Бриджит Джонс. Без ума от мальчишки
- -
- 100%
- +
– И представь себе, – снова зашептала Джуд, – как раз в это самое время я –настоящая я – встречаюсь с парнем, с которым познакомилась на сайте «Одинокие врачи», буквально в двух кварталах от «Лонж»!
– Замечательно, – пробормотала я в ответ несколько растерянно. – Но…
– Еще как замечательно! – согласилась Джуд. – Ну ладно, мне пора, пока.
Она дала отбой, и я невольно вздохнула. Будем надеяться, подумала я, что «одинокий врач», с которым встречается Джуд, не окажется таким же фиктивным персонажем, выдуманным Поганцем Ричардом назло бывшей жене.
15:40. Рокстер так и не прислал весточки. Сосредоточиться все равно не получается, придется идти домой.
16:00. Дома я сразу почувствовала тяжелый, резкий запах. Так иногда пахнут не слишком опрятные старухи. Судя по всему, их у меня дома побывала целая толпа. Грацина в точности исполнила мои второпях нацарапанные инструкции: выбросила все запасы, вымыла пол и буфет и к тому же разложила камфарные шарики от насекомых не только на ближних и дальних подступах к мусорному ведру, но и в шкафах, у дверей, вдоль плинтусов и за мебелью. Кажется, мне придется потратить все выходные – а может, и весь остаток жизни, – чтобы собрать их и уничтожить. Такого ядреного запаха не выдержит ни один нормальный любовник (о моли я уже не говорю). Впрочем, все это не слишком важно, поскольку ни одного сообщения от означенного любовника по-прежнему нет.
16:15. Почему Рокстер до сих пор не ответил? Как он может? К тому же моя последняя эсэмэска заканчивалась вопросом. Или нет?.. Нужно проверить.
Проверила.
<…К твоему приходу обещаю произвести полную дезинсекцию помещений. С тобой все в порядке?
Да, точно, вот он – знак вопроса. Так какого черта он не отзывается?
От волнения долго не находила себе места. Дело не только в знаке вопроса в конце моей эсэмэски. Дело в моей недвусмысленно выраженной уверенности, что мы снова увидимся.
Ну и где он??
18:00. Спустилась вниз, делая вид, будто все отлично, чтобы Билли и Мейбл не заметили моего морального банкротства. К счастью, оба были слишком увлечены соответственно «Растениями Против Зомби» и «Чихуахуа с Беверли-Хиллз – 2». Ну и ладно… Попыталась приготовить макароны с сыром и соусом болоньез, но без макарон, потому что все макароны Грацина выбросила. Уже после ужина, когда я загружала посуду в посудомоечную машину, что-то во мне надломилось, и я отправила Рокстеру такое исполненное отчаяния сообщение:
<Завтра выходныыыые!
Мои терзания были столь невыносимы, что я малодушно позволила Билли и дальше убивать растения с помощью зомби, а Мейбл – смотреть «Чихуахуа» (в седьмой, кажется, раз), чтобы они не видели, что́ со мной творится. Да, я вела себя как ленивая и безответственная мать, но в эти минуты мне казалось, что ущерб от подобного поведения несравним с той глубочайшей душевной травмой, которую мои дети, несомненно, получат, если поймут, что их мамочка сохнет по мужчине, находящемуся по возрасту гораздо ближе к… О-о, нет! Неужели двадцатидевятилетний Рокстер по возрасту действительно ближе к Мейбл, чем ко мне? Несложный подсчет показывает, что это не так. Но если взять возраст Билли и посчитать как следует… О господи, о какой ерунде я только думаю! Неудивительно, что Рокстеру не хочется слать мне эсэмэски.
21:15. По-прежнему ни одного сообщения от Рокстера. Дети уснули, и я наконец могу отправиться в свободный полет – упасть на дно колодца, наполненного безысходным отчаянием, ощущением собственной уязвимости и чувством потери опоры под ногами. Вся штука в том, что, когда встречаешься с мужчиной намного моложе себя, порой начинает казаться, будто время чудесным образом повернуло вспять. Например, когда мы с Рокстером занимались этим на табурете в ванной, я несколько раз ловила в зеркале свое отражение и не верила, что это действительно я, что все это происходит со мной. Но теперь все иначе. Волшебство куда-то ушло; веселая, бесшабашная сила, которая поддерживала меня изнутри, куда-то улетучилась, и я сдулась, как проколотая шина. Теперь я могу только постараться минимизировать потери, чтобы не дать овладеть собой страху перед надвигающейся старостью. Ведь что ни говори, а пятьдесят один – это довольно много. Вдруг со мной случится инфаркт – и что тогда будет с Билли и Мейбл?
Впрочем, когда они были совсем маленькими, было еще хуже. Я постоянно боялась, что умру во сне, свалюсь с лестницы и сломаю себе шею, а они останутся в доме совершенно одни, так что в конце концов им придется съесть мое окоченевшее тело, чтобы не умереть с голоду.
Но, как заметила Джуд, этот вариант все-таки лучше, чем умереть в полном одиночестве и быть съеденным собственной немецкой овчаркой.
21:30. Вспомнила (некстати), что говорится по поводу моей ситуации в книге «Дзен и искусство любви». Когда он приходит, раскрой ему объятия, когда уходит – отпусти. Правда, там было написано, что, когда ученики сидят на циновках и медитируют, они погружаются не в Одиночество, а в Уединенность. А это совершенно разные вещи. Одиночество мимолетно, это дверь, через которую приходят и уходят люди, которых мы любим, а значит, оно – просто часть Жизни… А может быть, это как раз Уединенность, а Одиночество – это…
По-прежнему никаких сообщений.
23:00. Не могу уснуть.
23:15. Ах, Марк, Марк… Я знаю, что до того как мы поженились, я точно так же трепыхалась, точно так же гадала «позвонит – не позвонит». И все-таки тогда все было немного иначе. В конце концов, я знала Марка достаточно давно. Как уверяла моя мамочка – с тех самых пор, как я бегала голышом по лужайке перед домом его родителей.
К тому же Марк разговаривал со мной во сне. Именно из этих разговоров я узнавала, что он думает и чувствует.
«Марк, – говорила я, обращаясь к смуглому, красивому лицу на подушке рядом. – Ведь ты у меня красавец, правда?»
В ответ – глубокий вздох, на лице сменяют друг друга стыд и печаль. Наконец он слегка покачивал головой из стороны в сторону. Это значило «нет».
«А твоя мама тебя любит?»
И снова я чувствую глубокую грусть, вспоминая, как он во сне пытался сказать «нет». Марк Дарси, большой, сильный мужчина, блестящий адвокат и правозащитник, а внутри – все тот же маленький мальчик, несчастный и одинокий, которого в семь лет отправили в частный пансион.
«Ну а я? Я тебя люблю?» – спрашивала я, и он улыбался во сне – улыбался гордой и счастливой улыбкой и кивал, а потом обнимал меня за плечи и прижимал к себе.
Да, мы знали друг друга очень хорошо. Марк был джентльменом, и я доверяла ему полностью и безоговорочно. Он был моим убежищем, которое я не боялась покинуть, чтобы исследовать большой мир. Это было все равно что ненадолго выходить из уютной и бесконечно надежной подводной лодки в полный опасностей океан, а потом возвращаться назад, но теперь… Теперь опасности и беды подстерегают со всех сторон, а надежной гавани нет как нет.
23:55. Что я делаю? Что я делаю?! Зачем я все это затеяла? Почему не захотела оставить все как есть? Да, участь одинокой, безработной, убитой горем женщины – незавидная участь, но я, по крайней мере, оставалась бы матерью своих детей, которая хранит… хранит верность их отцу.
Темная ночь души
19 апреля 2013, пятница (продолжение)
Пять лет. Неужели прошло целых пять лет? Поначалу я не замечала течения времени, задача стояла куда проще: как-нибудь дожить до вечера, дотерпеть, не сойти с ума от боли. К счастью, Мейбл тогда была слишком мала, чтобы что-нибудь понимать, но Билли… До сих пор я вспоминаю, как он бегал по всему дому, повторяя и повторяя: «Мой папа у́мел! (умер)», а в дверях соляными столбами застыли Магда, Джереми и полисмен. Услышав страшную новость, я инстинктивно бросилась к детям, в ужасе прижала к себе. «Что с тобой, мама? Что?!» Гостиная заполнилась представителями официальных правительственных служб и организаций, и кто-то случайно включил телевизор. Как раз передавали новости. На экране появилось лицо Марка и титры:
Марк Дарси. 1956–2008.
Все дальнейшее было как в тумане. Друзья и родственники окружили меня заботой, так что я была как зародыш в матке – душной и к тому же выстеленной войлоком или ватой. Юристы – коллеги Марка – взяли на себя все формальности: завещание, посмертные обязательства, незаконченные дела, личные документы. Я воспринимала происходящее словно бесконечный и немного безумный фильм, снятый в стилистике абсурда. Мне снились сны, в которых Марк был жив. По утрам я часто просыпалась около пяти, и в течение нескольких блаженных мгновений мне казалось, что это был обыкновенный кошмар, что на самом деле все осталось по-прежнему, но потом явспоминала, и тогда наваливалась боль, которая, пройдя сквозь сердце огромной булавкой, прикалывала меня к постели. В эти минуты я боялась пошевелиться, чтобы боль не распространилась по всему телу, хотя и знала, что через полчаса дети проснутся и мне придется вставать, возиться с памперсами и бутылочками, делая вид, будто все нормально, все хорошо, хотя на самом деле я могла лишь держаться из последних сил, ожидая, пока подоспеет помощь и я смогу запереться в ванной и нареветься как следует, чтобы полчаса спустя вытереть слезы, подкрасить ресницы – и снова в бой, до следующего утра.
Слава богу, у меня были дети. Когда у тебя есть дети, ты не можешь позволить себе развалиться, рассы́паться, опустить руки. Ради них ты должна жить дальше, как бы больно тебе ни было. Жить дальше, двигаться дальше, пусть даже ты не идешь, а ковыляешь. Детям было легче: как я уже говорила, они были достаточно малы, к тому же держать себя с ними (сначала с Билли, а затем и с Мейбл) мне помогала целая армия психологов и специалистов по детской травматической психологии. Это они подготовили «приемлемые версии событий», выработали установки на «истину и искренность», на «разговор по душам» и «прочный тыл», имея который дети могли достаточно безболезненно понять происшедшее и примириться с ним. К сожалению, с точки зрения самого́ «прочного тыла» (только не смейтесь, но имелась в виду я, и никто другой), все происшедшее выглядело совершенно иначе. Ни о каком «безболезненном принятии фактов» не могло быть и речи. Единственным, что я запомнила и что красной нитью проходило через эти бесконечные занятия, сессии и тренинги, был вопрос, сумею ли я выжить. Впрочем, выбора у меня все равно не было. Я должна была раз и навсегда выбросить из головы все мысли и воспоминания, которые так мучили меня после смерти Марка. Наши последние часы вдвоем, плотная ткань его костюма, которую я почувствовала сквозь тонкую ночную сорочку, наш последний поцелуй (прощальный поцелуй, хотя ни он, ни я тогда об этом не подозревали), его взгляд, звук его шагов на лестнице, бесчисленные «если бы» и прочее – все это и многое другое мне необходимо было надежно запереть в самом дальнем уголке памяти, чтобы как минимум не сойти с ума. И надо сказать, что я справилась. Чудом, но справилась. Во всяком случае, я отчетливо помню, что гражданская панихида и прочие траурные мероприятия, организованные друзьями и специалистами с профессионально-сочувственными улыбками, подействовали на меня не так сильно, как я ожидала. В те дни я куда больше раздумывала о необходимости одной рукой менять памперсы, а другой – подогревать на сковородке рыбные палочки. Именно тогда я поняла, что удерживать корабль на плаву, не давать ему зачерпнуть воды, пусть он и кренится на один борт, – в этом заключено девяносто процентов успеха. И я сумела это сделать, сумела наладить нормальную жизнь если не для себя, то для детей, и в этом мне здорово помог Марк, который, как и подобает профессиональному юристу, содержал свои дела в идеальном порядке. Он позаботился и о завещании, и о страховке, и о нашем финансовом обеспечении, благодаря которому мы смогли перебраться из особняка в Холланд-парке (слишком много воспоминаний было у меня с ним связано) в собственный небольшой дом в Чок-Фарм[12]. Об оплате школьного обучения, некоторых других крупных расходов и иных сугубо практических вещах Марк тоже позаботился. Помимо всего прочего, теперь я ежегодно получала неплохой доход с вложенных им средств и могла позволить себе не работать – только заниматься Мейбл и Билли, моим Марком в миниатюре, единственным, что у меня от него осталось. Благодаря ему я все еще жива, благодаря ему все еще жив Марк.
Вот так, по шажку, прихрамывая на обе ноги, я и жила – мать-одиночка, вдова. Со стороны могло показаться, будто у меня все более или менее в порядке, но внутри я чувствовала себя пустой, выжженной дотла, как каменный дом после пожара: стены еще стоят, но внутри только угли и остывшая зола. Я перестала быть собой, я почти перестала быть человеком, и мои друзья терпели это почти четыре года.
Но потом это им надоело.
Часть I
Назад к девственности
Год назад…
Это выдержки из моего прошлогоднего дневника, из которых ясно видно, как я оказалась в нынешней ужасной ситуации. Начато год назад – спустя четыре года после гибели Марка.
Дневник 2012 года
19 апреля 2012, четверг
14:30. 79 кг; алкоголь – 4 порции (неплохо); калорий – 2822 (но лучше поесть нормально в клубе, чем питаться найденным в холодильнике засохшим сыром и рыбными палочками); возможностей заняться сексом – 0; вероятность появления такого желания – стремится к нему же.
– Она просто должна с кем-нибудь потрахаться, – твердо сказала Талита, потягивая мартини с водкой и окидывая «Шордич-хаус» внимательным взглядом в поисках подходящей кандидатуры.
Это была одна из наших более или менее регулярных встреч, на которых я бывала лишь по настоянию Талиты, Тома и Джуд, считавших, что мне необходимо «бывать на людях». Лично мне все это напоминало попытки чрезмерно заботливых внуков во что бы то ни стало свозить престарелую бабулю «к морю» – и плевать, что старухе этого вовсе не хочется.
– Угу, – согласился Том. – Кстати, я говорил, что мне удалось взять номер в «Чеди» в Ченг-Мае всего за двести фунтов в сутки? Я забронировал его на «ЛейтРумз. ком». Правда, на «Икспидия. ком» был номер еще дешевле – всего за сто семьдесят девять фунтов, но там не было балкона.
В последнее время Том повадился проводить выходные в крошечных бутик-отелях по всему миру и теперь пытался приучить и нас строить наши жизни в точном соответствии с блогом Гвинет Пэлтроу.
– Том, заткнись, – лениво пробормотала Джуд, на мгновение оторвавшись от своего ай-пода. Краем глаза я заметила, что она зашла на сайт «Одинокие врачи желают познакомиться». – Это серьезно! Нужно что-то делать. Бриджит у нас на глазах превращается в новую девственницу[13].
– Вы не понимаете, – сказала я. – То, что вы предлагаете, совершенно невозможно. Мне никто не нужен – никто другой, я хотела сказать. И кроме того, если бы я даже хотела завести с кем-то отношения – чего яне хочу, – в данный момент это совершенно невозможно. Я выгляжу совершенно асексуально. Кому я такая нужна?
Я опустила глаза на свой живот. Его отвислость была прекрасно обозначена и под блузкой. Джуд права: я превратилась в новую девственницу – в жирную старую корову, на которую даже спьяну никто не польстится. Беда в том, что в наше время человека со всех сторон окружают образы, провокативно пропитанные сексом и сексуальными намеками: волосатая мужская рука на женской попке на рекламном плакате, парочка, обжимающаяся на берегу в рекламе отеля на Багамах, настоящие парочки, целующиеся на траве в парке, разноцветные презервативы, вываленные на прилавок возле аптечной кассы… Все вокруг просто дышит сексом! Волшебным, сказочным сексом! Но я в этот мир больше не вписываюсь. Ну и ладно.
– …И я не собираюсь с вами спорить. Все, что со мной происходит, вполне естественно для вдовы, которая понемногу превращается в самую обыкновенную старуху, – добавила я в надежде, что они тотчас примутся убеждать меня, что если я и не Пенелопа Круз, то, по крайней мере, Скарлетт Йоханссон.
– Не говори глупостей, – возразила Талита, знаком подзывая официанта, чтобы заказать очередной коктейль. – Тебе всего-то и нужно, что немного сбросить вес и, возможно, сделать пару инъекций ботокса. Ну и волосы привести в порядок, конечно.
– Пару инъекций ботокса?! – возмущенно перебила я.
– Какого черта! – внезапно завопила Джуд. – Это обман! Этот тип вовсе не врач – я видела его на сайте «Любители танцев»!
– Может быть, он – врач, который любит танцевать в свободное от операций время? – предположила я. – А раз так, он имеет право зарегистрироваться на обоих сайтах.
– Джуд, заткнись, – попросил Том. – Я вижу, ты увязла в трясине киберпространства, а ведь этих людей на самом деле не существует. Большинство из них – просто виртуальные персонажи, способные взаимодействовать только друг с другом.
– От ботокса и умереть можно, – мрачно заметила я. – Он бывает заражен ботулизмом, потому что его делают из… из коров, кажется.
– Ну и что? Лучше умереть от ботулизма, чем от одиночества! А именно такова участь тех, кто не замечает морщин на собственной физиономии.
– Талита, заткнись, будь милосердна! – взмолился Том. Я вдруг поймала себя на мысли, что мне очень не хватает Шэззер. Сейчас она бы, например, сказала что-то вроде: «Ради бога, заткнитесь вы все и перестаньте говорить друг другу «заткнись»!»
– Да, Талита, заткнись, – сказала Джуд. – Вовсе не каждому хочется выглядеть экспонатом кунсткамеры.
– Дорогая, я вовсе не экспонат, – возразила Талита, томно прижимая руку ко лбу. – И вообще, речь сейчас не об этом. Дело в том, что пока Бриджит в одиночестве переживала свое горе, она утратила свою природную сексуальность, вернее, позабыла о ней, и наша задача – помочь ей об этом вспомнить.
И, решительно тряхнув густыми блестящими волосами, Талита победоносно откинулась на спинку стула. Мы молча взирали на нее, дружно потягивая коктейли через соломинку, словно дошколята. И чуть ли не смотрели ей в рот. Выжидательно.
– Чтобы выглядеть моложе своих лет, – не выдержала Талита и понеслась дальше, – необходимо в первую очередь изменить основные признаки. Нужно заставить организм изменить свойственную среднему возрасту систему отложения жира, избавиться от морщин и обзавестись блестящими, вьющимися волосами…
– Купленными за гроши у голодающих индийских девственниц, – вставил Том.
– Не важно, откуда они, главное, чтобы они были здоровыми и привлекали восхищенное внимание, – не смутилась Талита. – Вот что нужно женщине, чтобы «остановить часы».
– Э-э, Талита… – протянула Джуд, – ты действительно произнесла слова «средний возраст» или мне послышалось?
– В любом случае, ничего такого я делать не буду, – отрезала я.
– И это огорчает меня больше всего, – кивнула Талита. – Женщины в нашем возрасте…
– Втвоем возрасте, – пробормотала Джуд.
– Если женщины в нашем возрасте оказываютсянеконвертируемыми, иными словами, если они постоянно ноют и жалуются, что, дескать, у них уже четыре года не было нормального свидания, то в этом виноваты только они сами. «Исчезающую женщину» Жермен Грир[14] следует прикончить и похоронить без почестей. Ради себя и ради своих предков каждая из нас просто обязана воспитать в себе дух непостижимости, привлекательности и уверенности в себе, произвести, так сказать, полный и решительный ребрендинг[15]…
– Как Гвинет Пэлтроу! – просиял Том.
– Гвинет Пэлтроу вовсе не в «нашем возрасте», к тому же она замужем, – заметила Джуд.
– Я хотела сказать, что не хочу и не буду ни с кем спать, – внесла я необходимое, как мне казалось, уточнение. – Это будет нечестно по отношению к детям. Хотя бы потому, что эти все… отношения требуют слишком много времени и усилий. Мужчины, как известно, слишком требовательны, капризны и нуждаются в тщательном уходе.
Талита с нескрываемым сожалением окинула меня взглядом, особенно задержавшись на моем костюме – ничем не примечательных трикотажных штанах с поясом на резинке и длинной просторной блузке, скрывавших то, что некогда было моей фигурой. Я готова признать, что у нее есть право судить о подобных вещах, поскольку она как-никак трижды побывала замужем, к тому же я не припомню, чтобы за все время нашего знакомства она хоть на короткий период оставалась одна: за ней постоянно кто-нибудь ухлестывал.
– У женщин есть свои потребности, – твердо проговорила она. – Какой прок бедным деткам от матери, которая страдает от заниженной самооценки и сексуальной неудовлетворенности? Я уверена: если ты в ближайшее время не получишь своей порции секса, то окончательно замкнешься в себе, и тогда все, что в тебе есть женского, начнет атрофироваться. И ты наверняка озлобишься.
– Наплевать, – сказала я.
– Вот как? Почему?
– Потому что спать с другим мужчиной будет изменой по отношению к Марку.
После этих моих слов надолго воцарилась тишина, словно во время веселого застолья кто-то бросил на скатерть большую, холодную, мокрую рыбину.
Впрочем, минут через десять изрядно подвыпивший Том отправился со мной в дамскую комнату и, прислонившись к стене, поскольку ноги его не держали, следил с пьяной доброжелательностью, как я размахиваю руками и хлопаю в ладоши в непосредственной близости от модернового крана, пытаясь включить воду.
– Знаешь что, Бриджит… – задумчиво проговорил он, когда я, наклонившись, стала шарить под раковиной в поисках педали или какого-нибудь рычага.
– Что? – Я выглянула из-под раковины.
Том слегка выпрямился, что всегда свидетельствовало у него о переходе в «профессиональный режим».
– Насчет Марка… Я думаю – он был бы рад, если бы у тебя кто-то появился. Ему бы не хотелось, чтобы ты похоронила себя заживо.
– Я и не похоронила, – ответила я и тоже выпрямилась, впрочем, не без некоторого труда.
– Тебе нужно выйти на работу, – сказал Том. – Нужно жить полной жизнью, а для этого тебе нужен кто-то, кто мог бы быть с тобой и любил тебя.
– Я и так живу полной жизнью, – ответила я довольно сердито. – Можешь мне поверить. Как бы то ни было, мне с избытком хватает детей, так что я вовсе не стремлюсь завести еще и мужчину. Это то же самое, что еще один ребенок, только хуже.
– Ну, если тебе не нужен человек, который бы тебя любил, тебе, по крайней мере, необходим кто-то, кто показал бы тебе, как открыть водопроводный кран. – С этими словами Том потянул руку к прямоугольному основанию крана и что-то там повернул. Из крана тотчас хлынула вода. – Загляни как-нибудь в «Гуп», – посоветовал он, снова превращаясь в прежнего – веселого, беззаботного и изрядно пьяного Тома. – Гвинет пишет много интересного и о сексе, и о воспитании детей во французском стиле.
23:15. Только что попрощалась с Хло, тщетно пытаясь выговаривать слова разборчиво.
– Извини за опз… опез… опоздание, – прошелестела я.
– Пять минут – ерунда, – улыбнулась она. – Я рада, что вы немного отдохнули.
23:45. Наконец-то легла. Весьма показательно: вместо обычной пижамы с далматинцами (как у детей) надела сексуальную (относительно) ночную сорочку – единственную, в которую еще влезаю. И тем не менее нельзя отрицать, что убитые было надежды вновь ожили. Быть может, Талита права: что будет с детьми, если я окончательно атрофируюсь и превращусь в желчную, озлобленную старую каргу? Несомненно, они вырастут эгоистичными и эгоцентричными самолюбивыми тиранами, и тогда мне останется только налегать на херес, ворчать и хныкать: «Ну почему, почему вы совершенно не заботитесь о вашей старой мамочке?»
23:50. Что, если все эти годы я брела по длинному темному тоннелю, в конце которого только сейчас забрезжил свет? Что, если кто-нибудь действительно сможет меня полюбить? Что мешает мне снова привести в дом мужчину? Никаких серьезных причин не делать этого я не вижу. Дети?.. Ну, можно будет приделать шпингалет с внутренней стороны двери, чтобы они не смогли застать нас в спальне в тот самый момент, когда мы будем создавать наш взрослый, чувственный мир… Ооо! Мейбл плачет!
23:52. Бегом спустилась в детскую комнату. В полутьме я едва разглядела на нижней полке двухъярусной кровати взлохмаченную фигурку дочери. В следующее мгновение Мейбл тоже увидела меня и, ничком бросившись на кровать, распласталась на одеяле, стараясь сделаться плоской и незаметной (она отлично знает, что мне не нравится, когда она встает по ночам). Впрочем, она тут же снова села и опустила голову, разглядывая замызганные пижамные штанишки.