Следы на снегу

Ладно. С этим потом. Как он попал в машину? Когда? На улице, где находится дом матери, могут быть камеры. Вероятно, похититель это предусмотрел, значит, он должен был пробраться в машину раньше и остаться незамеченным. Но она бы поняла, что он там. Или нет? Выходит, когда Маша завела машину, незнакомец каким-то образом лишил ее сознания, и, судя по тому, что он говорил ей о психотропных препаратах, он, вероятнее всего, всадил в нее лошадиную дозу транквилизатора. Маша в этом совершенно не разбиралась, а вот ее «новый друг», по всей видимости, разбирался хорошо, что значительно сужало его поиск и поиск его принадлежности в социуме.

И снова мысли пошли не в ту сторону: ей не нужно было сейчас его искать, не нужно было узнавать, как он оказался в ее машине, и кто он вообще такой. Он и так практически все сказал сам: он брат некой Маши, связь с которой утратил в детстве. А еще он сказал, что его старшей сестре при их расставании было двенадцать лет, выходит, он не видел ее восемнадцать лет. Сам он был еще меньше: он упомянул, что был на семь лет младше сестры, а, значит, ему был пять. Так что же должно было произойти с пятилетним ребенком такого, чтобы он не просто запомнил это на всю жизнь, а, став взрослым, решил отыскать свою сестру, и, наконец, найдя ее, запереть в старой хибаре и пичкать не пойми чем?

Маша снова осмотрелась: голова кружилась, но это, к счастью, больше влияло на зрение, чем на способность мыслить. Она попыталась поерзать на кровати, но та, ожидаемо, не двигалась. За дальним, грязным окном неумолимо темнело, а Маше совершенно не хотелось оставаться здесь одной в темноте. Но тогда она еще не знала, что была там не одна…

Понимая, что вот-вот наступит ночь, она достала приготовленные ей бутерброды и под урчание желудка охотно их съела, заметив все же некий посторонний привкус. Почуяв запах еды, активизировались мыши: Маша слышала, как они шуршат под полом, слышала скрежет их зубов, слышала писк и топот маленьких лапок. Но с каждой секундой все эти отвратительные звуки становились все тише и тише – она засыпала, понимая, что этот сон отличается от нормального, обычного сна от усталости. Ей бы не хотелось сейчас спать, ей нужно думать, нужно искать выход. Но руки снова стали чугунными, веки налились свинцом, а голова превратилась уже не в полый шар, а в неподъемное ядро из пушки, которое, казалось, вот-вот взорвется.

- Спи… - прозвучал чей-то незнакомый женский голос. – Засыпай, дурочка. Попалась, да? Как мышка в мышеловку…

- Кто здесь? – сонным голосом пробормотала Маша. Ее глаза были уже немного прикрыты, а она отчаянно пыталась разглядеть ту, что с ней говорила. – Кто ты?

- Другая, - насмешливо проговорил голос. – Другая…

Маша уснула, хотя вернее будет сказать – отключилась, потому что то, с какой скоростью ее сознание провалилось в забытие, обычным процессом засыпания назвать нельзя было. И вот она уже стоит в своей комнате и смотрит на себя в зеркало: ей снова двенадцать, на ней красивое белое платье, которое купила ей мама. Мама стоит рядом и любуется своей принцессой, а Маша, как всегда, проявляет минимум эмоций.

- Спасибо, - сдержанно сказала она маме и насилу улыбнулась.

- Тебе не нравится? – удивилась мама.

- Нравится, очень нравится, - ответила Маша. – Но он все равно меня переоденет.

- Кто? – спросила мама.

- Он.

Маленькая Маша обернулась и показала пальцем в сторону дверного проема, где стоял тот, что похитил ее: высокий, в спортивном костюме, кепке и медицинской маске. Он был без очков, и девочка видела его глаза. Она знала их, она уже смотрела в них раньше.

Снова повернувшись к зеркалу, она не увидела больше в отражении ни маленькую себя, ни маму, ни ее дом. За ее спиной в высоком грязном треснувшем зеркале теперь отражалась большая комната старого, заброшенного дома. Сама же Маша снова была взрослой: она стояла босыми ногами на грязном полу, что ей уже само по себе было неприятно, ночная рубашка не доставала до колен, а бретели были прикрыты распущенными рыжими волосами. Но, подняв взгляд вверх, Маша заметила в отражении еще кое-что: веревку, что свисала с потолка и медленно раскачивалась. Сделав небольшой шаг вбок, девушка охнула, но не закричала, и все же ей действительно стало страшно: прямо за ее спиной на месте, где, вероятно, когда-то висела люстра, теперь висело тело повешенной рыжеволосой молодой женщины в грязной ночной рубашке – такой же, как и на самой Маше. Пытаясь сохранить самообладание, Маша, тяжело дыша, глядела в зеркало на повешенную, разглядывая черты ее лица. Вдруг мертвая девушка открыла глаза и, глядя в Машино отражение, прохрипела ей:

- Проснись.

Маша, словно беспрекословно подчиняясь жуткому наваждению, открыла глаза. В комнате было темно, запястья болели от тяжелых металлических оков, левая нога и вовсе затекла.

- Выспалась? – послышался тот же голос из темноты.

Маша резко села на кровати и стала инстинктивно вжиматься в угол. Цепи зашумели, но этот шум перебил смех.

- Ты и правда мышка, - смеялся голос незнакомки, - как те, что бегают вокруг тебя в этом доме: забиваешься в угол, не понимая, что так тебя проще поймать.

- Меня уже поймали, - ответила Маша, чувствуя, что в голове потихоньку прояснялось.

- Ох, привыкай, - сказала девушка из темноты, - это будет часто. Вернее, все время. Я про тошноту, про головокружение, про галлюцинации… Хотя я не видела других, как ты. Мне не было это дано. Мне мерещился всякий бред: я то и дело наблюдала, как жуткие существа вылазят из подпола этого дома. Такие маленькие, грязные, мерзкие, лысые, с длинными, острыми когтями и черными дырами, вместо глаз…

- А ты? Ты тоже галлюцинация? – спросила девушку Маша. – Ты мне кажешься, верно? Тебя на самом деле нет?

- Меня нет, - ответила та, слегка усмехнувшись, - но я тебе вовсе не кажусь.

Маша прищурилась и увидела, что в дальнем углу комнаты действительно кто-то стоял. Из незабитого окошка в дом попадало совсем немного лунного света – недостаточно, чтобы что-то разглядеть, но достаточно, чтобы заметить чье-то движение.

- Тебя же зовут Маша, верно? – спросила незнакомка, медленно подходя к кровати. – Неудивительно… Этот чокнутый помешан на рыженьких, исключительно на Машах.

- Ты давно здесь?

Девушка рассмеялась и села на кровать. Пружины под ней не скрипнули.

- Давно… - протяжно сказала она. – Смотри…

Она склонилась к Маше, и та смогла увидеть ее в темноте, насколько позволяло зрение.

- Мои волосы были рыжими, как и твои, - сказала девушка, поглаживая слипшиеся грязные локоны, - мне было столько же, сколько и тебе. Я просидела в этой комнате два месяца, пока мой мозг окончательно не закипел. Появились пролежни. Появился бред. Эти жуткие галлюцинации… Судороги… Не знаю. Вероятно, они тоже были. Я не помню. А потом я перестала есть. Специально, чтобы мне хватило ясности сделать то, что я задумала.

- А что ты задумала? – спросила Маша.

- Ты и так знаешь, - усмехнулась девушка. – Но я не учла, что без еды у меня не хватит физических сил. Когда он понял, что я не его сестра, я знала, что мне осталось недолго. Я высчитала его рабочий график: когда он работает сутки, здесь он не появляется два дня. Затем три дня он приезжает каждый день. Я должна была успеть. Я не знала, как именно он хотел от меня избавиться, но я решила, что не позволю ему и сделаю это сама.

- Ты повесилась? – прямо спросила Маша.

- Нет, - ответила та. – Неужели ты думаешь, что, если бы я добралась до середины комнаты, чтобы повеситься, то я не добралась бы и до окна, чтобы сбежать? Нет… Я решила задушить себя прямо здесь, на кровати. Имей в виду: это возможно, но ты успеешь передумать. Я не успела: он пришел раньше. Наверное, у него был отпуск… Он разозлился, сам накинул на меня петлю и натянул веревку. У меня была всего лишь простыня, у него – целая веревка. Зря я не ела перед этим: лучше бы это все произошло, пока я была напичкана этой его гадостью. Но я все чувствовала, я все помню…

- И все же тебя здесь не может быть. Это все та дрянь, которая была в еде. Это из-за нее я тебя вижу.

- Думай как хочешь, - сказала девушка. – Мне-то уже что? На моих руках оков нет, я больше не боюсь его прихода, мне не страшно пить воду или есть то, что он приносит с собой. Меня даже не пугают больше мыши и пауки, к которым ты, кстати, скоро привыкнешь. Но я и уйти не могу: я все еще прикована к этому дому невидимыми цепями. И не я одна…

- Сколько вас?

- Вас? – расхохоталась «другая» Мария. – Дурочка… Правильно говорить: «нас», ведь ты теперь очередная мышка в этой конвейерной мышеловке.

- Я выберусь отсюда, - уверенно сказала Маша.

- Я говорила так же… Эта детская наивность быстро тебя покинет.

Вдруг над головой послышался шорох: казалось, кто-то ползал по чердаку, кто-то, кто был намного больше мышей. Маша снова поежилась, снова стала вжиматься в стену, не сводя глаз с потолка. Ей ничего не было видно, но помутненное нейролептиками сознание само дорисовывало то, что ему хотелось, или же, наоборот, не хотелось там увидеть: Маше представлялось, как по чердаку ползает еще одна «другая», которую тот ненормальный закрыл там и все еще держит на цепи.

Боковым зрением среди черных силуэтов в темной комнате Мария вновь заметила какое-то движение. Посмотрев в ту сторону, она увидела, как в центре комнаты что-то черное, нависая над полом, раскачивалось в разные стороны, и Маша прекрасно знала, что это. Вернее, кто. Вот только она заставляла себя верить, что все это последствие неизвестных ей психотропов, которыми ее накачал тот псих. Но та, что висела в петле, раскачиваясь по комнате, стала вдруг громко смеяться, рыдая сквозь свой истеричный, жуткий смех.

- Тебе не выбраться отсюда, - хрипло проговорила она сквозь хохот и слезы. – Мы все здесь останемся навсегда… Мы всего его мышки-Машки…