Великие ученые древности. Семь греческих мудрецов, или Заря наук

Серия «Античный мир»

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Предисловие[1]

Странно, что в новейшей литературе никто не подумал соединить в одном сочинении биографии ученых. Были обнародованы сборники, содержавшие жизнеописания святых, великих полководцев, живописцев, музыкантов и т. д. Но никто еще, ни в России, ни за границей, не вздумал рассказать публике жизнь всех великих представителей науки.

В настоящее время, если требуется узнать обстоятельства жизни какого-нибудь естествоиспытателя, физика, астронома, инженера, приходится разыскивать, не существует ли где биографии данного лица. Но эти документы редки и сбивчивы относительно всех ученых, живших до Средних веков. Притом не всегда легко достать их, и тогда приходится довольствоваться каким-нибудь биографическим или энциклопедическим словарем. Эти сборники, без сомнения, достойны всякого уважения; они полезны количеством собранных в них имен; но относительно биографий ученых они совершенно недостаточны по краткости посвященных им статей, по сухости изложения, наконец, по отсутствию однородного критического взгляда, так как содержащиеся в них биографические сведения писаны различными лицами.

Принимаясь за дело, довольно трудное по своей обширности и необычайному разнообразию (описать жизнь и оценить труды людей, знаменитейших во всех отраслях наук), мы уверены, что труд наш пополнит значительный пробел в ученой литературе.

Жизнеописание светил науки, как нам кажется, занимательно для всякой публики.

Физик, химик, естествоиспытатель, инженер необходимо должны знать жизнь основателей науки, которою они занимаются, а также основателей наук, вспомогательных той, которая составляет их специальность.

Светские люди, слышащие беспрестанно в разговоре имена Пифагора и Аристотеля, Иппарха и Галена, Гутенберга и Христофора Колумба, Альберта Великого и Раймонда Люллия, Коперника и Кеплера, Галилея и Ньютона и т. д., будут довольны возможностью прочесть и в случае нужды справиться с биографиями всех этих славных мужей, биографиями, написанными добросовестно и с некоторой заботой о литературной форме.

С другой стороны, какой лучший предмет для чтения и изучения предложить юношеству, какие лучшие примеры представить ему, какие более красноречивые уроки дать для его ума и сердца, как не жизнь этих бессмертных личностей, чести человечества, воплощения трудолюбия и постоянства в добродетели? В гимназиях и дома существует вековой обычай давать воспитанникам читать Плутарховы Жизнеописания знаменитых людей для образования юных поколений возвышенными уроками нравственности, справедливости и доблести. Учащееся юношество всех возрастов, читая Жизнеописание светил науки, найдет столь же возвышенные примеры. Оно научится познавать добродетель, гений и честь в лице бессмертных проповедников и творцов науки.

Таким образом, предпринятый нами труд отвечает многим потребностям, он должен оказать услугу многим ученым и любителям наук.

Ряд жизнеописаний ученых от древних времен до девятнадцатого века, изложенный просто в хронологическом порядке, не выполнял бы вполне предположенной нами цели. Этим отдельным этюдам недоставало бы связи. Поэтому нам казалось необходимым перед каждой группой биографий поместить Историческую картину состояния наук в рассматриваемую эпоху. Благодаря этому обзору, или исторической картине, читатели, так сказать, присутствуют при зарождении и развитии наук, от их начала до девятнадцатого века.

Если готовая, созданная наука драгоценна по извлекаемым нами из нее выгодам, то необычайно интересно следить в истории за развитием создающейся науки.

Данные, на которых древняя философия предприняла свои труды, и наследство положительных знаний, завещанное ею последующим поколениям, препятствия, которые встречал на своем пути средневековый ученый, драматическая борьба, которую он должен был выдерживать против нетерпимых богословов того варварского времени, социальные условия, в которые были поставлены ученые эпохи Возрождения, когда они выполняли свои бессмертные труды и приготовляли драгоценные материалы для благородного здания наук, окончательное создание нашей научной системы, основавшейся наконец в семнадцатом столетии на двойном базисе опыта и возродившейся философии, – вот зрелища, вполне достойные занять внимание и возбудить сочувствие читателей! Не без интереса станут они следить за развитием нарождающейся науки; следить за тем, как она идет ощупью, мужает и изменяется с каждым веком, как порой ученики уклоняются от пути учителя, но в целом все уклонения вознаграждаются, и всегда через некоторый промежуток времени получается равнодействующая успеха.

Луи Фигье. Конец XIX в.

Итак, сочинение. предлагаемое нами публике, в сущности есть история наук, от их зарождения до их новейших успехов. По форме это ряд биографий, расположенных в хронологическом порядке, биографий, в которых являются перед нами великие ученые от Фалеса до Лавуазье, от Аристотеля до Бюффона; о каждом читатель узнает главные обстоятельства, сопровождавшие его рождение, воспитание, жизнь, и прочтет критическую оценку различных трудов, которыми этот ученый способствовал успеху человеческих знаний.

Состояние наук в доисторический период

Чтобы хорошо понимать труды и жизнь древних ученых, величавые ряды которых мы собираемся обозреть с нашими читателями, нужно прежде всего отказаться от предубеждений и привычек современной науки. Чтобы оценить надлежащим образом знаменитых мужей Греции, Египта и Рима, нужно понимать, в чем состояла наука во времена ее первого пробуждения. Древность никогда не знала того рода ученых, который мы называем специалистами. Избрать отдельную ветвь познаний, стараться возделывать ее и довести до процветания, отделив ее от общего ствола, дававшего ей соки и жизнь, быть чистым математиком и оставаться совершенно чуждым астрономии, физике, литературе, искусствам, – вот чего никто бы не мог понять в те времена. Философы того времени не старались сосредоточить свои усилия исключительно на какой-нибудь одной отрасли познаний; они старались завладеть всем деревом науки.

Вот почему гении древности всегда так многосложны. Без сомнения, большая часть наук была тогда в зачаточном состоянии; но, каковы бы они ни были, древние философы были знакомы со всеми ими. Они пользовались одними, чтобы вносить свет в другие, и в некоторых случаях достигали результатов, которые возбуждают удивление, если мы примем во внимание, как слабы и неверны были доступные им научные данные, как мало средств было в их распоряжении.

Правда, была эпоха, подготовленная громадными предшествовавшими трудами, когда в Греции на мгновение показались специальности. Но – удивительное явление! – все они соединялись в одном человеке: то был Аристотель. Аристотель первый перечислил, разделил и классифицировал науки, утвердил каждую в ее особой области и в ее надлежащих пределах. Но нужно ли замечать, что в этом разделении, произведенном усилиями одного ума, в сущности не было полного обособления? Установляя каждую науку отдельно, Аристотель не мог не сообщить ей жизни и света, которые она должна получать от других наук, а в его обширном уме они все были сосредоточены!

Но где Аристотель заимствовал этот свет, сияние которого руководило его в созидании его гигантской энциклопедии? В тех многочисленных трудах, которые уже были совершены греческим гением, с тех пор как наука принесла свои первые цветы под небом Ионии, в той обширной, несколько беспорядочной, но переполненной богатствами философской энциклопедии, которую раскрывают перед нами книги Платона. Прибавим, что в силу своего гения, творческого по самой сущности, Аристотель так же много извлек из самого себя. Он почерпал свои идеи из результатов своих собственных исследований, простиравшихся во всех направлениях и оплодотворяемых его могучими размышлениями, особенно с тех пор как, расставшись с академией Платона и вынесши из его преподавания все, что нашел нужным, он стал поверять опытом, умножать наблюдением и рассекать анализом все разнообразные элементы, входившие в философию. Ибо способность верно судить у Аристотеля была равна способности верно видеть. Соединяя в себе оба великие дара, почти всегда разделенные, он обладал гением в одно и то же время в высшей степени положительным и в высшей степени метафизическим.

Поэтому, когда явился наконец во всем величии многосложный плод сорокалетних трудов, неустанно совершаемых при помощи столь энергических дарований, то это была минута, ни с чем не сравнимая, не только в ученой Греции, но, можно сказать, в научной истории всех народов. Мы не станем здесь перечислять многочисленные сочинения бессмертного философа; но мы можем сказать, не предвосхищая похвал, которые будут ему возданы в его биографии, что из всех наук, установленных им, одни вышли из его рук до такой степени совершенными, что к ним потом ничего не было прибавлено, другие же, способные, по самой своей природе, и к развитию и к прогрессу, так верно были им утверждены на истинных основаниях, что потом никто не пытался изменить эти основания.

«Ничто существующее, – говорит Цицерон, – не происходит вдруг; всякая вещь представляет постепенное происхождение и возрастание». Это замечание столь же верно в отношении к созданиям духа, как и к произведениям вещества. Обширные познания Аристотеля доказывают, что познания его предшественников не были совершенно пусты и ничтожны; развитая наука предполагает, что до нее была наука зачаточная.

Эти-то зачатки философии, эти первые понятия точных наук мы и постараемся отыскать и проследить в людях, работавших до Аристотеля и подготовивших его появление и торжество. В то же время мы попытаемся воскресить пред собою самих этих философов, излагая то, что сохранили нам древние авторы и предания относительно их жизни и личности.

Жизнь этих великих людей, преданных служению науке, не чужда приключений и даже драм, нередко потрясающих. По этому случаю мы не повторим выражения Кузена, что «философия зародилась в крови и слезах». Мы не думаем, что, для того чтобы сделать ее интересной, нужно преувеличивать число ее жертв. Одна жертва достаточна, чтобы предать поношению потомства всякую власть, посягающую на свободу человеческой мысли. Но нужно признаться, что, по свидетельству истории, если исключить Анаксагора, осужденного на смерть ареопагом и спасенного Периклом от исполнения приговора, и Аристотеля, добровольно изгнавшего себя из Афин после смерти Александра, чтобы избежать политических врагов, – смерть Сократа не имеет ничего себе подобного в греческой и римской древности. Но после древних времен Молох, жаждущий крови свободных мыслителей, действительно пожрал немало жертв. В Средние века и даже до семнадцатого столетия сколько людей погибло мечом или огнем, искупая идеи, которым даже не ставили в вину то, что это были философские идеи, и которых все преступление состояло в несогласии с идеями властвовавших! Сколько костров было сожжено, сколько мук вынесено из-за простых теологических споров или из-за нелепых подозрений в волшебстве и магии!

В древности истинными врагами ученых и философов были общее невежество народа, некоторые предрассудки, например тот, по которому нельзя было прикасаться к трупам, наконец, необходимость покидать отечество, чтобы искать познаний в отдаленных местах, в известных семействах, наследственно сохранявших их предание как монополию, или в храмах, где жрецы ревниво скрывали их.

Эти путешествия, предпринимаемые в чистом интересе науки, не были притом дозволены каждому, а чего они стоили иногда философам, которые могли позволить себе эту роскошь!

Чтобы получить некоторые сведения от египетских жрецов, Пифагор должен был стать сам жрецом и подвергнуться сперва долгому и строгому искусу в храмах. Спустя потом несколько лет, попавши в руки персов, завоевавших эту страну, он был уведен ими в Вавилон как часть добычи Камбиза!

Демокрит, потративши большую часть своей долгой жизни в ученых путешествиях по Египту, Азии и островам Архипелага, воротился в Абдеры, богатый наукою и годами, но вовсе без денег. Любовь к науке стоила ему всего его имущества. Его сограждане применяют к нему закон, карающий детей, расточивших свое наследство, и долгое время он считается в глазах абдеритян безумцем за тот образ жизни, который он ведет.

Если бы нужно было присоединить другие имена, то мы указали бы на Ктезиаса из Книда, на Демокеда из Кротоны – двух ученых и знаменитых врачей, которые были призваны ко двору восточных деспотов и удержаны в плену именно по причине своей учености и тех услуг, который можно было из нее извлечь!

Вот каково было в начале греческого общества положение философов, даже тех, которые были настолько богаты, что могли путешествовать и искать познаний во всех иноземных святилищах. Дела шли таким порядком в шестом и пятом веке до христианской эры, то есть в то самое время, когда ионийская школа блистала всем своим блеском, и в Великой Греции основывалась школа Пифагора. Следовательно, можно себе вообразить, что делалось до этой славной эпохи, в тот долгий период, который ознаменован появлением так называемых семи мудрецов! Что мог тогда сделать человек, наилучше одаренный для науки, в особенности если к другим препятствиям, останавливавшим его на каждом шагу, присоединялась бедность! Единственное, что ему оставалось, – уйти в самого себя, изучать человеческую природу по своей собственной и повторять с Виасом, одним из семи мудрецов Греции: я все ношу с собою.

Но то, что носил Виас, не могло доставить никаких элементов, полезных для науки, как мы ее понимаем теперь. Наука у древних мудрецов была совершенно внутренняя философия, мало чем отличающаяся от чистой морали, – элемент, который мы принуждены исключить из нашего биографического сборника, так как ему невозможно приписать никакого значения в истории научного прогресса.

Впрочем, бедность, как нам кажется, не составляла для философа древних времен более значительного препятствия, чем общее невежество народа. Не только философ не мог ждать никакой помощи от своих современников, но каждый еще старался обидеть его и помешать ему. Обыкновенно люди не уважают трудов, результат которых не известен заранее. Они охотно смеются над всем, что выше их разумения; иногда они этим тревожатся. Приключение Демокрита не единственное в своем роде, и примеры подобного рода можно найти не в одной невежественной древности. Немало ученых в наш век прогресса и просвещения нашли абдеритян в своих друзьях, а в особенности в своем семействе. Народное невежество есть, без сомнения, великое зло, от которого страдала древняя философия гораздо более, чем от редких покушений, которые делала против нее общественная власть.

Школа, основанная Фалесом в Ионии, предварила и подготовила философию Сократа и Аристотеля – в этом нет сомнения. Но, в свою очередь, школа Фалеса сама должна была быть подготовлена идеями и наблюдениями, заимствованными от предыдущих веков.

«Афинская школа» – фреска работы Рафаэля Санти в Станца делла Сеньятура Ватиканского дворца (1510–1511 гг.). Среди изображённых персонажей – Аристотель, Платон, Евклид, Пифагор, Сократ и другие мыслители древности

Эта умственная генеалогия требуется логической необходимостью; но, ища прямых доказательств для нее, мы приходим в большое затруднение. В самом деле, мы здесь вовсе лишены достоверных документов. История молчит, да и первый историк, сочинения которого дошли до нас, Геродот, писал только в пятом веке до P.X. Он мог, правда, почерпать указания из каких-нибудь предшествовавших ему писателей; но эти предшественники, которых мы едва знаем по имени, не могли доставить ему хороших сведений относительно фактов научного порядка, т. е. тех именно, которых происхождение нам хотелось бы знать.

Итак, если мы будем держаться одних светских писателей, то нужно обратиться к Геродоту за сведениями относительно неопределенно долгого периода, который мы называем доисторическим. Геродота нам рекомендуют и его прекрасные качества, за которые собравшаяся Греция присудила ему название отца истории. Его упрекают в несколько наивном легковерии, но никак не в недостатке правдивости и искренности.

Впрочем, может быть, его легковерие не подвергалось таким частым злоупотреблениям, как обыкновенно говорят. Геродот рассказывает много басен, которые он вынес из своих разговоров с египетскими жрецами, басен, главным образом относящихся к глубокой древности их законов, религиозных обычаев и династий. Но, если он передал нам химерические предания, то, с другой стороны, он собрал множество фактов, несомненно достоверных, несмотря на характер чудесного, делающий их подозрительными для современной критики. Не нужно забывать, что Египет был страной чудес и что правда, относящаяся к этой стране, везде в других странах показалась бы баснословием. Возьмем пример.

Если бы пирамиды, которые после стольких веков все еще возвышают свои гигантские массы в долинах Мемфиса и Фив, не существовали, кто из нынешних читателей не стал бы не доверять рассказам Геродота? Конечно, нашлись бы критики, которые на основании всякого рода доказательств стали бы оспаривать огромные размеры этих сооружений, для существования которых, по-видимому, так мало было поводов, что их действительное назначение до сих пор составляет предмет спора ученых.

Существует, впрочем, исторический памятник, который четырьмя или пятью веками старше творения Геродота: мы говорим о Библии, или, точнее, о пяти первых книгах Ветхого Завета, о так называемом Пятикнижии. Но безрассудно было бы примешивать к обыкновенной истории ссылки на факты истории народа, находившегося под непосредственным управлением Бога. Библия рассказывает, что порядок природы был часто нарушаем чудесами, действием сверхъестественных сил, не постижимыми для нашего разума. Мы поступим правильно, если не будем в настоящем случае смешивать область науки с областью религии.

Кювье, однако же, в своей Истории естественных наук почел нужным упомянуть Моисея. Он считал законодателя евреев ученым-натуралистом. Хотя основания этого суждения слабы, но его нельзя вполне отвергнуть.

Геродот. Гравюра XIX в.

Моисей, человек высокого гения, получивший свое образование от египетских жрецов, должен был обладать наукой, хранившейся в египетских храмах. Народ, которого главою и руководителем он был, также должен был вынести некоторые познания из страны, которую он покинул. Иудеи, став идолопоклонниками на берегах Нила, сделали в пустыне золотого тельца, и раздраженный Моисей расплавил нечестивое изображение. И та и другая операция предполагают известные познания или владение некоторыми химическими приемами.

Моисей в своей пламенной и даже кровавой реакции против идолопоклоннического настроения своего народа отнял у него вкус к изящным искусствам. И науки мало процветали у евреев. Поэтому трудно найти в древности нацию, более невежественную, чем иудеи, даже во времена славных царствований Давида и Соломона. Свои дворцы и знаменитый Иерусалимский храм Соломон строил при помощи архитекторов, взятых у тирского царя. Тот же царь принужден был просить у Финикии инженеров для построения могучего флота, которым он покрыл море, и матросов для составления экипажа этого флота; ибо народ иудейский принес из страны фараонов и навсегда сохранил то отвращение к мореплаванию, которое у египтян долгое время составляло характеристическую черту.

Итак, история науки ничего не потеряет, если не станет черпать из библейских источников.

Мы обязаны, однако, указать на противоположное мнение ученого, обыкновенно не соглашавшегося с Кювье, но в этом случае превзошедшего его уважением к откровенной науке. В своей Истории наук об организации Бленвиль не только находит в Библии полную историю происхождения человека, но он видит в ней, сверх того, доказательства существования некоторой науки, которая родилась вместе с человеком, и если бы могла сохраниться, то избавила бы от многих трудов ученых, явившихся после первого человека и первого греха.

«Предания всех народов, – говорит Бленвиль, – согласно с откровенным Писанием и наукою утверждают, что человек был первоначально создан в состоянии совершенства, которое потом утратил. Будучи совершенен с самого начала, он не проходит через последовательное развитие различных возрастов; он был создан общественным, потому что такова его природа и его нормальное состояние. Его познания были велики, Бог был его наставником; вся природа была ему подчинена и знала его власть. Бог привел всех животных пред человека, который и дал им приличные имена, следовательно, составил всеобщую номенклатуру и разом достиг до совершенства законченной науки».

А немного далее: «Первый человек, так сказать, видел, как мир выходил из рук Творца; в продолжение девятисот тридцати лет он наблюдал богатства и явления, которые небо и земля одно за другим представляли его чувствам. Возможно ли предполагать, что он не размышлял об отношении причин и действий, – он, бывший в столь близком сношении с великою причиною, с своим непосредственным отцом; что он, а также и его дети, не имели понятия о рождении мира, при котором он присутствовал? В течение его жизни были изобретены уже многие искусства, пелись стихи, употреблялись музыкальные инструменты. В земле умели находить жилы железа и меди и делать из металлов всякого рода вещи. Умели строить здания, города и наблюдать небесные явления; уму и трудам детей Сифа мы обязаны астрономией и геометрией, и они даже начертали свои звездные наблюдения на каменных столбах; по показанию Иосифа, в его время еще было два столба в Сирии»[2].

Великий богослов Боссюэт не шел дальше этого натуралиста девятнадцатого столетия. Он говорит только, что первые люди получили прямо от Бога первые понятия искусств, необходимых для их общественного существования.

Заметим, что сотрудником Бленвиля в его Истории наук об организации и, может быть, даже главным редактором был аббат Монье. Можно думать, что аббат Монье здесь прибавил от себя несколько идей к мыслям, которые излагал профессор на лекциях. Действительно, Бленвиль далеко не признавал всех толкований, содержащихся в этой книге; он хотел даже сделать второе издание ее, которое, говорят, было бы значительно исправлено.

Как бы то ни было, приведенные нами места из Истории наук об организации гг. Бленвиля и Монье доказывают, что не следует смешивать между собою область религии с областью философии.

Физика учит нас, что два луча света, встречаясь при известных условиях, в известной плоскости и под известным углом, по-видимому, уничтожаются, взаимно разрушаются, так что из совместного действия двух источников света рождается темнота. Наука и вера суть два великие источника света, которые в некоторых обстоятельствах, если мы вздумаем их соединить, могут также произвести тьму. Наука есть наука, вера есть вера. Постараемся сохранить в чистоте и неприкосновенности эти два могучие светила человеческой души и не будем ослаблять их, стараясь о согласовании!

Итак, возвратимся к нашим светским писателям и поищем у них указаний, следов, если не ясных фактов, движения науки в период, предшествовавший утверждению школы Фалеса в Ионии.

Но, прежде чем вопрошать историка Геродота, нужно обратиться к двум источникам более древним: мы говорим о Гомере и о его современнике Гесиоде, которые оба жили спустя около трехсот лет после Троянской войны, воспетой Гомером.

Древние поэты вносили в свои творения все нравственные, физические и религиозные познания своего времени. Эпическая поэма, сделавшаяся у новейших так бледною и пустою, была тогда родом сочинений, требовавшим самых обширных познаний.

Кроме своих литературных красот, Илиада представляет нам в высшей степени энциклопедический характер. Астрономия, география, самая статистика, естественная история, промышленность, медицина, ботаника, архитектура, живопись, все изящные искусства, и даже искусства механические и просто полезные, – вот элементы, входящие в это обширное создание вместе со многими другими, исчислять которые было бы слишком долго. Каждый ученый может распознать в нем следы науки, которою занимается.