Страхи страшные

Войско мятежников разбили в пух и прах ещё зимой. Самозванцу отсекли голову, тьму злодеев побили на поле брани, ещё больше взяли в полон да повесили вдоль дорог, но кое-где мятежники попрятались по лесам. К лету они опять принялись разбойничать. Прижать безобразников к ногтю послали гусарский полк. Полк остановился гарнизоном в городе К., а «летучие» отряды его каждое утро отправлялись на поиски недобитых бунтовщиков. Один из таких отрядов вышел на след разбойной ватаги и гнался теперь за злодеями по дороге, которая: то уходила в лес, то тянулась по высокому берегу реки. Как раз на берегу, гусары и увидели разбойников – те шли по широкому заливному лугу.

– Теперь мы их не упустим! – закричал командовавший отрядом майор, выхватывая из ножен саблю. – Вперёд, гусары!

Всадники пришпорили лошадей, и те помчали, вминая копытами в сырую чёрную землю молодую зелёную траву и ярко-желтые цветы одуванчиков. Разбойники заметили погоню и побежали к кустам, до которых было саженей пятьдесят. А гусары – всё ближе и ближе! Но разбойники тоже не лыком шиты: у них – и нога лёгкая, и жить хочется! Шестеро татей успели добежать до кустов, а вот двое… Баба с большим свёртком в руках и хромой старик с мешком – отстали. Баб гусары не бьют, а на старика казак Хряпов нацелился. Ещё шагов за десять он вскинул саблю, намереваясь одним мощным ударом срубить мятежнику голову. И срубил бы, но тут из кустов грохнул выстрел. Тяжелая свинцовая пуля попала Хряпову в шею, а потому и не успел он исполнить злого желания своего. Кровь крупными брызгами разлетелась из пробитой артерии, рука казака ослабла, сабля упала на землю, а следом за ней свалилось и ещё дёргающееся в агонии тело. Вслед за первым, прогремели ещё два выстрела. Одного гусара пуля ударила в грудь, под другим была ранена лошадь. Всадники отвернули от кустов, поскакали назад по широкой дуге, чтобы перестроиться для новой атаки. Чудом избежавший смерти старик споткнулся и до кустов полз уже на карачках, волоча за собой тяжёлый мешок.

Атаковать в конном строю густые заросли бессмысленно, и майор приказал подчинённым спешиться. Самый молодой боец отвёл лошадей подальше, чтобы не зацепила их шальная пуля. Другие же гусары, числом осьнадцать человек, сжимая в руках пехотные мушкетоны, побежали к кустам. Бежали до тех пор, пока из кустов опять не начали стрелять. Пришлось гусарам залечь да ответить огнём на огонь. Было видно, что разбойники в военном деле – не новички, они не били сразу из ружей залпом, а палили по очереди, давая тем самым возможность сообщникам своим перезарядить оружие. Ещё одного гусара ранили. Он громко закричал и неуклюже боком пополз назад, оставляя на траве капли крови.

– Не пали порох впустую! – кричал майор, перезаряжая мушкетон. – По дыму бей! По дыму!

После каждого выстрела, из кустов поднимались клубы дыма, вот по этому дыму и приказывал бить майор. Стреляли гусары залпами по четыре-пять мушкетона разом. Картечь с визгом врезалась в заросли, срубая там молоденькие побеги, обдирая кору и с хищным хрустом вгрызаясь в древесную плоть. Одни стреляли, другие заряжали. После второго залпа из кустов послышался громкий крик, а потом вой, преходящий в жалобный стон. Ещё один залп! И ещё! В зарослях опять кто-то закричал, потом затрещали кусты – разбойники побежали со своих позиций. Майор приказал прекратить стрельбу. Стало тихо, только из кустов раздавались стоны раненого и детский плач.

– Баба-то, кажись, с ребятёнком была, – тихо сказал вахмистр Забабахин. – Господь миловал, не попали по нему…

– Вперёд! – крикнул майор, одарив Забабахина недобрым взглядом.

Только побежали, из кустов огрызнулся мушкет, и пуля угодила в живот Забабахину. Вахмистр выпрямился, замер на мгновение, потом согнулся и схватился руками за тёмное пятно, которое медленно расползалось по серой ткани.

– Ой, ой, ой! Больно-то как! – застонал раненый, вставая на колени. – Господи, за что же меня!

Гусары после выстрела упали на землю, но майор опять закричал:

– Вперёд! Он один! Зарядить быстро не успеет!

В кустах они нашли двоих – убитыми и троих – ранеными. Раненых добили и побежали дальше. Кусты скоро кончились, гусары вышли на зады небольшой деревеньки. К серому покосившемуся сараю ковылял хромой старик с мешком на плече. До порога ему оставалось не больше двух шагов. По старику ударили сразу из всех мушкетонов. Выместили на несчастном злобу за погибших товарищей и за своё лежание на земле под свистящими пулями. До старика было всего-то шагов двадцать, а потому почти все попали в цель. Но старик оказался на удивление живучим, он умер не сразу, а успел переползти через порог сарая.

Когда майор с поручиком подошли к сараю, старик уже кончился. Он лежал на спине, а остекленевшие глаза его уставились в дырявую крышу сарая. К груди убитый прижимал окровавленный мешок.

– Коровин! – позвал майор вестового. – Посмотри, чего у него в мешке.

Коровин схватил мешок, открыл его и вынул большую икону, а ещё две остались в мешке.

Ух, ты! – взял икону из рук вестового поручик. – Псоголовец! Видел я мельком в детстве у кого-то такую, но так близко вижу впервые!

– Брось эту гадость, поручик! – скривился майор. – Это раскольников икона. Вон: и морда пёсья, и пальцы двуеперстием сложены. Грех такую дрянь в руках держать…

– И никакая это не дрянь, а старинная икона, история, так сказать, – усмехнулся поручик, разглядывая необычный образ мученика Христофора. – Это же образ мученика. И написано хорошо – смотрите, какие яркие краски. У меня кузен в университете учится и всякими старинными диковинками интересуется. Ему отдам… Коровин, найди чистый мешок и переложи туда иконы

– Как хочешь, – махнул рукой майор. – Только в доме эту гадость не ставьте, ей место в нужнике…

– Поймали! – закричали в кустарнике гусары. – Бунтовщика поймали!

К майору подвели молодого мужика. Пленённый тать был пострижен «по горшок», с окладистой русой бородой, а одет он в широкую серую рубаху и рыжие порты. Смотрел мужик на всех исподлобья, а глаза у него, хотя и маленькие, но сверкали – как у волка из западни. Майор стал спрашивать пленника о разбойной ватаге, но тот – словно язык проглотил. Майор велел отправить упрямца в городскую тюрьму, а сам пошёл к местному кладбищу, где хоронили убитых гусар. Поручик пошагал рядом с командиром, но скоро, обнаружив потерю перчатки, вернулся к сараю.

В сарае на коленях перед трупом старика стоял Коровин.

– Ты чего тут делаешь? – крикнул поручик.

Коровин резко обернулся и спрятал правую руку за спину.

– А ну, покажи чего там у тебя? – приказал поручик.

Вестовой поморщился и раскрыл ладонь. На ладони лежал перстень. Перстень был грязный, однако на некогда белой эмали явственно проглядывали буквы «СФ». Поручик хотел взять перстень, чтоб получше его рассмотреть, но тут взгляд его упал на руку убитого старика, рядом с морщинистой ладонью валялся отрезанный палец. Поручика чуть не стошнило, он быстро развернулся и вышел из сарая…

Николая Семёновича Оболина разбудили деревенские петухи. Помещик посидел на кровати, широко зевнул, прикрывая ладонью рот, потянулся и побрёл к окну. Усадьбу Оболины построили на пригорке, а потому из барских покоев со второго этажа видна почесть вся округа. Николай Семёнович открыл окно и полной грудью вдохнул утреннюю свежесть, какой особую приятность придавал запах цветущей сирени. Кусты сирени Николай Семёнович привёз из далёкого города Яссы, где состоял при охране графа Безбородко, как раз в год своей женитьбы на Ольге Давыдовне. За десять с лишком лет кусты прижились и разрослись так, что садовник иной раз и проклинал их за неимоверную ползучесть корней. Вдоволь налюбовавшись пышными шапками цветов, усыпанных блёстками сияющей под лучами яркого солнца росы, Николай Семёнович перевёл взор на чуть подёрнутое туманом зеркало речной глади, потом глянул на луг, куда степенно выходило стадо коров. Покой и благодать повсюду. Оболин два года назад оставил службу и поселился в деревне. Первые полгода он места не находил в сельской тишине, а потом привык и теперь, как сказывал поэт: на мягкую траву воссел, и арфы тихими струнами приятность сельской жизни пел. Где-то в бледной небесной синеве запел и жаворонок.

«Вот, ведь, птица небесная, – подумал Николай Семёнович, тщетно пытаясь разглядеть в небе певца, – не сеет, не жнёт, а празднику радуется.

Сегодня праздник – День Святой Троицы. И мысли Николая Семёновича как-то разом перескочили с благодатного любования природой на предпраздничные хлопоты.

« Для поездки в храм на утреннюю службу двух колясок, пожалуй, мало будет, – размышлял Оболин, отходя от окна. – Мы с детьми, сестрицы: Аграфена с Марфой, гувернёр с гувернанткой и Викентий с товарищем…»

Сын кузена Василия – студент медицинского факультета Викентий приехал вчера погостить вместе с товарищем своим – Савелием Фроловым. Фролов как-то сразу не приглянулся Оболину. На вид он не так уж и молод, видно, из тех – кого называют «вечным студентом»: угрюмый, молчаливый и взгляд полон презрения ко всему роду людскому, к тому же, и выпить – ой как не дурак. Не хотелось бы таких особ дома принимать, но гостя за порог гнать – это грех великий. «Пусть гостит, коли есть у него такое хотение, только потом попрошу Викентия, чтоб с такими друзьями сюда не приезжал».

«На поварню надо сходить, – продолжил думы свои Оболин, – пусть над обедом постараются. Нельзя перед новыми соседями при первом знакомстве опростоволоситься…»

В соседнюю деревню приехал новый барин Илья Ильич Янин, и Николай Семёнович послал ему записку с приглашением на праздничный обед. Сосед обещался непременно быть. Оболин сходил на двор, умылся и опять подошёл к окну. Хотел ещё малую толику полюбоваться красотами окрестностей, но получилось иначе. Прямо под окнами с охапкой берёзовых веток стоял Михей Петров и не сводил глаз с окон барских покоев. Только заметив в окне Николая Семеновича, мужик пошёл к воротам, которые дворовые девушки украшали ветками берёзы да разноцветными лентами. Михей жил в поместье Оболина со Светлого Воскресения. За него просил старенький садовник Афанасий – на редкость трудолюбивый и добросовестный человек, который был на хорошем счету ещё у деда Николая Семёновича. Афанасий сказал, что Михей его внучатый племянник и попросил разрешения, чтоб тот пожил лето в усадьбе. В честь праздника уважил Оболин старика, правда, потом покаялся, уж очень странным показался ему этот Михей. Лицо у него страшное, будто рассечённое надвое лиловым шрамом и одного глаза нет, к тому же часто бродил Михей по усадьбе и всё чего-то высматривал. Но прогнать Михея прочь – рука не поднималась, не хотел Николай Семёнович старого садовника обижать, уж больно тот слёзно просил за родственника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.