он вмиг протрезвел, изрядно струхнув. «Убил!», – мелькнуло в башке обуянного паникой геркулеса. В тюрьму Павлик не хотел. Кружка ледяной воды вернула Наташу к жизни, и Павлик слезно, на коленях, пообещал жене, что подобного более не случится. Ничего и не произошло до следующей попойки, когда он сломал ей нос.

Павлик вальяжно покачивался в переходе, и его грела мысль о Наташкином борще. Традицией стало заканчивать зарплатный день коронным блюдом жены, для которого она покупала на рынке огромную трубчатую кость с мясным наростом, часами вываривала на медленном огне, одновременно развлекая Ниночку. Вечером Павлик вваливался в квартиру, и когда доползал до кухни, то на столе уже дымилась любимая эмалированная миска с высокими бортами. Рядом с банкой сметаны лежала деревянная, в пестрых узорах, ложка, больше напоминавшая половник. Жена сидела рядом на страже, готовая в любую минуту долить борща. Павлик от удовольствия чавкал, отрыгивая. Стеклянные глаза были сосредоточены на трапезе, и Павлик не замечал настороженного жениного взгляда. Когда кормилец насыщался, он демонстративно откладывал ложку в сторону. Это был знак. Наталья ловко смахивала объедки в мойку, сменяя блюдо. Перед Павликом вырастала кость, и он как голодный бульдог накидывался на бурый шмоток мяса, рвал его так, что от усилий скрипели зубы. Обглодав кость дочиста, приступал к застывшей внутри мозговой субстанции. Сперва со свистом высасывал, а после неистово грохотал ею по дну миски, и из костяного сопла вылетали заветные ошметки. После пиршества стол напоминал операционную после трепанации: остатки капусты и мозга в кроваво-красных потеках борща вызвали бы у непосвященного картину из неоготических ужасов.

На этом вечер не заканчивался. Оросив перед исходом чрево стаканом ледяной водки, победитель четырех тарелок борща требовал любви. Вдавленное в диван тело жены равнодушно и безропотно вбирало в себя остатки сил невидимого в темноте минотавра. Когда скрип пружин сменялся похожим на трубный рев индийского слона храп, Наталья осторожно отползала в сторону, тихонько пробиралась в душ, а оттуда в детскую, где ложилась прямо на деревянный пол подле кроватки спящей Ниночки. Нередко сон не приходил часами. Вместо него накатывали воспоминания о родной деревне, отце с матерью, о местном хоре, в котором исполняла любимую с детства песню «Санта-Лючия». Она пела и мечтала увидеть волшебный Неаполь с его раскаленными южным солнцем улочками, усеянными мусором, по которым носятся стаи мотоциклистов, ей чудилось закатное море на набережной со счастливыми людьми, ей хотелось заглянуть в жерло потухшего, но все еще опасного Везувия и попробовать джелато в маленьком кафе.