- -
- 100%
- +
Консерватория
«Откуда вдруг после обрушения на меня стольких звуков берётся береза во поле?», подумала синица и рывком поднялась в кресле, задев локтем старуху-соседку.
Синица прочла у Льва Николаевича, что в музыке рассудочности меньше всего, сплошное лишь чувство, и с тех пор в консерваторию стала ходить без рассудка. На четвёртую симфонию она едва не опоздала, желая уместить в себя четвертый стакан вина; ее одежда не была поглажена, волосы растрепались и тело расплывалось в консерваторском кресле. Глаза же синица удовольственно закрыла, и потому не заметила, что старуха-соседка была вынуждена косым своим взглядом следить за ней первые три части симфонии, чтобы не дай бог что. Потому задев старуху локтем синица услышала куриное «ой» и змеиное «я за вами наблюдала».
– А где были ваши уши, – ответила синица, и шепотом добавила, – как сказала Александра Карловна фон Мекк самой себе, со второго лишь раза полюбив симфонию.
Старуха раскрыла глаза, нарочито медленно отвернула голову и дослушала последнюю часть симфонии с усердием заставляя себя больше не коситься на синицу.
В следующем отделении будут играть первый концерт, в перерыве синица решила выпить ещё один стакан. У буфета до ее плеча дотронулись. «Старуха пришла шипеть», подумала синица.
– Синица!
– А, это вы. Я же говорила вам не приходить. Я люблю слушать музыку одна.
Перед синицей стоял карась. После их первой встречи месяц назад он много спрашивал о синице, а потом стал часто оказываться в местах, где та бывала. Синицу карась утомлял. Вчера в телефонном звонке карась узнал о сегодняшнем концерте, просил совместного похода и получил отказ.
–Что вы будете?
– Вино.
Карась и синица прошли к столу. Она залпом выпила полстакана, и посмотрела на карася, ожидая обязательного вопроса о симфонии, гармонии, здоровии. Что-то за плечом карася настойчиво заглядывало в глаза синицы – за соседним столом сидела старуха.
– Вы хотите извиниться?
Голова старухи была покрыта платком, из-под платка с двух сторон торчало что-то острое и бурое. Синица смотрела с непониманием.
– Что же вы натворили, – весело поинтересовался карась.
Старуха ответила вместо синицы, передразнивая ее:
– А где были ваши уши!
И тогда карась заметил. Он знал историю старухи из газеты. Старуха прославилась своим последним посещением консерватории. В тот раз ей не посчастливилось сидеть рядом с арабскими гостями: «гости шептались и чавкали финиками, куски которых вылетали из пухлых арабских ртов на утонченные русские пальцы старухи» (газета Х). Разозлившись, старуха ущипнула ближайшего к ней араба. В антракте тот подошёл с извинениями и угостил ее сушеным инжиром. Следующей ночью у старухи выросли ослиные уши. Это были Маленький Мук и пара его товарищей. Старуха много дней подряд давала газетам интервью как многоуважаемая жертва. Никто не смел обмолвиться недобрым словом о ее ослиных ушах.
Карась сказал тихим голосом:
– Извините ее.
– Ну раз девушка не умеет разговаривать, – старуха махнула рукой и ушла из буфета.
Синица допила вино; карась рассказал ей историю из газеты.
– Как, вы не знали?
– Я газет не читаю.
– Не хотите теперь извиниться?
– А не надо было щипаться.
«Интересно, что Маленький Мук приехал послушать в Москву», подумала синица. Прозвенел второй звонок, времени на вопросы о симфонии, гармонии и здоровии не осталось.
У входа в зал карась спросил не хочет ли синица поменяться с ним местами ввиду известных обстоятельств. Она отказалась. Из центрального прохода карась свернул направо, синица налево к старухе. Концерт начался – molto maestoso. Старухин глаз покосился на синицу опять: на этот раз она плакала. В прочем синица часто плакала в консерватории. Она испытывала чувство, его лелеяла, и за ним сюда возвращалась. И думала, что может ничего больше ей и не надо. После концерта синица вышла через боковую дверь левой стороны партера почти сразу, не желая снова встретить карася.
Карась долго аплодировал, не отрывая взгляд от сцены в надежде что синица заметит его и станет восторгаться его вниманием. Затем он обернулся к левой стороне, и увидел рядом со старухой в платке пустое кресло. Тогда карась протиснулся к проходу и выбежал из консерватории. Синица стояла на тротуаре с вытянутым крылом пытаясь остановить такси и едва заметно шаталась.
– Подождите!
Синица обернулась и опустила глаза.
– Вы так скоро ушли, вам было неудобно с ней находиться? – спросил карась.
Синица посмотрела на карася, глаза ее были мокрыми.
– А ведь завтра уже чистый понедельник, – ответила синица русской классической прозой, вынув из каракулевой муфты крыло в черной лайковой перчатке и подав его карасю, – Хотите поехать в Новодевичий монастырь?
Картина
После череды монастырей и ресторанов такси остановилось в переулке у дома синицы. Синица сказала карасю расплатиться и пригласила войти. В пустой гостиной стояло кресло с кофейным столом, книжный шкаф, на стене висела картина.
– Садитесь, – синица указала карасю на кресло, а сама подошла к книжному шкафу. В одной из полок стояли графин со стаканом.
– Вы ведь не пьете?
– Нет.
– Расскажите мне что-нибудь.
Карась стал рассказывать о симфонии, гармонии и здоровии. Синица вылила все что оставалось в графине в стакан и села на кофейный стол. Карась говорил и говорил, затем обратился к синице:
– Что за картина?
– Мне нарисовали, давно, – синица вздохнула, – ее завтра заберут, я уезжаю.
Чистый понедельник в 2022 году выдался на седьмое марта. Билеты на выезд из Москвы к тому времени слегка упали в цене после исторического подъёма. Синица чувствовала, что должна сейчас же уехать, но ни на билеты, ни на перевозку картины денег не имела, и потому решила ее продать заграничному коллекционеру с надеждой выкупить через пару лет. Покупатель вскоре нашелся.
Картина была дорога синичьему сердцу – она любила сидеть возле нее, и не всегда даже обращать на картину внимание, скорее просто знать, что картина у нее есть. Вспомнив о завтрашнем расставании, синица заплакала. Карась протянул свою руку к крылу синицы, сжал его и наклонил к нему свое лицо.
– Вы чего? – резко сказала синица, отдернув крыло.
– Но ведь у Бунина дальше все случилось.
– Я с вами просто поболтать хотела. От скуки. Чтобы последний вечер в Москве не слишком был горьким.
Синица подумала, что карась теперь уйдет. Вместо того он остался и слегка потрясываясь объяснился в чувствах. Синица сказала, что не может ему ответить, что ее сердце занято другим чувством. Сказала:
– В консерватории я его испытываю, его лелею, и за ним туда возвращаюсь. И может, ничего больше мне и не надо.
– Это не то, – ответил карась, – Да и вы уезжаете и не сможете его лелеять и за ним возвращаться.
– Хотя постойте есть еще чувство к картине.
– И это не то, – карась открыл рот чуть шире, хватая ртом возможность оказать синице услугу, и почти успел сказать, – Давайте я вам…
– Вы сейчас предложите оплатить перевозку и билеты, я откажусь и продам картину, вы ее выкупите у коллекционера днем позже, отправите мне за границу, выступите в некотором смысле героем и некотором смысле меня обяжете. Так что не нужно. Вам пора.
Коллекционер (патриотическая)
На картине была раздетая женщина в простынях. Картину освещало солнце, в дверь звонили. Синица проснулась, резко почувствовав обиду на себя за то, что проспала встречу, которую сама назначила на этот час. Она встала с кровати и накинула халат. «Надо было что-то под него надеть, я совсем раздетая», подумала синица на ходу поправляя простыни.
Синица открыла дверь, перед ней стоял мужчина в берберской джеллабе. Синица подумала: «не Маленьким ли Муком оказался коллекционер?» Нет, он был слишком высок. Он сделал шаг к приветственно протянутому крылу, но не заметил его – коллекционер смотрел вперед и искал что-то взглядом. Наткнувшись на крыло, он отпрянул.
– Извините, я не заметил. Здравствуйте, – так и не пожав синицыно крыло коллекционер оценивающе оглядел ее, – Где картина?
– Здравствуйте, – сказала синица и провела его в гостиную.
Коллекционер на свете жил уже двести лет и москвичей давно не любил; предпочитал их не трогать, а лучше и вовсе с ними не заговаривать. На то были две причины.
В октябре 1907 в поезде из Каира в Суэц он встретил человека с глубоко грустным лицом и в странных одеждах. Коллекционер заговорил с мужчиной, обратив внимание на алый шарф со сливовыми цветами. Тот поблагодарил его и замолчал, но коллекционер не мог остановиться, он, как всякий коллекционер, хотел услышать провенанс шарфа. Оказалось, мужчина был сыном московского купца Ивана Ивановича Щ., он с детства рос среди восточных тканей и ковров, там же рос и его вкус. А потом Сергей Иванович Щ. начал собирать картины. Шарф служил драпировкой одному парижскому фовисту и был замечен Сергеем Ивановичем Щ. – очень уж напоминал детство. Услышав это, коллекционер воскликнул «о!», и завел с коллегой многолетнюю дружбу. Позже оказалось, что незадолго до того дня Сергей Иванович Щ. потерял жену и ехал от общества на Синай, и было счастливой случайностью что в поезде он согласился продолжить разговор.
В 1910-х коллекционер часто приезжал в московский особняк Щ, и наблюдал великую любовь Щ. к его картинам. Еще до наступления 20-х тот хотел, чтобы картины видела публика. В 20-х он предлагал картины Москве, но Москва не брала картины из рук Щ., зато, когда тот уехал, Москва предпочла демонстративно их конфисковать, а владельца объявить скрывшимся. Тогда Щ. решил заочно завещать картины семье, но Москва их украла и считает себя правой по сей день.
Второй причиной было то, что на его ныне живого друга и соотечественника вот уже две недели клеветали в московских газетах. Тот, видите ли, накормил старуху инжиром, от чего у нее выросли ослиные уши. Во-первых, не надо было щипаться. Во-вторых, о поведении в зале старуха приврала. В-третьих, после наступления 20-х москвичи явно забыли, что
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.