Следы на снегу

Пролог

Метель заметала все дороги, видимость была почти нулевой. Про такую погоду говорят: «Добрый хозяин собаку из дома не выгонит».

- Сережа, осторожнее, - причитала жена, что сидела на переднем пассажирском сиденье. – Не гони.

- Да какой тут гони! – негромко возмутился муж, по лбу которого от напряжения бежал пот. – Еле тащимся, ничего не вижу.

- Ванюша, у тебя все хорошо? – спросила женщина у сына-подростка, что сидел на заднем сиденье.

- Угу, - промычал тот, не отрываясь от телефона.

- Ой, хоть бы не занесло… - не успокаивалась взволнованная мать. – Хоть бы нигде не встрять. В такую-то погоду! И дернуло нас поехать именно сейчас!

- Не нас, а тебя, - изо всех сил стараясь сохранить самообладание, сказал Сергей. – Напомню, мы едем к твоим родственникам, не к моим. По собственной воле я в такую пургу, да еще и после праздников, и к своим-то не поехал бы, а тут теперь ради того, чтобы увидеть твою маму, я должен нервничать… Сидел бы сейчас…

- Ой, хватит тебе, праздники скоро закончатся. Не ворчи, - раздраженно ответила жена и вдруг стала всматриваться вперед. Ей показалось, что в сплошной снежной стене что-то промелькнуло. Что-то, отдаленно напоминающее человеческую фигуру. – Сережа, - негромко проговорила женщина, чуть ли не носом упираясь в лобовое стекло со стороны пассажира, - Сережа… - более тревожно произнесла она. – Сергей! – теперь уже громко закричала перепуганная жена Сергея, когда он нажал на тормоз, понимая, что они, кажется, сбили человека.

- Что это было?! – спросил супруг, пребывая в шоковом состоянии.

- Там женщина! – кричала ему жена, открывая пассажирскую дверь и выбираясь в чем есть, на дорогу.

Метель залепляла лица снегом, который попадал и в глаза, и в нос, мороз больно обжигал незащищенную кожу ледяным ветром. Ни мужчина, ни женщина не успели одеться – оба вышли без верхней одежды, что осталась лежать на заднем сиденье рядом с сыном, который даже отложил в сторону свой телефон, когда понял, что случилось что-то нехорошее.

- О Боже, Сережа, - причитала жена, - скорее, занеси ее в салон. Что же это такое! Как это может быть?! Откуда она здесь взялась?.. О Боже, это что – цепи?

Сергей поднял с заснеженной дороги молодую женщину в одной ночной рубашке, которая по совершенно непонятным причинам была все еще жива: с учетом тех погодных условий, она выглядела так, как выглядят только покойники, а на ее руках и на одной ноге были оковы с цепями. И все же жизнь теплилась в ней.

- Где ее держали? Как она не замерзла? – удивленно произнес Сергей.

- Как это не замерзла?! – взволнованно кричала жена, открывая заднюю дверь. – Ты только посмотри на нее! Ваня, быстро двигайся! Помогай! Скорее! Не видишь? – женщина умирает!

В сознании перепуганного подростка сперва пролетела эгоистичная, но вполне приемлемая для него мысль: с чего это вдруг он должен делиться своим пространством на заднем сиденье отцовой машины, но когда он увидел молодую женщину, которую отец спешил уложить в салон автомобиля, и то, как она выглядит, то стал всячески помогать родителям спасти ее. Ваня даже на какое-то мгновение испугался, что девушка мертва, видя ее бледные губы, ее белую кожу, ее изнеможенное тело, на котором была лишь ночная рубашка, однако то, как это тело трясло, говорило о том, что в нем за что-то все еще держалась жизнь, которая отчаянно хотела прямо сейчас вырваться и покинуть его. Но ведь за окном метель, а еще мороз – не меньше десяти градусов, а то и больше, к тому же на ней цепи… Как эта женщина вообще сюда добралась? И главное – откуда?

- У нее кровь, - испуганно проговорил мальчишка.

- Вижу, - сохраняя хладнокровное спокойствие, помогающее принимать верные решения, ответил отец.

- У нее на руках раны до мяса, - снова тревожно, дрожащим голосом сказал Ваня. – И эти раны… Они, кажется, обморожены…

- Да, посмотри: все края ран выглядят как мясо из морозильника, - сказал отец, осторожно укладывая бессознательную девушку. – Ноги, вероятно, тоже обморожены. У нее все стопы в крови, их как будто наждачкой счесали...

- Кровь течет еще и с лодыжки, смотри, - показал Ваня.

Сергей стоял у открытой задней двери своего автомобиля. Его свитер подскочил вверх, оголив поясницу, на которую нещадно наметало ледяным снегом. Жена, нервничая, желая хоть что-то сделать полезное, пыталась натянуть этот свитер на место и то и дело смахивала растаявший на голой спине мужа снег. Она сама была лишь в теплой кофте и джинсах, ветер продувал одежду, но холодно ей не было: всем им от волнения и шока было жарко. Всем, кроме той, что лежала теперь рядом с подростком, спешно укрывающим ее верхней одеждой родителей и его собственным пуховиком.

- Ваня, садись возле отца, - скомандовала мать, - я сяду с ней сзади. Бегом! Давай! Сережа! Забей в навигаторе ближайшую больницу или пункт скорой помощи. А еще лучше вызови скорую, пусть едут нам навстречу. И включи печку посильнее! Ну что ты, что ты, - гладила она по мокрым, грязным рыжим волосам дрожащую девушку, - как же так? Откуда ты? Что с тобой случилось?

- Мама, - крикнул Иван, стоя рядом с машиной и вглядываясь вдаль – в поле, что было по правую сторону от дороги, - там следы. Вон, видно, их еще не замело: кровавые следы. Она пришла оттуда.

- Как же ты дошла, милая моя? – плакала женщина. – В такую метель, в такую пургу! Как ты вообще выжила?!

Ваня сделал несколько фотографий на свой телефон, хоть метущий снег и значительно ухудшал качество кадров, после чего спешно сел в машину. Тело девушки было ледяным. В длинных, свалявшихся комком рыжих волосах таял снег, ломаные, грязные ногти, казалось, были синего цвета, как и сухие, потрескавшиеся до крови губы, кожа на которых торчала белыми лохмотьями. Замерзшую незнакомку трясло так сильно, что женщина, на чьих коленях лежала теперь ее голова, заплакала, боясь, что несчастная сейчас умрет у нее на руках. Но вдруг случилось невероятное: девушка приоткрыла глаза, а ее обветренные, пересушенные губы зашевелились.

- Говори, говори! – женщина склонилась над ней, стараясь не плакать и даже не дышать, но ничего не расслышала: девушка шептала слишком тихо, а муж и сын в этот момент обсуждали, по какому номеру можно дозвониться до скорой. – Заткнитесь оба! – закричала на них жена и мать. – Повтори, дорогая, повтори…

- Маша, - еле слышно хриплым шепотом произнесла девушка. – Маша…

Глава 1

Такой ярко-голубой цвет у неба увидишь нечасто, но именно такими оно ей сейчас и виделось. Казалось, этот цвет даже ненастоящий: искусственный, созданный человеком путем подбора различных красок. Нет, все же это не небо, оттого и цвет такой неестественный. Да и вообще это не голубые оттенки – как она могла такое подумать? Это же просто свет: яркий свет, который бьет в глаза до боли, не позволяющей открыть веки. Но веки все же не сомкнуты, кажется, они даже иногда медленно опускаются и так же медленно поднимаются обратно. И все же яркий свет не уходит, даже в ту секунду, когда веки опущены. И снова мимо, и снова показалось: это вовсе не свет. Это туман. Он застлал собою все, как пеленой. Странно: как можно было спутать туман с небесной голубизной или яркими лучами света? На самом деле все вокруг заволокло серой паутиной, серой дымкой, не позволяя разглядеть, что же там рядом происходит. И нет, кажется, эта дымка не снаружи – она в ней. Она не в пространстве, она в голове. Она на глазах, она внутри глаз, поэтому моргание, пускай и такое медленное, эту дымку, этот туман прогнать никак не может.

А потом пришел звук: резкий, острый, словно кто-то вбивает сразу в оба виска длинные, ржавые, но все же острые гвозди. Почему ржавые? Потому что сквозь туман зрение уловило что-то металлическое, покрытое ржавчиной, и сознание тут же применило этот факт совершенно в неуместной, немыслимой фантазии.

За звуком пришла боль: тупая, острая, точечная, всеобъемлющая. Ее было невозможно описать: не болело ничего, и в то же время болело все одновременно. Чугунные руки, казалось, не поднять уже никогда, но почему же в таком случае внутри ощущение легкости, воздушности, словно тело весит не шестьдесят килограммов, а от силы два-три? Казалось, оно сейчас взлетит подобно воздуху, однако руки якорем все же тянули вниз, и никакой подъемный кран их бы сейчас не поднял. А еще голова… Как можно описать воздушный шар из чугуна? – невозможно. И все же ощущение было именно таким.

Наконец, медленно проанализировав все ощущения, она пришла к выводу, что с ней происходит что-то совершенно ненормальное, что-то противоестественное, что-то, к чему она не готовилась, и, соответственно, этого произойти не должно было. Она постаралась зажмурить веки, надеясь, что туман так хоть немного отступит, а затем медленно раскрыла их. Туман не отступил, но стал рассеиваться, а за ним постепенно уходил и звон в голове: ржавые гвозди медленно извлекали из висков. Так ей казалось.

- Проснулась? – послышался незнакомый мужской голос. Нет, знакомый. Она слышала его. Вероятно. Может быть. Или нет? Ведь мы слышим незнакомые голоса каждый день… - Голова болит?

Она застонала, попыталась коснуться рукой головы, но та по-прежнему была из чугуна и подниматься отказывалась. А еще новый звук – глухой лязг цепи. Цепи, которая, как выяснилось, тянулась от одной руки к другой, а после – к стене. А вот и ржавчина обнаружилась: бортики старой кровати, некогда выкрашенные белой краской, были почти полностью покрыты ржавчиной.

- Молчишь… - произнес мужской голос. – Ничего, пройдет. А как пройдет, я добавлю еще. Или убавлю… Поглядим. Привыкай. Так ты будешь спокойнее и не сможешь меня покинуть. Да, Машуль?

Она слышала в голосе ухмылку, смешок, который, как ни странно, не показался ей злым. Она пересилила тяжесть, медленно повернула голову, которая все еще по ощущениям была чугунным шаром, заполненным воздухом, и взглянула на высокого мужчину, что стоял рядом со ржавой кроватью. Нет, он не был ей знаком, по крайней мере в том его облике она не смогла его узнать: обычный спортивный костюм небесно-голубого цвета, черная кепка, из-под которой выглядывала лишь часть головы с коротко стриженной прической, солнцезащитные темные очки и медицинская маска. Зачем ему маска? Вряд ли он чем-то болеет или же боится заразиться: очевидно, что он скрывает лицо, а это дает хоть небольшой, но шанс на то, что он отпустит Машу. Но тут же в ее сознании всплывает главный вопрос, который она и пытается озвучить онемевшими губами:

- Где я и зачем?

Он присел на ржавую кровать в ногах Маши, и тогда ее взгляд уловил еще одну цепь, что шла от ее левой ноги к стене, как и цепь на руках. Ноги были голыми, а на самой Марии, как ей показалось, была надета хлопчатобумажная ночная рубашка.

- Машенька, - сказал незнакомец и нежно коснулся своею теплой ладонью щеки и подбородка пленницы. – Ты меня не помнишь? Не узнаешь?

Девушка медленно отрицательно помахала головой. По крайней мере, ей показалось, что она так сделала.

- Зачем я здесь? – с трудом повторила она. – Где я? Кто вы?

- Глупенькая, - улыбнулся незнакомец, судя по голосу которого Маша поняла, что он был моложе ее. – Не бойся меня. Я ни за что не наврежу тебе. Ведь я тебя люблю, ведь ты моя родная сестра.

Некая внутренняя сила словно разрядом тока изнутри пробудила девушку: глаза открылись шире, дыхание участилось, туман стал рассеиваться как перед глазами, так и в сознании.

- Ты на препаратах, - голос молодого человека с заботливого сменился на серьезный, деловой. – Не думай, что твоя слабость – это временное явление. Да, конечно же, первый раз самый тяжелый, к тому же я был вынужден дать тебе слишком много, но это только первый раз. Потом чего-то немного добавим, чего-то урежем, стабилизируем твое состояние и подберем оптимальную дозировку.

- Зачем? – все еще вяло проговорила Маша. – Зачем вы со мной это делаете?

- Чтобы ты больше не сбежала от меня, - он снова заулыбался. Она не видела его улыбку, но слышала ее в его голосе. – Я слишком долго тебя искал. Больше я ошибок не допущу, я не потеряю тебя. Знаешь ли ты, сколько в нашей окрестности живет тридцатилетних рыжеволосых Марий? А мне еще нужно было проверить тех, кому только двадцать девять лет и на всякий случай тех, кому уже исполнился тридцать один год. Прости, моя оплошность: я не помню точной даты твоего дня рождения. Помню только, что обычно, когда мы тебя поздравляли, на улице было тепло, и ты, кажется, на семь лет меня старше. Итак – месяц назад тебе стукнуло тридцать.

- Вы ошибаетесь, - более бодро проговорила Маша, стараясь не паниковать и не плакать. – Я не ваша сестра. У меня нет брата и никогда не было. Я одна у мамы. Вы меня с кем-то путаете.

Он снова усмехнулся, опустил голову вниз, затем опять поднял взгляд на девушку: она не видела его глаз за очками, но чувствовала, как он смотрел на нее.

- Я отчасти верил этим же словам, сказанным мне другими до тебя, - сказал он. – Здесь же, на этом самом месте. Они идеально подходили под те данные, что у меня были, но почему-то я верил им, когда они мне говорили, что они – это не ты. Нет, разумеется, я их не отпускал, ведь мне нужно было продолжать твои поиски, а они бы заявили в полицию, меня бы рано или поздно нашли, и тогда у меня не осталось бы шансов на встречу с тобой. Но ты… Я думаю, ты просто забыла меня. Конечно, это странно, ведь тебе было двенадцать: ты не могла забыть всего. И все же я помогу тебе вспомнить меня.

- Вы ошибаетесь, - повторила Маша, изо всех сил сдерживая слезы, и до истерики, что уже желала заявить о себе, не доводила. – Вы же сами говорите, что в округе очень много женщин моего возраста с моим именем. К чему мне обманывать?

- Из страха, - уверенно ответил незнакомец. – А еще из чувства стыда. Тебе стыдно, ведь так? Я уверен, что тебе совестно за твой поступок, но я хочу, чтобы ты знала: я прощаю тебя. Я слишком тебя люблю, чтобы всю жизнь нести в сердце обиду.

- А что стало с другими? – Маша облизала странно пересушенные губы. – Другие Марии… Что с ними?

- Неважно, - незнакомец встал с кровати. Ржавая сетка под матрасом противно скрипнула. – Они – не ты. Какая разница, что с ними стало? Я добился своего: ты же теперь со мной.

- И что дальше? Вы будете держать меня здесь?

- Разумеется, - сказал он это с такой уверенностью, будто это самое логичное решение из всех существующих. – Какие еще могут быть варианты? Много лет назад я утратил сестру, много лет я искал ее и вот, наконец, нашел. Разве могу я теперь отпустить тебя, чтобы снова потерять? Я же не дурак: до тех пор, пока ты не поверишь мне, и я не буду убежден в твоем нежелании мне мстить за эти неудобства, я очень рискую. Не думай, что у меня какие-то психические отклонения, и я не отдаю отчет в своих действиях. Вполне отдаю. Я прекрасно понимаю, что, отпусти я тебя сейчас, ты тут же побежишь в полицию, а так как я уверен, что ты это ты, то ты и имя мое наверняка помнишь, а потому меня очень быстро найдут и надолго закроют. А, может быть, и навсегда.

- Если ты думаешь, что я знаю тебя, - голос Маши был уже более ровным, туман отступил окончательно, но слабость и головокружение остались, а еще она поняла, что нет смысла играть в приличие и обращаться к своему похитителю на «Вы», - то отчего прячешь лицо?

Он глубоко вздохнул, после чего рассмеялся.

- Ты и правда не помнишь, где нас с тобой свела сама судьба? – рассмеялся он. – Это удивительно! Я сразу узнал тебя! Ну да ладно. Лица я своего тебе пока не открою. Несмотря на то что я уверен, что ты и есть моя сестра, я повторюсь: с головой я дружу. Я не враг себе.

«Не похоже», - подумала Маша, но вслух не сказала.

- Если мы с тобой уже встречались, и я тебя тогда не узнала, не значит ли это, что я права, и мы с тобой не родственники?

- Отнюдь, - ухмыльнулся он. – Мне было пять. Я был маленьким, щупленьким, с черными кудряшками. Они мне достались от нашей матери. У тебя были длинные рыжие косы – тебе они передались, насколько я помню, от твоего отца. Ты сама мне это говорила. Да, напомню: отцы у нас разные. Но мать-то одна.

- Моя мама умерла, - прикрыв глаза, устало произнесла Маша.

- Да, твоя мама умерла, - подтвердил незнакомец, - как и моя. Восемнадцать лет назад. Та, что ты называла матерью последние годы, на самом деле матерью тебе не была, и ты это знаешь не хуже меня.

- Господи, что за бред, - раздраженно и в то же время устало проговорила Маша, закрыв лицо руками, и в этот момент она ощутила болезненное натяжение от металлических браслетов.

- Заметила? – снова ухмыльнулся он. – А теперь перейдем к делу, мне скоро нужно уходить… Сбежать не пытайся – бесполезно. Только поранишься. Вырвать цепи тоже невозможно: я лично испробовал. Да и другие до тебя тоже… Анкеры проходят через всю стену и надежно фиксируются с обратной стороны. Руки твои соединены общей цепью: когда натягиваешь одну сторону, другая уменьшается. Впрочем, руками тебе особо делать ничего не придется. С ногами иначе: я зафиксировал только одну ногу, чтобы ты могла беспрепятственно дотягиваться до ведра, которое сейчас стоит под кроватью. Там же рядом лежит и упаковка туалетной бумаги. Средства личной гигиены, которые нужны женщинам, тоже там – под кроватью. Я не знал, когда именно они тебе понадобятся, поэтому приготовил заранее. Стой! – прикрикнул он, когда Маша хотела заглянуть под кровать, - позже ознакомишься, когда я уйду. Рядом с тобой на полу стоит бутылка с водой и еда. Голодать не будешь, но и изысков не обещаю. Мне важно, чтобы твой организм получал питание, не более того. Повторюсь: в тебе сейчас препараты, которые, я думаю, ты ранее никогда не принимала. На больного человека они бы влияли терапевтически и улучшали бы его состояние, с тобой же будет все иначе. Не волнуйся, доза подобрана верно: ты не умрешь. Я не хочу тебя терять. Больше не хочу. Я верю, что однажды ты поймешь меня и примешь. Но учти, что я долготерпелив. Мне некуда спешить. К тому же здесь время на моей стороне: можешь не утруждаться и не кричать, можешь не пытаться привлечь чье-то внимание. В округе никого. Только полевые мыши да пауки. Если нужно будет, ты и зиму здесь проведешь. Сейчас тепло, одеяла нет. Насчет отопления тоже не волнуйся: я все предусмотрел, к тому же до тебя здесь уже зимовали. Недолго, что правда, но все же…

- И что ты с ними сделал? – прикрыв глаза, тихо спросила Маша. В голове снова загудело, к горлу подступала тошнота. Спорить с этим ненормальным смысла, по всей видимости, не было, лучше уже дождаться его ухода и тогда спокойно оценить общую ситуацию и свои шансы на освобождение. Вот только бы не мутило…

- Ты привыкнешь к этому состоянию, - ответил молодой человек, видя, что Маше плохо. – Увы, это необходимая мера. Мне ни к чему твоя способность здраво мыслить, ни к чему наличие у тебя здоровой, физической силы. Прости, но я предельно честен с тобой: я не могу допустить твоего побега. Но я дождусь, когда ты уже сама не захочешь от меня сбегать.

- Или не смогу… - пробурчала себе под нос Маша. Он лишь ухмыльнулся в ответ.

- Я буду навещать тебя почти каждый день, - сказал он. – В те дни, когда я буду вынужден пропускать визит, у тебя будет дополнительная порция воды и провизии. Не переживай.

- Ты убил их, ведь так? – приоткрыв глаза, спросила девушка.

- Они мне не родные, - после недолгой паузы ответил незнакомец. – Самозванки. Ты моя сестра. Больше никто.

Маша с большим усилием выдавила из себя ироничный смешок, замахала головой, из-за чего та закружилась еще больше.

- Я не твоя сестра, - сказала она.

- Машуль, - он снова подошел к ней вплотную, снова коснулся ее щеки, - пойми, - прошептал он ей на ухо, - в твоих интересах, чтобы я так думал.

Поцеловав ее в щеку, незнакомец вышел из дома. Она слышала, как скрипнули ржавые петли входной двери, слышала отдаляющиеся шаги за окном. Застекленное грязными стеклами окно было забито досками снаружи, однако сквозь щелки совсем немного попадал солнечный свет. Чуть дальше было еще одно грязное окно, и оно забито не было: через него света в эту большую комнату попадало намного больше, благодаря чему в помещении и было светло. В помещении… Но в каком? Что это за место? Где оно находится? Маша верила этому ненормальному, верила той части его рассказа, где он говорил о «других», говорил о невозможности сбежать и о том, что в округе нет ни единой живой души, что могла бы прийти на помощь.

Она посмотрела на свои руки и на цепи, что от них тянулись: на каждом запястье был тяжелый железный наручник, от которого шла одна общая длинная цепь, проходившая через широкое кольцо, прикрепленное к стене у самой кровати. Длина этой цепи, а также той, какая крепилась к левой лодыжке, позволяли, как и говорил тот псих, пересесть с кровати на ведро, которое Маша уже достала из-под кровати. Но не более. Возможности отойти даже на полметра у девушки не было.

Далее она изучила кровать, к ножкам которой были приварены металлические толстые пластины, прикрепленные к деревянному полу анкерами. Можно попробовать раскачать… Хотя, подумала Маша, он наверняка и это предусмотрел. На старой кровати со ржавыми спинками и ржавой сеткой лежал вполне современный матрас, однако новым он определенно не был. «Другие», по всей вероятности, лежали на нем и до Маши. «Другие Маши», мысленно поправила она сама себя, понимая всю абсурдность и в то же время всю жестокую реальность ситуации, в какой оказалась.

Комната… Маша была права в своих догадках: она находилась в старом заброшенном доме, вероятно, служившем некогда чьей-то дачей или же жилищем деревенских стариков, чьей деревни, как и их самих, давно уже нет в этом мире.

А дом есть, и он чудом сохранился. Время его, разумеется, не пощадило: облезлые полы, оборванные, давно выцветшие обои, какие никто не клеит уже лет пятьдесят, провисший от сырости потолок, из которого так же, как и кое-где из стен, торчали доски, и на котором расползалось огромное грязное, сырое пятно. Подоконников у окон не было, а сами окошки были очень маленькими. Дверь была относительно новой: нет, она не выглядела современной, но и совсем на ветхую не походила. Тем более замок: Маша видела замочную скважину, и та была однозначно установлена недавно.

Под кроватью Мария нашла все, о чем тот ненормальный ей говорил, а справа от кровати на полу стояла пластиковая литровая бутылка с водой и металлический контейнер, открыв который, Маша обнаружила в нем два бутерброда: белый хлеб, вареная колбаса и сыр. Почему еда хранилась именно в металлическом контейнере, девушка поняла уже спустя несколько минут, когда увидела в комнате первую мышь.

Место было заброшенным. Здесь явно давно никто не жил в том понимании жизни, какое приходит на ум обычным людям. А вот сколько девушек здесь были запертыми, встретив, вероятно, в этих стенах смерть… Маша даже не хотела об этом думать.

Она привыкла мыслить аналитически. Холодный ум – то, что помогало ей в работе, и то, что мешало завести отношения. Первое, что она стала анализировать, это свои последние часы на свободе: после работы она поехала в дом матери, которой не стало немногим меньше года назад. Маша дважды в неделю заезжала туда, чтобы полить цветы, планируя в скором будущем продать дом вместе с ними – в собственном доме у Маши не было ни одного комнатного растения, как не было их и в ее комнате в доме матери, когда она здесь жила. Каждый раз, как бы она ни спешила, она садилась в кресло, где всегда сидела ее мама, с грустью проводила рукой по протертому подлокотнику и даже позволяла себе скупую слезу. Рыдать Мария себе практически никогда не разрешала, ссылаясь на безупречный, хотя и совсем неброский макияж. На самом же деле девушка с детства привыкла прятать свои настоящие эмоции, порой даже замещая их искусственными, лишь бы не выдать окружающему миру истинную глубину своих чувств – как теплых, так и совершенно ледяных.

И все же ностальгия и грусть в доме матери брали верх над годами тренированным самоконтролем: Маша просто знала, что ее никто не видит.

Итак. Она полила цветы, сходила в туалет, смыла воду, вымыла руки, перекрыла счетчик, опустила тумблер в распределительном щитке: одни и те же действия она повторяла вот уже восемь месяцев дважды в неделю. Окна были зашторены, шкафы пусты, мягкая мебель, кроме потертого старого кресла, – накрыта простынями. Все, как всегда. Маша вышла из дома, прошла по двору к калитке, вышла за ворота, закрыла их на замок. Машина стояла снаружи – во двор заезжать нужды не было. Она села в машину, завела ее и…

Больше она ничего не помнила. Выходит, тот, кто ее похитил, находился в машине. Значит, он следил за ней раньше. Ну, разумеется, следил, ведь она неслучайная жертва. Ее имя Мария, ей тридцать лет, и у нее рыжие волосы – этот идиот искал именно ее. А еще всех тех несчастных, кто был до нее и кто, как и сама Маша, увы, идеально подходил под это описание.