Полет Беллерофонта. Мегарская псефизма

Глава 1

"Для человека, что не прочь

подумать, все эти древние

истории — лишь сказки».

От Самоса мы отчалили, как только затихли зимние шторма. Путь домой был недолгим и радостным. Гоплитам на море делать нечего, и я четыре дня наслаждался свежОт Самоса мы отчалили, как только затихли зимние штормы. Путь домой был недолгим. Гоплитам в морском походе делать нечего, и я четыре дня наслаждался свежим ветром и весенним солнцем лёжа на палубе. Встречать наш флот, а кораблей в нём было почти полторы сотни, собралась, казалось, вся Аттика. Горожане заполнили улицы и пирсы Пирея. Даже облепили крыши домов. Думаю, их ожидания оправдались. В знак победы триерархи украсили борта блестящими на солнце щитами и яркими восточными тканями. Гоплиты начистили и надели свои доспехи, и яркое солнце весело играло на шлемах, слепя глаза. Когда мы заходили в Зейскую бухту, гребцы завели победный пеан, слаженно гребя всеми рядами под звонкие звуки флейт на радость Посейдону и афинянам. Я тоже пел, но чувствовал, что моя радость была не полной. Душа не могла взлететь высоко и свободно вслед за песней. Подраненная птица не может нагнать стаю.

Отец и мать встречали меня в порту в сопровождении Морона и Дромона - двух домашних рабов, принёсших целую гору выпечки. Мать плакала не таясь. Отец улыбался и громко шутил. Я отвечал улыбкой, но от моей улыбки, мне казалось, мать плакала только сильнее, да и отец вскоре перестал балагурить.

- Ты изменился, сынок, - сказал он серьёзно. - Эх, будь проклят Арес.

- Но ты жив, хвала Афине! - добавил уже беззаботно. - И значит, мы будем сегодня пировать! Заколем бычка во славу Зевса и Геры и распечатаем амфору старого критского вина!

Я улыбнулся шире. Мать и отец облегченно вздохнули. Меня повели в город и душу домашним одеялом окутал сонный покой.

Позже, когда прах павших под Самосом воинов был торжественно погребён в самом почётном месте кладбища на Керамике, Перикл произнёс речь, полную гордости за наш полис и веры в его славное будущее. Речь вызвала бурные восторженные овации афинян. Под эти овации стратег, сойдя с кафедры, пробирался сквозь толпу, а знатные нарядные афинянки надевали на него ленты и венки, чествуя, как олимпийца.

Среди них позой исполненной достоинства, выделялась Эльпиника, сестра легендарного Кимона. Эта женщина, давно утратившая молодость, но не гибкость фигуры, завораживала грацией богини. «Наверное, так выглядит Гера», - подумал я тогда, невольно любуясь ее изящными движениями, наблюдая, как она подходила к стратегу. Она не украсила Перикла цветами, а лишь обратилась к нему по- театральному громко, так, чтобы услышали многие:

- Да, Перикл, твои подвиги достойны этих венков. Ведь раньше граждане Афин гибли в войнах с варварами за свободу Эллады, теперь же гибнут при завоевании союзных эллинских городов.

Перикл был в хорошем настроении, давно знал Эльпинику и ее заносчивый характер, поэтому просто отшутился в ответ. Но, как говорят, муха попала в праздничную похлёбку. Думаю, слова Эльпиники достигли своей цели, оставшись маленькими червоточинами сомнения в сознании афинян.

Я услышал эти слова и невольно вздрогнул, на мгновения вспомнив атаку самосцев на наш лагерь, казнь Макара и клятву на баррикадах. «Она права, эта гордая сестра Кимона, - подумал я, - эллины не должны убивать друг друга».

* * *

Странно, но мирная жизнь не принесла мне счастья, хотя, казалось, им был наполнен сам воздух Афин. Поначалу я не мог найти себе места в доме, где всюду натыкался на домашних рабов, и их тусклые взгляды. Я стал иначе воспринимать домочадцев- слуг, которых знал с детства, и это их смущало.

Я уходил за городские стены и долго бродил по окрестным холмам, взяв охотничий лук. Но опасности для лесного зверья я не представлял.

Время лечит. А я как будто болел и долго выздоравливал. Постепенно я стал забывать Самос и то, что там происходило. Вернее, научился не вспоминать. Кошмары, которые ночью терзали меня поначалу, уходили. Отец поручил мне вести хозяйство на виноградниках в Марафоне, и я погрузился в заботы, ища забвения в труде.

Я чаще стал навещать Еврипида, трагика и друга моего детства. И его дом стал моим убежищем. Там, среди свитков стихов и споров о философии, я больше чувствовал себя живым. Еврипид был умён, весел и проницателен.

Однажды, после того как я, не знаю почему, рассказал ему о том, как выл в чулане Мелисса, он сказал:

- Эвриптолем, ты прошёл через то, что рвёт струны. Но знай, твоя кифара еще не умолкла.

- Звук стал таким тихим, что я его почти не слышу, - ответил я с грустной ухмылкой.

- Потому что струны теперь настроены иначе, - заметил он серьёзно. - Это новая гармония. Ищи её, и ты ещё споёшь свою песню.

Я горько усмехнулся тогда, но запомнил его слова. И стал ждать. Ждать звона этих самых струн.

* * *

Это произошло через пять лет, на Больших Дионисиях. Новая трагедия Еврипида была освистана афинской публикой как безнравственная. В ней Федра, жена Тесея, ложно обвиняя юного пасынка царя в изнасиловании, разрывала по сюжету на себе одежды. Актёр Диоген нарушил меру и впал в непристойность, и публика этого не приняла. Еврипида, а он тогда был еще молод, впал в отчаяние после представления, а я пытался его утешить словами поддержки.

Вдруг подошла девушка лет семнадцати. Густые белокурые волосы красиво собраны в простую причёску. Глаза – голубые и бездонные. Высокая и грациозная, как Афина Лемносская. А в лице было что- то до боли знакомое.

- Еврипид, твои стихи прекрасны, - сказала она. Голос её был чистым и сильным. - Но они не для мужских грубых сердец, привыкших лишь слушать про деяния героев. Прости афинян. Но знай, для афинянок ты - сын Диониса.

Еврипид поднял глаза и улыбнулся ей.

- Спасибо тебе, незнакомка. Твои слова - лекарство на рваную рану.

- Меня зовут Хлоя, - улыбнулась девушка.

- Хлоя, - повторил Еврипид задумчиво. - Как прекрасную нимфу весны.

Она засмеялась. Сердце моё вдруг застучало чаще. И струна в моей душе пронзительно зазвенела. Девушка ушла, оставив свой смех и улыбку в моём сердце. Я смотрел ей вслед. Она шла через толпу, а белокурые волосы мелькали среди людей.

- Кто она? - спросил я Еврипида.

- Не знаю. Но если она любит мои стихи, она моя подруга, - ответил он, впервые улыбнувшись после своего провала.

- Я должен увидеть её снова, - прошептал я.

В сердце я слышал мелодичный звон. Звенела ли это струна, о которой говорил Еврипид, или стрела Эрота, о которой пишут поэты, мне было теперь не важно. Но мне хотелось слушать его вечно.

Снова я её встретил летом, в вихре праздника Великих Панафиней. Праздник того года был самым восхитительным из всех, что я видел. Ни до, ни тем более после уже не ощущалось такой искренней связи народного патриотизма и мощи родного полиса.

Последние работы над фризом Парфенона закончились. Все строительные леса, на много лет, казалось, ставшие частью храма, убрали. И по замыслу Фидия афинский акрополь раскрылся во всём своём великолепии, блистая мрамором, золотом и бронзой под ярким летним солнцем, возвышаясь над вечно суетным городом, как Олимп над Элладой.

Городские рабы покрыли улицы цветами, а деревья и статуи украсили тысячами лент. Золотые венки и панафинейские амфоры, наполненные маслом священных маслин Девы Афины, соперничали в престиже с олимпийскими, заманивая зрителей и искателей славы со всей Эллады. И улицы города заполнили нарядные толпы.

Первые три дня великолепный шатёр Одеона сотрясали овации ценителей музыкальных соревнований. Я тоже, впервые после Самоса, решился испытать судьбу, исполнив пеаны Пиндара. Гармония слов и мелодии великого поэта принесла мне четвёртое место среди певцов гимнов. Я гордился и этим, потому что певцы собрались выдающиеся. А фиванец Эдип, которому достался первый венок, должен петь на пирах Олимпа.

Затем последовали соревнования атлетов, где славная афинская школа борьбы забрала все призы. Борьбу всегда страстно любили в Аттике, ведь всем известно, что даже великий Тезей учился борьбе у кентавра Хирона и отцы приводили сыновей на песок палестры раньше, чем отправляли учиться грамоте.

Не обошлось и без человеческой жертвы. Я стоял близко и видел всё. Мальчик лет двенадцати весело бежал через поле, когда другой мальчик метнул копьё. Оно описало дугу в воздухе и вонзилось в грудь несчастному. Мальчик упал на колени, глядя на древко с удивлением. Потом его лицо исказилось, он попытался закричать, но изо рта пошла кровь. Упал на бок и затих.

Я смотрел и не мог отвести глаз. Как будто копьё вонзилось в мою грудь. Боль пронзила моё сердце. И звон затих на время, а тьма, которую он разогнал, стала выползать из уголков души.

Погибший приехал из Фессалии. Суд не мог состояться во время празднований, и по чей вине наступила смерть, долго спорили софисты и риторы на Агоре и симпосиях. Но, думаю, тому мальчику в Аиде было уже не важно. И хотя позже виновным объявили распорядителя соревнований, у мальчика, метнувшего копье, рана в душе осталась на всю его жизнь.

Соревнования продолжались. Четвёрка прекрасных лошадей под управлением Архипа принесла победу моему отцу, славу роду Алкмеонидов и сто сорок амфор священного масла в хранилища нашего дома.

На симпосии, устроенном вечером в нашем доме по поводу этой победы, Алкивиад, наш дальний родственник, ставший потом знаменитым, поднял чашу- килик.

- Хочу выпить за твоих коней, Мегакл. Воистину, эти кони достойны колесниц Посейдона и Гелиоса, - произнёс он тост, торжественно приподнявшись на ложе.

- Не знаю, как насчёт колесниц богов, но в Элладе этим лошадям нет равных, - посмеиваясь, ответил мой отец, отхлебнув вина. - Я отдал за них в Беотии по три тысячи драхм за каждого. Но разве слава, что они приносят в Афины, не стоит таких денег?

- Да, деньги огромные, - сказал Алкивиад задумчиво. - На них можно было купить целую толпу рабов и запустить какую-нибудь мастерскую. Хотя и доход от продажи священного масла будет немалым.

- Я не купец. На плату Хирону мне хватит, - ответил отец с интонацией наставника, взяв вяленый инжир со своего блюда. - Иногда деньги перестают что- либо стоить, а вот почёт и уважение граждан могут тебе помочь.

- Но кони стареют, - не унимался Алкивиад серьёзно. Он обожал споры, особенно с уже зрелыми и состоявшимися людьми вроде моего отца. - Возможно, ты ещё выведешь их на следующую Олимпиаду, но потом они потеряют резвость. Не потеряешь ли и ты тогда славу?

- Путь к славе похож на подъём по лестнице, - ответил отец тем же тоном наставника, повернувшись к Алкивиаду. - Тяжело идти вверх и легко спускаться вниз. Но если вовремя остановиться, ты можешь оставаться на своей ступени довольно долго. А мои кони дадут потомство, которое я или мой сын когда-нибудь выведем на игры.

Сказав это он посчитал, что ответил полностью и отвернулся от Алкивиада.

- Если есть деньги, то такой путь к славе, конечно, самый простой и безопасный, - тихо сказал Алкивиад с лукавой улыбкой.

- Уж не предлагаешь ли ты, Алкивиад, самим владельцам колесниц раскатывать по олимпийскому ипподрому? - заступился я за отца. - Если будет по-твоему, то скоро это прекрасное зрелище станет забыто в Элладе.

- Возможно, Эвриптолем, ты прав. Это слишком опасно. Но такие игры были бы достойны героев, а зрелище было бы достойно богов, - ответил Алкивиад.

- Да, только одного бога - Аида, - хмуро ответил отец, повернувшись опять к Алкивиаду. - Я видел много скачек, и на каждой кто-нибудь погибал или калечился. Оставим это для рабов.

Больше к этой теме в тот вечер мы не возвращались, но ведь зерно, если упадёт в хорошую почву, обязательно прорастет.

Глава 2

На седьмой день праздника состоялись игры для граждан Аттики.

Воинственные пляски Пиррихи и лихие упражнения Эвандрии, угодные Деве Воительнице, пользовались огромным успехом и среди смертных девушек. Главными участниками их были молодые новобранцы-эфебы, которым в ближайшую ночь предстояло принести присягу. И у соревнований всегда было полно зрителей из их родных и соседей. Юноши очень старались, демонстрируя удаль, а восторженные крики юных зрительниц значили для них больше, чем решение судей.

Я наблюдал за юношами, вспоминая себя эфебом. Как недавно эти выступления были для меня тоже очень важны. И с горечью осознавал, что между тем временем и нынешним - чёрный Тартар.

К вечеру эфебы, соревнуясь в факельной эстафете, пронесли огонь, зажжённый у алтаря Прометея в Академии через весь город до Акрополя. С этого момента, как положено со времён первого царя Афин - Эрихтония, молодёжь, съехавшаяся со всей Аттики и её колоний, пошла по улицам города.

Стайки юношей и девушек танцевали и соревновались в пении. Я шёл с парнями из нашей филы. Музы не обидели нашу компанию, и мы слаженно пели, радуя богов и слушателей. В какой- то момент, я увлёкся песней, так, что даже товарищи притихли, и мой голос один зазвучал над улицей, завораживая гуляющих. Вдруг ему ответил другой - девичий, чистый и нежный, и по дикому сильный.

Песня закончилась. Все вокруг молчали в восторге, ожидая продолжения. Я ответил девушке новой песней, она подхватила. Так мы спевались, казалось, целую вечность под ночным небом. Я разглядел певунью, и замер. Это была Хлоя, та девушка, что поддержала Еврипида. Я подошёл к ней ближе и, не прерывая песню, взглянул в её голубые глаза. Она не отвела их. Она пела, глядя мне в глаза, и в этом взгляде не было стыдливости благовоспитанной афинской девушки. Был интерес. И вызов, дикий и необузданный.

Нас прервали овации, которыми толпа приветствовала строй марширующих эфебов. Юноши в доспехах направлялись в святилище Аглавры, чтобы принести гражданскую клятву Афинам. Этот строй отодвинул нас по разные стороны улицы, и вскоре она растворилась в толпе, оставив в моём сердце томную тоску.

На следующее утро, когда ночные танцы и песни плавно перетекли на акрополь, влившись в торжественное шествие всех горожан, я, к своей радости, увидел при свете дня Хлою. Она гордо шла рядом со старой Эльпиникой, на почётном месте процессии, среди нарядно одетых благородных афинянок. В руках женщин были священные корзины с дарами, предназначенными для храма Эрихтейона.

Девушка казалась молодой копией Эльпиники. Обладая теми же тонкими и правильными чертами, достойными стать образцом для скульптора, она была молода, и кожа её сияла свежестью, а вьющиеся белокурые волосы оттеняли седину Эльпиники. Сходство и контраст спутниц завораживали, и многие зрители шествия без стеснения пялились на них. Это льстило женщинам, и ответная любезная улыбка не сходила с их уст.

Когда же и мой взгляд встретился со взглядом ночной певуньи, губы её дрогнули, а глаза засветились радостью, которую невозможно было спрятать или просто приписать торжеству. Звон в сердце, казалось, в тот момент заглушил все звуки вокруг, но это был не шум Ареса, как на Самосе, от которого душа сжимается в комок. А этого звона душа взлетала вверх. И я застыл в шумной толпе полностью отдавшись этому чувству.

А между тем праздник набирал силу. И уже покатился по улицам панафинейский корабль с новым пеплосом- покрывалом для Афины вместо паруса, и погнали стадо в сто голов в жертву богине. Весь город полз на холм акрополя огромной змеёй под уже палящим летним солнцем, ликуя и прославляя покровительницу города.

Не знали мы тогда, что нас ждёт впереди, да и не поверили бы никакому предсказателю, если бы он рассказал. А ведь потом на агоре судачили, что переехала праздничная повозка ползущую по улице домашнюю змею, невесть откуда взявшуюся. И это было очень плохой приметой, так как сам легендарный царь Эрихтоний, был связан со змеями. Но процессию нельзя было ни остановить, ни развернуть. Дары были доставлены, великая жертва принесена, и сотня бычьих туш была разделана и передана на праздничное пиршество, с которого никто не должен был уйти голодным.

Среди гуляющей толпы, ожидающей пиршества, я искал её. Искал долго, бесстыдно разглядывая нарядных женщин. И, наконец, я увидел её снова. Она стояла в тени платана, одна, глядя куда- то вдаль, чуть улыбаясь.

Я подошёл к ней, и на миг мне показалось, что весь шум праздника стих.

- Хайре, - сказала она первой. Даже в этом простом приветствии звучал вызов.

- Хайре, - ответил я, стараясь унять биение сердца. Мы стояли, глядя друг на друга, и не зная, что говорить дальше.

- Ты поёшь, как Орфей, - сказала она, наконец.

- Ты тоже, —ответил я и смутился от своей глупости.

Она засмеялась.

- Где ты научилась так петь? - продолжил я после небольшой паузы.

- Моим учителем был горный ветер, - ответила она, опять засмеявшись. - И моя мать, что пела на чужом здесь языке.

- А откуда твоя мать?

- Из Фракии.

Она отвернулась и посмотрела на толпу. Мы помолчали.

- Меня зовут Эвриптолем, - сказал я. - Из рода Алкмеонидов.

- А меня - Хлоя. Из рода Филаидов, - ответила она серьёзно, слегка нахмурившись.

- Наша родня не любят друг друга. - Она испытующе смотрела мне в глаза. - Но я не знаю, пока, почему должна плохо относиться к тебе.

Мы снова замолчали.

- Я люблю Сафо, - сказала она внезапно. - И Еврипида. Особенно его Алкесту. Ты видел её?

- Конечно. Еврипид - мой друг. Я часто бываю в его доме, - обрадовался я, совсем по- мальчишески, обрадовавшись смене темы.

Глаза её вспыхнули:

- Это правда?

- Правда.

- И почему ты любишь стихи Еврипида? - спросил я.

- Потому что он пишет правду о смертных людях и их чувствах, - ответила она страстно. —И о чувствах женщин тоже.

- Говорят он пишет их глубоко в пещере. Вот бы мне увидеть, как рождаются эти стихи, - прошептала она мечтательно. - Понять, откуда приходят слова, что заставляют плакать.

В этот миг вокруг нас всё завертелось. Шайка молодых повес, заводилой у которых был Алкивиад, этот лесной пан с внешностью Аполлона, завела вокруг нас хоровод и стала выкрикивать глупые шутки. Вскоре появились крепкие парни, родственники Хлои, и если бы не подоспевшие рыжие скифы - городские хранители порядка, всё наверняка закончилось бы хорошей потасовкой.

Товарищи Алкивиада смешались с толпой, а родственники увели Хлою. Я мечтательно смотрел ей вслед, а вскоре подошли Алкивиад и Критий. Мы не виделись с Критем с Самоса. Вернее, виделись - на агоре, на Пниксе, на праздниках. Но не говорили. Не по уговору - просто не хотели.

- Эвриптолем, - сказал Алкивиад, - ты похож на мальчишку, которой только что объелся сладким виноградом. Что случилось?

- Ничего. Я просто смотрел.

- Мы видели, на кого ты смотрел, - произнёс Критий, дружелюбно ухмыляясь куда- то в сторону. - Девица из рода Филаидов. Занятный выбор для Алкмеонида.

Я повернулся к нему:

- Ты знаешь её?

- Я знаю всех, кто стоит внимания в этом городе, - ответил Критий, в своей чуть ленивой манере. - Племянница Эльпиники. Дочь Кимона от фракийской царицы.

- И живёт в доме людей, - добавил Алкивиад, - которые считают твой род проклятым со времён Килона. - Он посмотрел на меня с весёлым сочувствием. - О, Эрот коварен.

- Килонов грех - старая история, - сказал я.

- Старая? - Критий наконец повернулся ко мне. Взгляды наши встретились - первый раз за долгое время, и между нами не было симпатии. Может он и не изменился, но изменился я.

Критий продолжил:

- Фукидид вернулся из изгнания два года назад. Для него это вчерашний день. Мильтиад победил персов при Марафоне - Алкмеониды осудили его. Кимон очищал Эгейское море от варваров и пиратов - Алкмеониды строили свою власть на Пниксе, пока он воевал. Фукидид не забыл ничего. И он вернулся не за примирением.

- Критий прав, - сказал Алкивиад, - хотя я бы добавил: Фукидид не забыл, что именно Перикл отправил его в изгнание. А Перикл - Алкмеонид по матери. Так что ты для старика – родственник врага.

Критий покачал головой.

- Фукидид выше личной мести. Он понимает главное: пока жизнью в городе управляет галдящее собрание, где голос сапожника весит столько же, сколько голос потомка героев, - у таких людей, как мы, нет будущего в собственном полисе.

Он помолчал. Оглянулся и продолжил.

- Перикл открыл этот ящик Пандоры. И теперь оттуда лезет колбасник Клеон. Нам он противен кричит, ругается, машет руками. Но толпа его любит.

Он снова стал смотреть в даль.

- Есть люди в этом городе, которые противятся этому. Те, кто понимает, что полисом должны управлять лучшие. Мы собираемся иногда. И Фукидид бывает там.

- И ты прилагаешь меня туда познакомиться с ним поближе?

- Я просто говорю, что такие места есть, - ответил Критий ровно.

- Нет. - ответил я. - Ты правильно сказал, я- Алкмеонид. Алкмеониды столетие держат этот город не потому, что у нас больше денег или древнее имя. А потому что мы всегда умели договариваться с Пниксом. Отец говорил всегда- рядом с народом неудобно, но без него - недолго.

- Красивые слова, наверное, правильные- негромко сказал Критий.- Но посмотрим, как долго они останутся правильными. Фукидид вернулся, воздух в городе уже другой. Ты это почувствуешь, Эвриптолем. Мы все это почувствуем.

Алкивиад, молчавший всё это время, что само по себе было удивительно, вдруг сказал задумчиво:

- Да, Критий, ты прав. Времена меняются.

И усмехнулся своей обычной усмешкой, за которую его так все любили.

- Что будешь делать с девушкой?

- Не знаю ещё...Для начала, познакомлюсь с Фукидидом.

Алкивиад захохотал, и хлопнул меня по плечу.

- О, Еврипид напишет об этом трагедию.

- Или, наконец, комедию, - тихо сказал Критий, улыбнувшись первый раз за встречу.

Я разозлился на обоих.

- Идите в Тартар. А я пойду прямо сейчас к Фукидиду. Чтобы не говорил Критий, Филаиды и Алкемеониды часто смешивают кровь. Так что шансы у меня есть, пока он совсем не разругался с Периклом.

Алкивиад и Критий захохотали, а я пошёл к праздничному столу, искать Филаидов.

Шёл я не быстро, слыша издевательский хохот за спиной. За десять шагов я успел подумать о том, что Фукидид встретит меня в лучшем случае холодно, что сыновья его здоровее меня. И что всё это плохо, но не имеет ровно никакого значения. Ведь на кон поставлено мое счастье и Эрот шепнет за меня словечко богиням судьбы Мойрам.

Так, ведомый сыном Афродиты, я нашел столы, занятые родом Филаидов.

Фукидид, сидевший на почётном месте, был высоким седым стариком с пронзительными умными глазами. Рядом с ним сидели два его сына - Мелесий и Стефан. Они были моими ровесниками. Оба знаменитые борцы. Именно они затеяли свору с шайкой Алкивиада. Встретили меня очень недружелюбными взглядами. Фукидиду шепнули моё имя, от чего бровь его поднялась вверх.

- Хайре, граждане, - сказал я твёрдо. - Да сохранит Афина наш великий город, даст счастья и благополучия его жителям. Вам же я желаю радости и веселья на этом великолепном празднике. Я пришёл принести свои извинения за то недоразумение, что произошло недавно.

- И ты возрадуйся, Алкмеонид, - сказал Фукидид. - Присаживайся и раздели с нами праздничную трапезу. Мне рассказали о случившемся. Но об этом даже говорить не стоит. Алкивиад - известный прохвост. Что поделать, так его воспитал Перикл.

Я присел за общий стол на освобождённое для меня место напротив Фукидида.

- Пусть Афина даст нам мудрости и сил для процветания нашего города, а богиня мира Эйрена сохранит наше благополучие, - поднял я поднесённый килик.

- Странно слышать об Эйрене от Алкмеонида, - с издёвкой произнёс Мелесий, старший сын Фукидида.

Фукидид с упрёком посмотрел на него.

- Я слышал, что ты побывал на Самосской войне, Эвриптолем. А как ты считаешь, за правое ли дело ты сражался? - спросил Фукидид.