Слава – вещь липкая

Глава 1

Холодно. Чёрт, как холодно. Бр-р-р! Холод собачий – зима, не иначе… Вот-вот зубы начнут чечётку выстукивать. Чёрт… Может быть, мне всё это просто снится? И это только сон, в котором я мужественно взялся покорять бескрайние просторы Крайнего севера? Хорошо бы… Ногу надо ущипнуть. Нет, вроде, не сплю. Не надо себя обманывать, надо вставать. Только вылезать из-под ватного одеяла никак не хотелось. Кто бы только знал – как не хотелось. Однако никто об этом никогда не узнает, потому как, лежал я, стараясь придать своему довольно-таки нехилому телу позу зрелого эмбриона, на старой железной кровати в гордом одиночестве. Хотя, нет. Какое оно гордое – это моё одиночество? Оно, скорее смиренное. Смирился я со всеми превратностями судьбы и быта, а потому живу так: вздохнул, зевнул, уснул, проснулся, сходил на работу, опять вздохнул да уснул. И так каждый день, за редким исключением. Ничего нового – всё одно и то же. А вот сегодня – даже просыпаться не хотелось.

“ Помереть бы сейчас, – подумал я ещё с закрытыми глазами, – что это за жизнь… Нет хуже доли – чем один в поле. Мне бы жениться да кочевряжится девица. Есть у меня одна, но не время сейчас об этом думать, глаза надо открывать”.

В избе так зябко, что казалось: стоит высунуть из-под одеяла руку, то она сразу же покроется толстым слоем инея, а, может быть, даже и льда. Не исключено. Руку я, конечно же, высунуть не решился, а вот шумно дыхнуть в сторону холода попробовал. Теплый воздух моего дыхания мгновенно обратился в пар, значит, в избе действительно не просто прохладно, а по-настоящему холодно. Выходит, мне ничего не казалось и не снилось, а было всё это на самом деле. Как бы ни хотелось мне сбрасывать с себя заботливого ватного товарища, согретого моим же теплом, но придётся. И ничего тут не поделаешь. Кроме меня некому о тепле позаботиться. Никакие депутаты с коммунальщиками мне сегодня не помогут, не тот случай и не в том месте. Вот проснись я, к примеру, в городской квартире при этакой температуре, так там можно на весь белый свет собак спустить, и сразу полегче бы стало на душе. Азарт бы там появился, правдоискательский зуд обозначился, и жизнь сразу же в ином свете засверкала бы. В деревенской же избе пускать псов не на кого, разве только на себя. В городе, в подобной ситуации мне было бы, гораздо приятнее замерзать. Там есть с кого спросить. В городе любому можно показать раскудритвую аппликацию. А тут – ни единой возможности облегчить душу….

Ну, ничего, нам не привыкать. У нас здесь ведь всё просто: как только захочется найти крайнего, сразу смотри в зеркало, там он, подлец, и прячется. Как в избе холоду не быть, если в середине ноября три дня кряду печка не топилась? Давно пора на зимний режим отопления перестроиться, а я всё по-летнему живу. Лень-матушку всё слушаю: завтра начнёшь по-другому жить, завтра, подожди ещё чуток… Хватит!

Я стремительно выскочил из-под ватного укрытия, и в десять секунд натянул на дрожащее тело спортивный костюм. Легкая ткань, конечно, дрожи не уняла, но придала некоторые устремления к дальнейшим действиям. Во-первых, надо вскипятить чайник, а во-вторых, затопить печь, но оказалось – оба эти действия исполнить не так-то и просто. В чайнике не было воды, а в печи дров. Всё, чего у меня сейчас не было, вообще-то, имелось, но на улице, а там еще холоднее, чем в избе. Здесь уж ни к какой бабке не ходи. Закон природы. Не май месяц…

Я передернул плечами, стараясь унять разгулявшуюся по телу дрожь, и решительно взялся за стальную ручку входной двери. Прикосновение к холодному металлу мигом пригасило мою едва народившуюся решительность, словно низкие цены на нефть веру в светлое будущее. Сперва пригасило, а потом разбило в пух с прахом, опутав ещё и паутиной страха за здоровье организма. Мне болеть никак нельзя, у меня через два дня отпуск начинается. Я перестал сражаться с дрожью и, отчаянно стуча зубами, отпрянул, на всякий случай, прочь от дверного проема. Подальше. На улицу идти как-то сразу расхотелось. Дрожь, почуяв победу, затрясла меня ещё крепче. У, подлая… Надо что-то делать, и тут я вспомнил о пудовой гире, полгода пылившейся без дела под моей кроватью. Вот оно спасение: вдарю по дрожи подлой богатырской забавой!

Вытащив спортивный снаряд, стряхнув дрожащей рукой паутину, я двадцать раз кряду взметнул его к потолку. Дрожь унялась, и холод чуть отступил. Я закрепил успех ещё двадцатью подъемами, собрал потрепанные остатки воли в кулак и шагнул за порог.

Скоро в печи затеплился хилый огонек, в чайнике зашумела неохотно превращающаяся в кипяток вода. Огонь в печи скоро окреп, одарив моё лицо первой и пока ещё легкой волной тепла. Жизнь стала налаживаться. Я умылся ледяной водой и сразу же решил пойти еще дальше: достал сковороду, положил около неё четыре яйца, затем включил электроплитку. Каких-то десять минут, и аппетитный завтрак прогонит последние отголоски моего мрачного пробуждения. Настроение рвануло вверх, как реактивный ракетоносец на учениях, но враг не дремал. Щелкнул он в моих, так называемых электрических пробках, и мигом отрубил меня от единой электрической сети. Нагло так отрубил, без предупреждения, не за долги, а из-за доверчивости и забывчивости моей. Забыл я, что нельзя мой чайник в паре ни с одним электрическим прибором включать. Чревато это стало как раз с той недели. С той самой, когда зашел ко мне побывать одноклассник Валера Мутные Глаза.

Валерка хороший парень, но сдвинутый немного на изобретательстве по электрической части. Он как увидит провод со штепселем, так аж дрожит весь от возбуждения и чесаться начинает. Уж сколько он натерпелся от своего изобретательского зуда – словами никак невозможно передать. Не постижимы умом страдания его. На работу по специальности моего друга нигде не берут. Вакансий по дефицитной профессии электромонтёра в районе множество, только Валеру все работодатели боятся как огня. Конечно, поначалу, когда он с отличием окончил техническое училище по специальности «электромонтер», его наперебой приглашали в электрической области потрудиться, но потом это прошло. Не мог Валера работать по инструкции, не любил ничего по схемам да чертежам ремонтировать. Не по нутру ему всяческая техническая бюрократия. В училище надоела она хуже горькой редьки, но там никуда не денешься – приходилось терпеть, а вот на воле проявить себя можно за милую душу. Всюду виделись парню недоработки инженерной мысли, и он бросался искать их, будто мудрый Дерсу Узала на корень женьшень. На ликёро-водочном комбинате мой одноклассник в целях экономии электроэнергии по собственной инициативе чуть-чуть изменил проводку в разливочном цехе и вывел разом из строя все четыре распределительных трансформатора комбината, заодно оставил на сутки без света жилой микрорайон. На птицефабрике попробовал Валера внедрить придуманный им новый способ терморегулирования окружающей среды в инкубаторе и погубил около тысячи потенциальных несушек, обратив их за две минуты в реально испечённые яйца. Потом случился еще какой-то казус на лесопилке районного леспромхоза, и вот, после этого казуса, на пожарище столярного цеха поклялись практически все местные руководители не допускать Валерку до электроэнергии. И боялись они с той поры этого горе-специалиста примерно так же, как Казанова опасался кастрации. Кадровиков абсолютно всех промышленных организаций проинструктировали в отношении любознательного электромонтера и те врали ему внаглую о переизбытке тружеников тестера да кусачек на их предприятии. После множества мытарств устроился Валерка сторожем очистных сооружений птицефабрики без права подходить к выключателям и вворачивать лампочки. Теперь вся его электрическая мудрость переместилась в родной дом и к соседям. Началось всё с того, что мать приказала ему как-то заняться распиловкой дров. Дело это тяжелое, но необходимое. Всякий вам в деревне скажет, что в зиму без дров идти никак нельзя. И Валерке это все говорили, но он только рукой махнул:

– Темнота! В век электричества живем, а вы всё дедовским способом дрова заготавливаете. Я по-другому существовать намерен. По научному. Дровами топить не современно, зря что ли новые виды энергии ученые в поте лица разрабатывают?

Неделю колдовал мой одноклассник в подполе своей избы, а как вылез оттуда, так сразу же мать к пульту с лампочками подвел.

– Вот, мама, теперь наши дрова. Электричеством будем избу топить, причем схемку я тут одну смудрил, чтобы обогрев сам включался по мере надобности и мощность при этом – строго необходимую поддерживал. Ни больше, ни меньше, чтоб всё тютелька в тютельку… Ни холодно, ни жарко… Комфорт, короче, ети его в корень.

– Да, что же ты, Валера, удумал? – всплеснула руками мать. – Если я электричеством избу греть стану, мне никакой пенсии не хватит. Я в прошлую зиму обогреватель себе в сельпо купила, так он, зараза, столько киловатов жрал, что меня от его тепла только в озноб и бросало. С дровами надёжнее…

– Спокуха, мать, – успокоил старушку головастый сын. – Сейчас только дураки, с основами электричества не знакомые, в дом энергию через счетчик пускают. Умные люди давно уже этими приборами учета энергии не пользуются. Пренебрегают. Не надо ничего платить, пусть богатые платят, потому как они тупые, а мы свое умом возьмем да подсоединением проводов в нужном месте. Не переживай, всё путём будет…

До двадцать седьмого октября Валеркина мать забот с теплом не знала. Нахвалиться своей жизнью не могла, а заодно и сыном при всех гордилась. Её товарки уж пытались к Валерке подходцы искать, да осторожно насчет цены за диковинное отопление заговаривали. Больно всем климат в избе Валеркиной матери по душе пришелся. И главное – всё бесплатно. Появились у моего одноклассника реальные перспективы на заказы со стороны по электротехнической части. Финансовое благополучие забрезжило где-то рядом. Да только испортил ему всю малину день двадцать седьмого октября. День как день, ничего особенного. Таких дней осенью много бывает, но именно в этот день температура воздуха в нашей деревне, вдруг, резко упала – с плюс пяти до минус десяти. Без предупреждения. Взяла и грохнулась с плюса да в минус, хотя вечером в новостях ничего подобного не обещали. Просчитался видно Валерка где-то, не учел коварство русской осени или с мощностью что-то напутал? Не знаю, только щелкнуло это «что-то» под утро в подполе его избы, и погас свет во всей близлежащей округе.

Нагрянувшие через два дня электрики из района, с помощью огромного опыта по электрической части да местных правдолюбов вычислили причину короткого замыкания и подали на Валерку в суд. И теперь уже второй год неверно оцененный современниками Кулибин каждый вечер у себя во дворе пилил ножовкой дрова и отдавал приличную часть своей заработной платы сторожа в кассу районных электрических сетей.

Я пострадал от его изобретателя неделю назад. Он пришел ко мне попросить в долг пачку сигарет, и, пока я её доставал из нижнего ящика комода, Валерке скорость нагрева воды в моем чайнике не понравилась. Отвертка, изолента да кусок медной проволоки у него всегда в кармане штанов болтались, и потому, когда я прибежал на кухню с табачным зельем в руке, мой чайник был уже крепко модернизирован. Кипятить воду он стал быстро. Здесь, врать не буду. А вот с другими электрическими приборами, видимо от великой гордости за свои стахановские успехи, дружить он вовсе перестал. Даже транзисторный приемник на дух не переносил. Включишь их вместе и всё. Труба электрическому току в моей хижине наступала мгновенно. Щёлк! И суши вёсла…

Извинившись перед чайником, я отключил электроплитку, установил предохранитель вновь в рабочее положение и стал готовить себе завтрак, соблюдая установленную чайником очередь. Благо торопиться мне сегодня было некуда. Выходной у меня. И не просто выходной, а выходной перед отпуском. С понедельника начинались две недели заслуженного отдыха. Вот радость-то! Такая радость, что со всеми поделиться хочется, даже с недожаренной яичницей.

Когда яичница дошла до состояния полуготовности, мне на ум опять пришли строки товарища Твардовского, книгу которого я очень люблю почитать, особенно на ночь. Правда, книги со стихами я всегда прячу под кроватью, опасаясь насмешек односельчан. Не недолюбливают у нас в деревне почему-то любителей изящной словесности. Они, видите ли, руками мало работают, а всё больше языком. А это нашим людям как-то не по душе. Вот мне и приходится скрывать от людей эту свою слабость. Много чего я помню наизусть, но всегда именно это творение знаменитого поэта лезет мне в голову при жарке яиц. Работаю я на птицефабрике, вот и представьте, как часто повторяю я про себя, хотя и без особых выражений:

“Эх, яичница! Закуски

Нет полезней и прочней,

Полагается по-русски

Выпить чарку перед ней”.

Про чарку, это я так – к слову красивому. Пить по утрам не то что не люблю, а просто ненавижу. И не только по утрам не люблю я этого дела, но куда в наше время от стакана укроешься. Не знаю как в других населенных пунктах, а в нашем же – ни одного такого укрытия нет. Тем более для меня. Безотказный я. Безотказный и не всегда везучий. И сегодня я себе этой мудрой присказкой о полезной закуске, будто накаркал. Только я вилку о чистый край своей повседневной кофты потер, чтобы яичницы откушать, как слышу, что в дверь часто застучали.

“Кого там еще черт принес? – думаю, шагнув к порогу. – Вроде, у меня все дома…”

Сегодня рогатый искуситель привел к моему чуть подгнившему порогу Леху. Друга моего армейского. Кого уж я никак не ожидал увидеть хмурым осенним утром возле своего крыльца, так это его. С Лехой мы не виделись уж, поди, лет шесть или семь и, вдруг….

Румяный Леха чуть было не задушил меня в своих крепких объятьях. От тех объятий друга ребра мои затрещали самым натуральным образом. Вот что столичные харчи с людьми творят. Шесть лет назад, когда мы с Лехой вместе проходили службу в батальоне аэродромного обслуживания, он подтянуться на турнике больше трех раз не всегда мог, а тут вон какая крепость в теле его. Богатырь!

После дежурных слов о жизни Леха важно выставил на рыжую скатерть, моего совершенно круглого стола, пузырь дорогой водки емкостью в три четверти литра, не совсем круглый кружок колбасы, шмат сала и еще что-то мелко порезанное в пакете. Я ко всему этому столичному добавил блюдо квашеной капусты, пять солёных огурцов, пол тарелки вчерашней каши и бухнул на горячую сковороду ещё четыре яйца. Гулять – так гулять!

Пока жарились яйца второго призыва, мы с Лехой выпили под колбасу. Потом вмазали под столичное сало, а затем я начисто позабыл о части своих нерушимых принципов, благо их у меня было всего ничего: не убий да не пей по утрам. Хотел еще добавить не «не укради», но язык чего-то засмущался. Работая на таком месте, как я, да еще при такой зарплате, с этим принципом никак не получалось сдружиться. А, стало быть, при такой ситуации и двумя принципами ограничиться пока можно. У некоторых и того нет…

Не успели мы съесть и половину яичницы, а бутылка внезапно закончилась. Я рванулся к порогу, чтоб восполнить потерю, но Леха поймал меня за штаны и свободной рукой и выставил на стол еще один пузырь.

В избе стало тепло. Так тепло, что мой товарищ соизволил наконец-то снять меховую куртку. Он повесил свою верхнюю одежду на кривой ржавый гвоздь в перегородке серо-салатового цвета и, повелев налить мне еще по одной, поведал, что забрел он в нашу деревню не просто так, а по делу.

Глава 2

О деле Леха начал говорить степенно и издалека.

– Я вначале ведь, как в столицу приехал, так сразу на рынок овощной охранником устроился, – ведал мой друг свою историю карьерного роста. – Молодой был. Глупый… Наливай по малехо. Настоящий лох, короче, а иначе бы стал разве сопли морозить возле этих идиотов, торгующих картошкой да капустой квашенной? Деревня! Куда не глянь – темень и невежество. К фруктовому ряду меня не допускали. Так и сказали, что вот, мол, твоя картошка с капустой, их и охраняй, а чтоб дальше куда – то ни-ни. Конечно, и в моем ряду тоже можно было бабок срубить, если по-умному. Можно. Но по-умному рядом со мной уже правильные пацаны работали, которые фишку на раз секли. У них здесь так всё схвачено было, что я никогда слева больше пяти сотен в неделю и не брал. Смех. А настоящему человеку чего надо? Бабок побольше срубить да пожить в свое удовольствие. В овощном же ряду да при тех порядках какие бабки? Тьфу, вспомнить противно. Да еще тут как-то раз нарвался я на шестерку бригадира тамошнего. Из-за какой-то паршивой сотни он на меня баллон катанул. С ним кореша его были, тоже пацаны, хуже некуда. Моментом мне два зуба ухайдакали. Короче, ушел я с рынка и пристроился по объявлению в культурно-развлекательном центре. Вот уж, Андрюха, где я артистов повидал от души. Сотни две или даже, наверное, больше. Точно больше, не вру. А жмоты они все! И козлы, как один. По телевизору только их глянец показывают, а я уж всю изнанку высмотрел. От и до… Наливай. Я один раз даже, знаешь, чьи трусы в раздевалке нашел?

– Чьи? – переспросил я Леху, силясь показать себя вежливым человеком. И тут он мне назвал фамилию столь известного гражданина нашей страны, что я мгновенно стал гордиться своим другом искренне и на порядок больше. Это же каждому дано – такое исподнее в руках подержать…

– Короче, – гордо расправив плечи, продолжил свое повествование мой удачливый товарищ, – трусы, как трусы: белые с легкой желтизной естественной. Я-то схватить их сразу чуть побрезговал, а вот напарник мой не растерялся, выхватил их у меня почти из-под носа и толкнул фанатке одной за приличное бабло. Но, это так, случай. Больше эти козлы в раздевалках ничего не оставляли. Я же тебе говорю, что жмоты! Короче, навару – ноль! В этом центре одно хорошо было – зимой тепло, а в остальном – фуфло сплошное. Я уж оттуда хотел слинять в другой центр – в центр торгового самообслуживания, чтоб о пропитании особо не думать, но тут свела меня судьба с Архипычем. Вот человек, доложу я тебе. Всё на раз сечет. Голова! Он тогда в центре нашем с аттракционами психическими выступал, но уже дело свое начинал. Три ларька у вокзала открыл и всякие прочие нужные заведения. Особенно хорошее подспорье от платного туалета ему обломилось. Прелесть, а не подспорье. Потом, экономически себя подтянув, решил Архипыч, не оставляя психологической практики, замахнуться на политику. Как-то раз я помогал ему радикулитчика изображать, так вот он мне после представления и говорит… Наливай…

– Чего, наливай? – на этот раз не совсем понял я суть повествования.

– Водку, чего еще? – часто заморгал в мою сторону белесыми ресницами Леха, и, опрокинув в себя очередную дозу горячительного напитка, продолжил рассказ. – Значит, отозвал он меня в сторону и стал наставлять ни путь истинный. Чего ты, дескать, Алексей прозябаешь в этой дебильной охранной фирме. Айда в политику!

– Так уж и «айда»? – начал я немного сомневаться в правдивости Лехиной повести. – Леха, какой из тебя политик? Ты же в армии только до ефрейтора дослужиться смог, и то по ошибке штабного писаря, а туда же – в политику. Смех мне на тебя! Хватит мне лапшу на уши вешать…

– Ой, дурак ты, Андрюха, после таких слов, – подбирая коркой черного хлеба яичницу из сковороды, степенно молвил мой столичный товарищ, – здесь не армия. Здесь любой ефрейтор, ежели себя по-умному поведет, так приподняться сможет, что на той высоте его лычка ефрейторская лампасом генеральским блеснет. Да что там генеральским? Выше бери. Мне ведь Архипыч всё на раз расписал. До последней подробности. Крылья, понимаешь, после общения с ним у меня выросли. Выросли и расправились в все стороны. Поумнел я, брат, здорово поумнел после разговоров тех. И говорить он меня тогда тоже по-умному научил. А говорить в нашем политическом деле, ой как дорогого стоит. В политике главное с языком дружить, а на остальное плевать можно. Все ведь кругом идиоты! Так прямо мне Архипыч и сказал, что вокруг нас дебил на дебиле, да еще дебилы этих дебилов погоняют. Вот человек! Что не скажет – всё в точку да в пах! Ты бы видел, как он психические опыты над людьми творит. Закачаешься. Он и меня кое-чему обучил. После тебе покажу. Сейчас не до этого. Короче, приехал я в вашу глушь не просто, чтоб прокатиться да на тебя придурка посмотреть, а по делу. И по делу политическому. Наливай.

– Да, ну?! – как-то не особо уважительно вырвалось вдруг у меня. – Так уж и по политическому?

– Вот тебе и «ну», – хлопнул Леха ладонью по столу. – Отделение партии нашей в вашем гнилом городишке создавать будем.

– Какой партии?

– «Соколы правды». Есть такая партия!

– Где есть? – покосился я недоверчиво в сторону телевизора.

– Пока у нас офис только в столице, возле кольцевой автодороги, но Архипыч заслал партийцев по малым городам, чтоб отсюда, с периферии разом грянуть на всю политику так, чтоб ей пусто стало! Чтоб ни дна ей, ни покрышки! Деревню на бой правый поднимать будем! У меня задача номер один – создать в вашей глуши региональный центр и собрать под свое крыло (это так Архипыч велел) не менее тысячи членов. Понял?

– Да где ж ты столько найдешь? – заржал вдруг я, разливая остатки второго пузыря. – У нас тут бабы в основном живут.

– Деревня! – махнул на меня рукой, мой политически подкованный товарищ. – У тебя всё ля-ля с тополями да шуточки на уме! Чего ты в политике понимаешь? Таких городков, как ваш, в России тысячи и если в каждом по тысяче наших будет, то это знаешь, сколько будет? Сто миллионов, а может и больше. И мы с Архипычем своего добьемся. Тебе, кстати сказать, я партийный билет уже выписал. Один есть, а дальше покатится. Гадом буду, что всё не по-нашему пойдет. И местное управление под себя подомнем, и туалет платный на вашем вокзале откроем! Прибыльное дело и народу польза. Всё сделаем! Деньги у нас на это имеются!

Леха хвастливо швырнул на стол две не очень плотные пачки сторублевых купюр и тут в дверь моего крыльца опять кто-то часто застучал.

Глава 3

Я выглянул в окно и узрел не совсем трезвым оком своим, что на скрипучих ступеньках крыльца стоит улыбающаяся соседка из дома напротив – тетя Дуся. Тетя Дуся так счастливо скалила прорехи своего немолодого рта, что я тут же икнул от какого-то нехорошего предчувствия. Икнул и побежал в сени, чтоб распахнуть двери перед будущей тещей. То, что тетя Дуся будет моей тещей, я уже почти не сомневался. С её дочерью Любкой всё у нас шло в эту сторону, и все барьеры, кроме отдела регистрации актов гражданского состояния, мы успешно преодолели. Теперь только вопрос времени оставался. Правда, не все было гладко и на нашей любовной тропиночке. Я-то, лично, хоть сейчас бы с Любкой зарегистрировался, ужас, как одному жить надоело, тепла с уютом хочется, а вот невеста моя малость артачилась. Профессия ей моя очень уж не по душе.

Вот был бы ты коммерсантом каким-нибудь или пацаном реальным, – уже не раз повторяла мне моя Любовь, – так я бы за тебя без разговора пошла, а за тракториста с птицефабрики как-то стремно мне замуж выходить. Сам знаешь – как смесь мазута с птичьим навозом нехорошо пахнет. Мне здесь крепко подумать надо, а пока давай так поживем.

Хотя мне Любка и нравилась, но сменить профессию в угоду её желаниям я основательно побаивался. Да и если правду-матку рубануть от души самой, то какой из меня коммерсант? У нас в районе нет такой продавщицы, которая бы слегка не нагрела своих рук о мою заработанную тяжким трудом копейку. Любят мне эти бесстыжие торговки сдачи мне недодать или товар по завышенной цене втюхать. Вон вчера, например, прихожу в придорожный магазин, чтоб пачку сигарет взять, даю продавщице копейка в копейку, как на ценнике её написано, так она с меня еще рубль требует, дескать, ценник не успела из-за великой занятости переписать. А самое интересное, что эту историю про ценник она мне только за текущий месяц уже третий раз рассказывает. Слово в слово. Копейка в копейку. Рассказывает и не краснеет. Я же в ответ – молчок. Рубль из штанов достаю и молчок. Вот такой из меня коммерсант. От меня барыша – меньше медного гроша. Всё это промелькнуло в сознании моем буквально за мгновение. Пока я бежал открывать дверь, оно все и промелькнуло.

– Бухаете? – еще шире раскрыла свой, изрядно поредевший от нелегкой жизни рот соседка. – Любку позови…

– Какую Любку? – опешил я слегка от такого спроса и пожалел, что выбежал открывать тете Дусе дверь в одних носках. На улице был давно уж не май месяц – это я ещё утром осознал, но от радости, что встретил старинного товарища, малость расслабился.

– Ладно, ладно, – замахала ладошкой будущая теща, – неужели я не пойму, сама же молодая была. Позови Любу. Спросить мне у неё надо кое-чего. Я же всё понимаю – дело молодое…

– Так как же я тебе, тетя Дуся, позову Любу, если со вчерашнего вечера её не видел? – отчаянно шевеля замерзающими пальцами, стал противиться желаниям настырной соседки.