Девочка с Севера. Сборник рассказов

1. Сияние

Майка не помнила, сколько ей было лет тогда, но точно больше трех и меньше семи, потому что папа забирал ее из детского сада (значит, семи еще не было) и вез на санках в квартиру в двухэтажке на улице Бабушкина, куда их семья переехала прямо перед тем, как родилась ее сестра Женька (значит больше трех). Зимой в далеком заполярном поселке санки были очень распространенным детским транспортом и практически заменяли коляски детям, которые уже могли сидеть, но еще не могли долго ходить. И папа часто возил сестер на них вместе: Майка опиралась на спинку саней, а Женька, усаживаясь впереди – на Майку. Но именно в этом кратком и очень ярком эпизоде сестры почему-то не было: значит, она либо еще не родилась, либо была совсем маленькой для таких катаний…

В общем, – зима, снег, темнота (поскольку полярная ночь), папа тащит за веревку самые обычные деревянные санки – пять крашеных досок (желтые и красные), металлические полозья и спинка. Эти железные спинки на севере обматывали мягкими толстыми шалями, а сверху сиденье целиком покрывали одеялом, чтобы получалось что-то вроде кресла, и детям было уютнее и теплее. И вот Майка сидит, как боярыня Морозова, в таких санях, в ватном комбинезоне, шубе и валенках, на ней лисья шапка с резинкой вокруг головы, вязаный шарф, по двое рукавичек на каждой руке (сначала тоненькие вязаные, потом меховые и тоже на резинках – чтоб не потерялись) и одеяло сверху. На улице минус 40 точно, а возможно и холоднее. Девочка видит впереди широкую папину спину, лохматую енотовую шапку, слышит, как хрустит под его унтами наст… Звуки на морозе очень объемные, какие-то особо густые, их как будто можно потрогать. Ей спокойно, надежно, отцовская мерная походка немного укачивает. Она сидит молча, потому что холодно – зимой на Севере люди вообще на улице не разговаривают. Да и рот с носом у нее замотан шарфом, под который мама обязательно подкладывала чистый носовой платочек (чтоб шерстяной шарф не колол лицо и не мокнул от выдыхаемого пара). Звезды низко, близко, ярко. Их можно увидеть только зимой, потому что летом – полярный день. И вот эти северные звезды – они как будто живые: таинственно мигают, мерцают, разговаривают… Это завораживающее зрелище, особенно, когда едешь в санках по хрустящему снегу и впадаешь в какое-то медитативное состояние, находясь где-то между сном и бодрствованием, между сказкой и реальностью.

Папа идет, наверное, думает о чем-то своем, на дочь не оглядывается – а чего проверять, он же санки за веревочку тянет. Дойдя до небольшой горки (которая образовалась от насыпи на теплотрассу), он разбегается, в какой-то момент отпускает санки и отбегает в сторону, чтобы они стремительно прокатились мимо него. Майка летит, аж дух захватывает, тихонько смеется в шарф. Но почему-то теряет равновесие и укутанным мешочком с санок сваливается. И как черепашка, которая падает на спину и не в силах сама перевернуться, лежит звездочкой на промерзлой снежной земле с раскинутыми руками-ногами.

И уже хочется закричать папе, что она упала, но вдруг Майка увидела в небе всполохи северного сияния… Огромные мощные ленты неземного изумрудно-голубого и желто-зеленого цветов летали прямо над ней, будто их встряхивала невидимая космическая гимнастка. Они начинались где-то с краю, за пределами бокового зрения, и переливались огромными волнами по ночному черному куполу. И сами по себе эти перекаты были в постоянном внутреннем хаотичном движении, но движении не суетливом и мелком, а величавом, гордом и тяжелом. Они как будто дышали, меняя оттенки спектра на вдохе и выдохе. Майкин крик остался внутри, где-то между сердцем и горлом, он превратился в восторженный смех, которым она, завороженная, все равно не могла рассмеяться!.. Ее накрыло, придавило и захлестнуло этим сиянием, этими цветными переливами, этой неописуемой северной красотой. Она лежала, боясь даже легким движением или звуком разрушить это волшебство, эту небесную магию, и думала только о том, чтобы это не прекращалось, длилось, как можно дольше… И вдруг ощутила себя такой маленькой, крохотной, неслышной и невесомой. Стало даже страшно и на какое-то мгновение одиноко. Но рядом стояла папа – он тоже молча смотрел в небо. Они как будто растворились с ним в этом мерцающем снегу, черном звездном небе и в этих холодных полярных всполохах…

Это было ощущение космического счастья, которое Майка запомнила на всю жизнь. Наверное, ей в ее 5-6 лет не хватало знаний, чувств, эстетического опыта, которыми владеют взрослые, чтобы оценить, с чем-то сравнить то, что она вдруг увидела. Поэтому, потрясенная, Майка просто оставила этот миг в своем сердце – с папой, санками и звездами Севера.

2. Фоторассказ

Майкин папа, как сказали бы сейчас, был фотографом от бога. Ему бы эта фраза точно не понравилась, поскольку в бога он не верил, да и не любил громких хвалебных слов. Он и сам, когда желал выразить восхищение кем-то или чем-то, говорил только: «Ну ты даешь!..» или «Вот это да!..» – и это была высшая оценка из папиных уст, и ради нее Майка была готова на что угодно… Так вот, папа фотографировал много, часто и с удовольствием. И, самое главное, у него это прекрасно получалось. Он умел ловить взгляд, передавать настроение, идеально выстраивал композицию кадра, играл со светом и тенями, тонко чувствуя любую фальшь. Увидит красоту какую-нибудь, иногда одному ему и заметную, и бежит, все бросив, за фотоаппаратом…В общем, талантливый был фотохудожник Майкин папа!.. Редакционный архив районной якутской газеты наполовину состоял из его снимков: он начинал в газете фотокорреспондентом, но даже когда стал ее главным редактором, фотографировать не бросил – ни для работы, ни дома. Это был, наверное, тот идеальный случай, когда хобби становится твоей работой!..

Как у любого уважающего себя советского фотографа (и уж тем более у профессионала!) у Владимира Марковича был целый арсенал: фотоаппараты – от «Смены» до «Никона», объективы, штативы, линзы, парочка увеличителей, бачки, ванночки и даже глянцеватель!.. Ведь раньше фотокарточка была не просто картинкой, а результатом долгих магических действий и довольно сложных манипуляций. И если ты сам в своей домашней лаборатории не проявлял пленку и не печатал фотографии – никакой ты не фотограф! Так, выпендрежник-любитель!.. Поэтому процесс печатания дома был священен во всех отношениях. Таинство происходило в ванной комнате, папа занимал ее на вечер выходного пару раз в месяц, заранее предупреждая домочадцев, чтоб в это время никому не приспичило постирать или помыться. На ванну устанавливалось что-то вроде сколоченной из досок и обитой сверху клеенкой столешницы размером с саму ванну – от стены до стены. И на получившийся длинный стол папа ставил увеличитель (огромный тяжелый агрегат, смысл действия которого Майка не понимала, да и не пыталась понять, будучи гуманитарием с рождения), ванночки (папа никогда не употреблял слово «кюветы») с проявителем, водой и закрепителем, а сбоку в дальнем углу – самый волшебный, по Майкиному мнению, атрибут, который и придавал всему процессу атмосферу таинства – красный фонарь!.. В темноте, при полной тишине и в красноватом свете, под дурманящие запахи химических реактивов папа творил чудеса.

Иногда он разрешал Майке печатать фотографии вместе с ним – и это был просто праздник! Особенно восхитителен был момент, когда фотобумагу, за какие-то секунды под увеличителем неведомым Майке образом впитавшую в себя нужную картинку, специальным пинцетом папа опускал в ванночку с проявителем. Он начинал аккуратно топить в нем всплывающие уголки будущей фотокарточки. И на ней, как будто из тумана, выплывали сначала неясные контуры, в которых Майка тут же пыталась угадать изображение, фантазируя на ходу, потом картинки набирали реальную силу, безжалостно уничтожая девчоночьи иллюзии или подтверждая их… И вот из ничего появлялись глаза, улыбки, люди, цветы, дома… Майка, затаив дыхание, разглядывала все эти детали, но тут пинцет в папиной руке цеплял фотографию – важно было не передержать ее и в нужный момент вытащить из проявителя, а затем, сполоснув, опустить в закрепитель (так папа называл фиксаж), где она дозревала еще мин 10-15. И только потом готовая фотография отправлялась в ванночку с чистой водой к своим старшим сестрам. И ритуал фоторождения начинался с новым снимком!..

Этот процесс настолько захватывал папу, что он не позволял себе отвлекаться ни на что на свете – хоть пожар, хоть потоп за дверью. И к каждой фотографии относился как к единственной и неповторимой, хотя в итоге появлялся целый фотосериал, десятки почти одинаковых снимков, на которых лишь папин глаз мог найти десять отличий!.. Изменялись, порой, действительно мелочи: полуулыбка, чуть поярче эмоция, маленький наклон головы, какой-то легкий нюанс, но именно этот нюанс делал весь кадр совершенно другим!.. И папа не выбирал из них лучшие – он был уверен, что каждая из этих фото имело право на жизнь, причем жизнь долгую, с переездами с квартиры на квартиру и бережным хранением. И когда через много лет мама с папой уезжали с Севера навсегда, процесс отбора фотографий, которые нужно (не можно, а нужно!) взять с собой, был, наверное, самым болезненным из всех видов сбора вещей – ну невозможно было найти «лишние»! Отец не принимал в этом участие принципиально, и, как всегда, самую тяжелую душевную работу делала мама…

В ванной, особенно если сидеть там вдвоем, быстро становилось душно (вентиляции тогда в таких деревянных двухэтажках не делали), поэтому папа допускал Майку к процессу лишь на время. Да и когда он печатал один, тоже периодически выходил «подышать» на перекур. Пользуясь этим перерывом, Майка проскальзывала в ванную и разглядывала готовые фотографии, аккуратно вороша их щипцами в ванночке с водой. Папе это почему-то не нравилось. «Вот после глянцевания и посмотришь», – говорил он, выпроваживая дочь из «фотолаборатории». И Майке в этот момент было жутко обидно – это был тот редкий миг, когда что-то в мире для папы было важнее ее, Майки. И она мучительно ревновала папу к фотографиям, к увеличителю, к этим ванночкам и даже к красному фонарю.

Но самый страшный папин гнев обрушивался на того несчастного, кто во время печатания – по забывчивости или рассеянности – вдруг включал в ванной свет. Хоть раз это делал каждый из домочадцев. Но чаще всего этим несчастным оказывалась младшая сестра Майки Женька. Она все и всегда делала стремглав и не задумываясь. Поэтому, если ей вдруг резко нужно было в ванную, она врубала со всей силой выключатель, не оставляя папиным творениям шанса на жизнь. Одновременно Женька дергала и за ручку двери, пытаясь ее открыть. Но если дверь с внутренней стороны удерживал шпингалет, то выключатель был обречен. После пары-тройки таких трагедий с засвеченными фотошедеврами, папа придумал фиксировать выключатель спичкой, вставленной в узкую щель между его клавишей и рамкой. И все-таки сила Женькиного внезапного порыва практически всегда справлялась и с этой премудростью – спичка вылетала из-под клавиши, свет беспощадно вспыхивал и из ванной раздавалось самое ужасное папино ругательство: «Ййййолочки! Ну кто там опять?!..» Хотя и так было понятно кто…

После печатания папа шел фотографии сушить. Он делал это уже на кухне – ставил глянцеватель на стол, Майка забиралась с коленками на табурет и наблюдала, как папа тщательно разглаживает резиновым валиком мокрые фотографии по зеркальной металлической поверхности, потом накрывает их сверху холщовой тканью на рамке, защелкивает всю конструкцию, включает и отодвигает подальше от края стола – «Глянцеватель горячий! Не трогай!». Из глянцевателя шел пар, бумага шипела, грелась, потрескивая, и через несколько минут из этой печки, как пирожки, высыпались тепленькие пахучие фотокарточки. Теперь оставалось только ровненько обрезать края каждой, чтобы вокруг самой картинки образовалась узкая белая рамочка. И на этом этапе к фотоделу подключалась мама – Майку всегда поражало ее умение быстро и ровно отрезать бумажные края, оставляя филигранно тонкий и одинаковый по всей ширине кантик. Она пыталась повторить, но всегда медлила, боясь откромсать больше положенного, и в итоге рамочка выходила неровная. Поэтому Майка, не дыша, наблюдала за порхающими в маминых пальцах ножницами, а потом сгребала отрезанные жёсткие полосочки фотобумаги и выбрасывала в мусорное ведро. Папа брал стопку готовых карточек, поднимал очки на лоб и начинал придирчиво, словно в первый раз их видел, рассматривать каждый снимок. Это был его окончательный, очень строгий и самокритичный контроль качества.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.